Изумрудная верность

Кому-то дарят на Новый Год пони, кому-то котят, кому-то щенят или хомяков. Но я в этом году, видимо, была очень хорошей девочкой, так что мне судьба подогнала кое-что покруче, побольше и помассивнее. Мне на Новый Год дорогой Дед Мороз, — или Санта-Клаус, учитывая, где я нахожусь, — подарил целого Эдварда Каллена. Немного бракованного, правда: по уровню интеллекта он, видимо, не сильно отличался от перечисленных выше котят-щенят-хомяков. Ничем иным я его поступок объяснить не могла. Порвал на себе одежду, вышел под солнышко сверкать перед толпой немецко туристо — ну надо же, как неожиданно! А я-то думала, что Майер преувеличивала его склонность к драматизированию. Потому что поверить, будто столетний вампир красиво разденется и выйдет под солнечные лучи из-за душевной травмы, — которую он учинил самостоятельно, будучи сам себе злобным Буратино, — у меня не получалось. Казалось, что раздевание Эдварда в Вольтерре — не больше чем вымысел для красивой сказки. Пока Белла, как настоящая Мэри Сью, бежала через площадь, толпу и фонтан, Эдвард, внезапно потерявший в романе мозг, просто красиво должен был сверкать и страдать. Кстати говоря, я считаю, что у Паттинсона отлично вышло передать этот ублюдский момент. Роберт вообще был хорош как актёр, хотя и свою эдвардову роль ненавидел всеми фибрами души, насколько я поняла. Но это уже неважно. В общем, учитывая, что мой Мистер Меланхолия казался как-то поумнее хомячка и канонного Эдварда, я никак не могла ожидать, что книжно-киношная сцена повторится. Да, были изменения: никакого фонтана, никакого праздника в честь Святого Маркуса, никакой драмы с беготнёй через площадь. Вместо Святого Маркуса у нас был Маркус обычный, вместо фонтана, видимо, выступали облака на небе. А что, тоже ведь вода. Мужиков в красных одеждах заменили туристы в сандалиях и носках. Зато пафоса Эдвард добрал по самое не балуйся, куда там канону. Королева драмы, мать его! Я злилась на Эдварда так, как раньше могла злиться только на себя. У меня просто в голове не умещалось, что он натворил то, что он натворил; сразу вспоминались мои слова, сказанные Каллену после провала мистера Роуда: не буду я тебе, Эдвард, говорить о возможном будущем, потому что тогда ты повторишь ошибки, которые ты можешь не совершить!.. Или я не на пороге клиники это сказала. Неважно, короче. Главное, что сказала — в этом у меня сомнений не было. И я оказалась права на все тысячу процентов, мать его дери! Потому что Эдвард, — вроде как, — не повторял ошибок из первой книги, но зато знатно облажался во временной линии событий второй. Вольтури, м-м-мать их. Разделся он. Внимание привлечь хотел или что? Было у меня предположение, что Каллен таким неожиданным стриптизом не то чтобы внимание привлекал, а скорее заставлял Вольтури отреагировать на него. Типа, просто вампира могли и проигнорировать: ну мало ли кто припёрся в Вольтерру, в самом деле. Тут вообще куча туристов была; может, Каллен тоже тут залётная птица, а не по какому-то крайне важному беллзовому вопросу. А теперь Эдвард вроде как преступал закон, установленный Вольтури. Чуть было не спалившись перед кучкой немцев, он, похоже, заставлял Правителей кусякул реагировать. Потому что, не сделай они в ответ хоть что-то, с этого дебила сталось бы просто уйти в странствие отшельником, чтобы нести кочующим вампирам весть: Вольтури совсем потерялись на дороге жизни. Можно устраивать беспредел! С другой стороны, вышла та же фигня, что и в каноне: Эдвард показал намерение спалить свои сияющие сосочки, однако до реализации дело не дошло. Я видела, как что-то дёрнуло Каллена обратно в темноту проулка; правда, Маркус так спешно унёс меня с места происшествия, что я так и не поняла, кому же мне быть благодарной. Феликс был рядом с нами, так что вряд ли он. А так спасителем придурка-Каллена мог быть кто угодно из вампиров. Не удивлюсь, если за сохранение сверкающей тайны таинственному спасителю ещё и премию выпишут. Четвёртой отрицательной, да. Итак, Эдвард показал, что он хочет стать преступником. Однако по воле судьбы, — канона, удачи, провидения, — он всё-таки не стал им, и инкогнито кровососов осталось под защитой. Значит, Каллена не убьют… по крайней мере, я на это надеялась: как я тогда буду смотреть в глаза Карлайла, спрашивается? Воскрешать же Эдварда — дело такое. Говорят, что зомби не очень умные; а Мистер Меланхолия и без того показал, что мозгов у него в черепушке, как у крабика. Ладно, это я просто злюсь. В общем, по моим прикидкам, Эдварда могли оставить в Вольтерре. А могли нахлобучить и отправить восвояси, выписав не только люлей, но и сто первое китайское предупреждение не баловаться. Всё-таки Аро и Кайус любили Карлайла и, как я поняла, многое ему спускали с рук; более того, он, насколько я узнала, до сих пор с какого-то хрена числился одним из Правителей Вольтерры, хотя здесь и не присутствовал. Может, с документами лажа — если вампиры ведут документы, конечно. Или ещё что; я не разбиралась и не собиралась разбираться. Хотят — пускай считают Карлайла хоть вторым воплощением Спасителя. Главное что докторский авторитет мог спасти задницу его несомненно красивого, но не очень умного сына. Маркус проводил меня в мои комнаты и оставил тут с наказом никуда не ходить и ничего не делать. Дверь мне не закрыли, однако я, дабы не усугублять ситуацию, решила в кои-то веки послушаться мудрого совета и носа не высовывать наружу. Может, моё хорошее поведение будет той рисинкой, благодаря которой чаша весов склонится в хорошую для жизни Эдварда сторону. Нарезая круги по комнате, как зверь в клетке, я напряжённо думала. Чем бы мне помочь Эдварду, в самом деле… не выходя из обозначенных границ и используя только тот скарб, который у меня был под рукой. Я подошла к своим ведьмовским штучкам, которые мне удалось выторговать у Аро. Вот странный человек: свечки, ножи и травы он мне выдал без проблем, а кофемашинку зажилил. Будто в ней опасности было больше, чем в стальных лезвиях или огне! Нет, вообще-то, тут я немного погорячилась. Кофемашинка у меня была… целую неделю. А потом я решила ей воспользоваться, и внезапно оказалось, что она не работает. Вот я удивилась-то тогда! Да ещё так неприятно. Я выбрала несколько свечей. Хотела сначала семь, потом отложила две, потом ещё две. Вроде бы, семёрка — счастливое число. С пятёркой что-то тоже было связано, но семёрка всё равно казалась мне сильнее. Удача… Мне было до жутиков стрёмно касаться темы везения: всё, что я о нём знала, так это то, что ресурс это конечный. У меня не было Талисмана Удачи, как у Маринетт Дюпэн-Чен, так что я могла рассчитывать только на два «хранилища» этой нематериальной штуки: на собственное и на эдвардово. Однако, если бы я зачерпнула оттуда хоть капельку, то потом этой капельки могло не хватить… в решающий момент. Мелькнула у меня поганая мыслишка использовать удачу Маркуса. Я умела работать, «заимствуя» силу, здоровье и всё прочее у других людей, которые мне не нравились. Ничего сложного в этом нет, на самом деле. Немного умения, немного знаний, немного наглости. Но… ахимса. Проще говоря, принцип «не навреди». Я с малых лет задумывалась о том, как бы мне существовать в мире, принося ему и окружающим минимум страданий; кришнаизм, буддизм и их принципы, о которых я узнала лет в пять, хорошо встроились в мою систему ценностей. Как сейчас я помнила сериал про Будду и его путь. От весёлого праздного принца Сиддхарты до просветлённого, отринувшего страдания… В общем, если была возможность, я не тыкала ни в кого ничем. Никому не мешала. И терпела… довольно долго; может быть, даже слишком долго, потому что терпения у меня всегда было много. Чтобы переполнить эту чашу, надо или сразу мне жёстко не понравиться, — как вышло с Рене, к примеру, — или очень упорно гадить мне во всех сферах жизни. Маркус… пока не перешёл эту черту, стоит признать. Я понимала, что с головой у него не всё в порядке; также я только недавно уверилась в том, что он не сам «сошёл с ума», а ему помогли. Дидим и её предположительное ментальное влияние прошлись по разуму мужчины, как бетоноукладчиком: что выжило, то выжило. Из-за сумасшествия терпения по отношению к Маркусу у меня было ещё больше, чем обычно. И я не чувствовала, что я… что я вправе как-то его серьёзно задевать, что ли. Жизнь по нему и так уже проехалась — куда мне-то ещё добавлять, спрашивается? А в магии ведь как: если есть хоть малейшие сомнения, то они по итогу ударят в тебя. Я не собиралась идти против собственного мироощущения и всё ещё лелеяла надежду, что смогу обойтись малой кровью, дабы выбраться из неприятной ситуации с моим заключением в Вольтерре. Ведь, по факту, что я теряла? Время. Время с Чарли; казалось мне, что после моего вампирьего обращения я буду минуты с отцом вспоминать с огромной нежностью и тоской, потому что Чарли вряд ли согласится разделить со мной вечность. Ещё я теряла свою ментальную стабильность… но это тоже дело поправимое. Да и, говоря откровенно, с тем, что я переживала раньше… фигня это всё. Здесь ни бандитов нет, ни откровенного запугивания на постоянке. А я в страхе прожила долгие три года своей жизни, когда приходилось думать над каждым словом, взвешивать любое решение и постоянно переживать, не сделала ли я что-то «неправильно». Не будет ли от этого «неправильно» последствий? Короче говоря, по сравнению с неприятными людьми в моём прошлом, Маркус был тем ещё лапочкой. По крайней мере, я могла более или менее предсказать, что у него на уме. Он был сумасшедшим, конечно, но с фиксацией на одной идее. И это, с одной стороны, облегчало мне понимание, как работают винтики в голове у вампира; с другой, вот таких маньяков хрен ты переубедишь хоть в чём-то. Безвыходный случай. Разве что на плаху, а потом в костёр — тогда, как мне казалось, Маркус мог бы излечиться от своей идеи найти перерождение Дидим. Которая, вроде как, всё ещё была жива, здравствовала и творила непонятно что… я тут, прежде чем Маркус ушёл от меня, задала ему уточняющий вопрос: — Слушай… Дидим что умела? Какие у неё были способности? — Ты про дар? — сразу понял меня мужчина. — У тебя был прекрасный дар, Campanula. — У Дидим, — почти привычно поправила я его. Маркус улыбнулся, взял мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Играясь, он слегка царапнул кожу клыками. Ранка была маленькой, тело у меня оказалось жадным, так что крови вышло совсем немного. Но её Маркус слизал, как драгоценнейшую Амброзию. — У твоего прошлого воплощения, милая моя, была прекрасная способность помимо большой ведьмовской силы. В прошлом ты могла любого сделать счастливым… однако сейчас я даже рад, что счастливым ты делаешь только меня. Как я ревновал каждый раз, когда ты использовала свои способности на ком-то другом! Он коротко и быстро обнял меня, после чего предупредил, чтобы я не выходила, и ушёл сам. Ранки у меня на руке не было, кстати говоря. Учитывая, что глаза у Маркуса в момент слизывания крови полыхнули нехарактерным для вампиров зелёным, я уверилась в одном: Мужчина Не Моей Мечты колдовал. Или, по крайней мере, мог оперировать энергиями… хотя это те же яйца. только в профиль. Сам колдует, не сам… короче говоря, Маркус колдовал, но при этом использовал заимствованную силу, а не собственную. Но это всё ещё оставалось в области догадок, так что хрен с ним. Меня в моменте больше волновал Эдвард, чем подтвердившиеся догадки о личности наставницы Эмиля. С этим будем работать потом. Тем более, раз уж Мистер Меланхолия заявился сюда… Я отложила свечки, решив ещё подумать над тем, какой мне нужен ритуал. Как истребитель, выслеживающий врагов в лесах, я зашла на новый круг по комнате. Но почти сразу же остановилась: в углу под потолком, словно девочка из японского ужастика, забилась мертвячка. — Спускайся давай, — буркнула я, поморщившись. — Что за эквилибристика? Она не ответила. В отличие от японских девочек-монстров, — на ум мне почему-то приходили только плохонькие копии Садако из «Звонка», — волосы у мертвячки свисали упругими пружинками. Это несколько портило образ страхолюдины, говоря откровенно. Да и в целом, чего мне мертвячку бояться. Она, конечно, подкормилась за мой счёт, — потому что при общении с мертвецом, если ты не защищаешься, то автоматически делишься своей энергией; я не защищалась то ли из собственной самоуверенности, то ли из забывчивости, то ли из-за веры в хорошее, — но всё равно могла развеяться от соли, брошенной в лицо. Я это воспринимала примерно так: ты кидаешь соль, и человек, даже если он мёртвый, на тебя обижается. Вот и уходит на время, давая тебе прийти в себя и больше не творить дичь. — Ма-а-а-аркус, — прошептала-прошипела не-Дидим. — Да, да, Маркус, — я села на кровать и потёрла лицо. — Спускайся, кому говорю. Я с тобой с потолка говорить не буду. Мгновение — и она передо мной, так близко, что я чуть было не уткнулась девушке лбом в живот. Поморщившись, я выпрямилась и посмотрела на мертвячку снизу вверх. — Ну, что за причины такого поведения? — Маркус, — видимая часть лица мертвячки была белой, как её же платье, — он хочет с тобой… возлежать. Я фыркнула. — Не то чтобы эта «новость» была для меня новостью. Есть что посвежее? Да ты и сама знаешь, что он хотел это сде!.. Ещё мгновение — и я лежу на кровати, опрокинутая мертвячкой. Её руки на моей шее, однако девушка меня не душила. Вообще никакого дискомфорта не доставляла, кроме нахождения в странной позе. — Ты не будешь с ним. Не будешь!.. Я открыла было рот, но потом увидела, что глаз без зрачка наполняется слезами, так что только тяжело вздохнула. Легко откинув от себя руки мертвячки, я и её саму отодвинула в сторону. Девушка упала на кровать, отвернулась от меня, съёжилась в позу эмбриона и тихонько заплакала. Лёжа рядом с хныкающей мертвячкой, я подумала, что вот её-то судьбе точно не позавидуешь. По какой-то причине, — скорее из-за способа своего захоронения и ритуала погребения, — она не могла «слететь с катушек», как это происходило со временем с любым призраком. И вот так, век за веком, она снова и снова наблюдала за тем, как её драгоценный Маркус тащит к себе в постель девку за девкой. Не знаю, от чего мертвячка плакала больше: из-за своей ли боли, из-за мыслей про измену любимого или из-за жалости к нему же. Маркус ведь не по душевному блядству девок к себе таскал, а из-за проблем с головой. Которые устроила ему Дидим. Блядство — это у нас к Феликсу. Вот уж кто вообще не сомневается в собственном праве тыкать своей главной частью в сторону любой мало-мальски симпатичной мордашки или юбки. — Почему ты сразу не сказала, что ты не Дидим? — спросила я, когда хныканье рядом чуть подутихло. — Неужели никаких ассоциаций не возникло? Она, вроде как, вас с Маркусом разлучила в прошлом… насколько я поняла. Мертвячки рядом уже не было. Она стояла у стола с моим ведьмовским скарбом и смотрела на отложенные свечи. — Я не помню своего имени. И нет. Никаких… ассоциаций. Ничего. Тишина… мёртвая тишина. — С пафосом не перебарщивай, — поморщилась я. — Сейчас нагонишь тут атмосферы, а мне потом будут кошмары сниться. Миг — она рядом с кроватью, близко ко мне, на уровне. Стоит на коленях и подаётся вперёд, стараясь заглянуть в моё лицо. — Не надо. Не будь с ним. Умоляю тебя, ведьма, не надо быть с ним! — Вот ему это и скажи, — поморщилась я. — Он же сильный, заломает на раз-два. — Тогда… пожалуйста, пусти меня в своё тело в этот момент. — А, то есть, ты уже разрешения спрашиваешь? Я села. Мертвячка замерла в ожидании моего ответа. Мельком взглянув на неё, я махнула рукой, и выражение напряжённого ожидания ушло с лица девушки. Вообще, это был реально хороший способ, я и сама о нём думала. Не могу сказать, что я как-то очень сложно относилась к сексу… без любви или ненависти это был лишь физический акт, почему-то напоминаюший мне движение шестерёнок в механизме. Не знаю, с чего такие ассоциации, если честно. Маркус был мне неприятен, но не до ненависти. Его красота, впрочем, эту неприязнь сглаживала, так что получалось плюс-минус ровное отношение к мысли о сексе с ним. Однако Эдвард в нашем давнем разговоре верно подметил: секс без чувств… ну, такоЭ это «удовольствие». Не для нас с Мистером Меланхолией. Мы выше этого. Богема, все дела. С одной стороны, впустить не-Дидим в себя, если дело запахнет керосином — идея отличная. С другой, как бы проблем не было… всё-таки во время акта человек раскрывается, особенно женщина. Что может помешать мертвячке тупо выпнуть меня из тела, спрашивается?.. Хотя, ответ на это у меня есть: моя Покровительница. Пока я ей нужна в этом мире, хрен меня убьёшь — Сульпиция подтвердит. Значит, можно рискнуть. Тем более что всё-таки заниматься с Маркусом сексом не было пределом моих мечтаний, а как ещё можно откосить от этого, я не знала. Смешно, но у меня, кажется, закончились всякие отмазки! Традициооное «голова болит» явно не прокатит. Атас, товарищи! Ну и не то чтобы я была профессиональной «Динамо». У меня и отношений-то в жизни было всего две штуки, — с девочками, да, — и ещё одна нереализованная влюблённость — тут уже в мальчика. — Ладно, — я кивнула, мысленно перебирая в голове, что я могу сделать для защиты тела Беллы Свон. Пускай тело было и не моим, — хотя я уже почти-почти пообвыклась в нём! — терять его… или портить… в общем, жаба меня душила. Собственность Белз, идите лесом! — Чёрт, обряд! — я подскочила с кровати, когда в голове у меня сработал звоночек ассоциации. — Смойся куда-нибудь, я сейчас буду занята. Мертвячка без слов истаяла в воздухе, и спасибо ей за это большое. Я же вернулась к свечкам, теперь точно уверенная, что надо делать. Я не могла, — всё ещё, — заимствовать удачу у Маркуса, но это не значило, что я не могла попросить о хорошем исходе. Иногда можно не насильно навязывать своё видение мира, а нежно-ласково указать, как при разговоре в маршрутке: на остановке меня выпустите, пожалуйста! Конечно, делалось это через норн. В интернетах вообще много всяких ритуалов с ними или с их аналогами. Больше всего были популярны скандинавские норны, греческие мойры и, к моему удивлению, славянские Доля с Недолей. Я обычно обращалась к мойрам, хотя вроде как в основном использовала скандинавские атрибуты. Руны те же… но мойры — они мне как-то ближе были, что ли. И в этом я винила диснеевский мультик «Геркулес», где три бабульки с одним глазом на всех покорили моё сердце в самом детстве. Как они над Аидом-то стебались, любо-дорого посмотреть. «Лишь ми-и-инет восемна-адцать лет!..» Потом, в подростковости, я начала представлять мойр иначе. Даже имена их узнала. И как к ним обращаться, чтобы тебя услышали. Ничего сложного, на самом деле. Хватит трёх свечей и искреннего желания что-то поменять в своей судьбе. — Клото, Лахеис, Атропа… Перекручивая три свечки, я пыталась вспомнить свой давнишний стишок про мойр. Но в голове было пусто, и только имена прях крутились по кругу: Клото, Лахеис, Атропа. Клото, Лахеис, Атропа. Клото, Лахеис, Атропа. Решив не сопротивляться тому, что само идёт в руки, я просто расслабилась и позволила мыслям и рукам делать всё так, как делалось. Свечки зажглись сами, едва я установила их на блюдце; вот ради удобства с установкой стоило стать «активным» магом и поменять мировую прописку: раньше-то я бы намучилась. Оплавляешь низ свечек, а пока пытаешься их прилепить к нужному месту, воск уже успевает застыть. Или фитильчики оголяются, и в итоге у тебя двусторонние свечки, что жутко неудобно. Да ещё и длина свечей быстро сокращается. А ведь столько ритуалов, в которых нужно с одной свечкой несколько дней подряд работать… Повинуясь движению моей руки, блюдце со свечками поднялось в воздух. Оно проследовало за мной, когда я отошла на свободное пространство в комнате и опустилась на колени. Вот вам и летающая тарелка — в прямом смысле, гм. Ладненько, главное не удивляться. Но это я что теперь, практически Доктор Стрейндж?! Тарелочка дрогнула, и я собрала всю концентрацию, что только оставалась в теле. Пламя горело ярко; свечки на верхнем конце разошлись на три разных, хотя снизу и оставались единым столбиком. Воск не оплывал ни на миллиметр. Сквозь пламя свечей я видела три женских фигуры. Мир сконцентрировался на этих образах. Всё остальное словно выцвело, потеряло контраст цветов и фокус. Я не пыталась вглядываться в фигуры явившихся мойр, но и не давала им уйти от моего рассеянного взгляда. Тут ведь совсем как во сне: только немного расслабишься, и видение растворится быстрее, чем утренний туман. А если ты наоборот начнёшь излишне концентрироваться на происходящем, то транс лопнет, как мыльный пузырь. В этом и была сложность: нужно зависнуть посреди этого странного состояния, не позволяя лодочке собственного сознания слишком раскачиваться или, напротив, окончательно замереть. Мойры… были недовольны, судя по тому, что я чувствовала. Не мной и не моим желанием как-то облегчить возможную судьбу Эдварда: это-то, как оказалось, прях совершенно не интересовало. Моя безмолвная просьба сохранить жизнь и целостность дурному вампиру была удовлетворена походя. Ещё и мысли в голове у меня странные возникли: как я, при работе на свою Покровительницу, не могла понять, что этому вампиру за грань ещё совершенно не пора? Действительно. Прях волновало другое: кто-то, действующий в этом мире, не просто укрылся от их взгляда — этот «кто-то» также мешал им делать свою прямую работу. Пряжа жизней путалась; нитки секлись и обрывались, когда не надо; те, кто должен был здравствовать, страдал; наоборот тоже было. Выходило, что весь их труд шёл насмарку. Просто из-за одного выпавшего звена. И интуиция мне подсказывала, что всё сходится в один-единственный пучок. Дидим. Ненастоящая Campanula Маркуса. Это же она, верно? Она причина всего... этого? Верно, ответили мне мойры без единого слова. Помочь мне они никак не могли — по крайней мере, сейчас. Однако даже того, что в моей голове наконец всё связалось в один узел, было достаточно. Теперь у меня, получается, появилась цель: вырезать эту… Дидим из полотна прях. Но осторожно, чтобы не задело остальные ниточки. Разрозненные раньше знания и факты вставали на места одно за другим, образуя наконец полную картину происходящего. Я прикусила губу — не до крови, как любят писать для пафоса, но очень сильно, так, что синяк точно останется. Фигурки мойр размазались за огоньками свечи, и воск за считаные секунды оплыл прямо до блюдца, на котором и застыл разноцветной кляксой. Тарелочка, больше не поддерживаемая моей магией, рухнула на пол — и, естественно, разбилась о холодный камень. Я перевалилась с колен на бедро, чувствуя, насколько же затекли ноги. Да уж, вот вам и бабка Белла: немножечко посидела в неудобной позе, и организм сразу начал свой подлый путь предательства. Разминая затёкшие конечности, я думала — опять. Да уж, ну и денёк у меня… всё не по плану, получается. Вместо обычного разговора с Аро я чуть было не спалила древний собор. Вместо простой просьбы к мойрам получила не только уверения в безопасности Эдварда, — и не только Эдварда, хм; точнее мне не сказали, однако мойры знатно веселились, когда думали о ком-то ещё, — но ещё и полную наконец уверенность в правильности своих размышлений. Дидим — Покровительница Эмиля. Вампирша, обучившая его ритуалам. Клёны были нужны ей для её магии, как я поняла; подробностей я не знала, однако, судя по всему, это было что-то, связанное с душами… Или что-то другое, более простое и тупое. В конце концов, какой бы супер-пупер-мега-крутой Дидим ни была, она всё ещё оставалась человеком. Пускай и обращённым в вампира. Так что ничто человеческое ей чуждо не было… как я надеялась, гм. Мне бы хотелось, чтобы она чисто по-человечески тупила, если честно. Потому что сама мысль о том, что я, как бы, должна выступить против умной древней вампирши-психопатки со способностями к колдовству… скажем так, Белле в каноне повезло больше. Джеймс на фоне Дидим, — какой я её представила, исходя из всего узнанного ранее, — был таким невероятной лапочкой, что аж плакать хотелось. Ну, погонял он меня по лесу. Скушать хотел или поиграть, божечки. Прелесть же, если так подумать. Даже учитывая, что он для своих игрулек ещё и мальчишку из индейцев подключил; вот захват заложников я никогда не уважала, да. Дидим-то в любом случае пострашнее была. Хотя бы из-за своего почтенного возраста: три тысячи лет вампирше, как и Аро. Опыта там, наверное… И против неё мне надо будет что-то делать... Осталось только понять, что.