Изумрудная верность

И всё-таки, было что-то в карлайловом сыне особенное. Ведьма вышла из комнаты, — походка у Белз была лёгкой и прыгучей, хотя взгляд казался потухшим и уставшим, — тогда как Эдвард, чьё имя Фелиция всё-таки запомнила, задержался в дверях. Он обернулся и посмотрел на вампиршу. Затем его взгляд медленно соскользнул с её фигуры на Феликса. Потом — на мольберты и на закрытую дверь, ведущую во внутренние комнаты. Он хотел что-то спросить — Фелиция видела это по тому, как дрогнули губы Эдварда и как звук заставил дёрнуться кадык. Но потом юношу окликнула Белз, и вопрос так и не прозвучал, оставшись навеки невысказанным. Дверь закрылась. Комнату поглотила тишина. Фелиция тихонько выдохнула; ей казалось, что любой лишний звук может привести к беде. К распухшей тишине она привыкла: большую часть своей вечности, в которой даже долгожительство вампиров казалось не более чем полётом бабочек-однодневок, Фелиция провела в одиночестве. Ненадолго появляющиеся спутники зажигали на её жизненном пути крошечные огоньки света, не дававшие Фелиции окончательно погрузиться в меланхолию. Как зажигали — так и гасли. Что человеческая, что вампирская жизнь казались Фелиции всего лишь вспышкой в вечной темноте. Потому-то она и отказывалась от своего наречённого: в чём смысл быть счастливой мгновение, чтобы потом страдать по нему всё оставшуюся вечность? Фелиция не боялась ни одиночества, ни темноты, ни тишины. Но в том безмолвии, что обрушилось на неё после закрытия двери, вампирше вдруг почудилось дыхание прежних времён. Она как наяву вдруг предстала перед своими же воспоминаниями: пещера, тёмная и зловонная, с полуразложившейся тушей медведя, чьё мясо таяло на языке; далёкий отсвет дня на выходе из прохлады и темноты; тишина, в которой чудилось всякое, а собственное сердцебиение казалось грохотом военных гонгов. Только тогда не было гонгов. Фелиция не знала, что это такое. И просто сидела рядом с гниющим мясом в ожидании беды, что обязательно должна была свалиться с небес вот-вот, поглотить Фелицию и её маленький пещерный мир, пережевать всё до неузнаваемости и уничтожить, растереть в пыль!.. Эта тишина была полна страхов и пугала тем, как закладывала собой уши. Сердце стучало гонгом, но о гонге Фелиция тогда не знала, так что просто страдала от того, как же громко звучит то, что у неё в груди… И эта тишина от человеческого голоса умирала точно так же, как бесконечность ночи на рассвете: — Ты в порядке? Застыла. Руки Феликса обвились вокруг её плеч. Фелиция ощутила, как напряжение уходит. Она была деревом граната; Феликс — змием из библейских рассказов. Неделимая парочка. — Всё нормально, — Фелиция погладила руку своего мужчины и успокоенно выдохнула. — Просто… не понравилось мне, как Эдвард обернулся. — Мой сын всегда отличался особым умом и внимательностью. Фелиция поморщилась. Выпутавшись из рук Феликса, она обернулась на Карлайла: её нерадивый ученик стоял в дверях внутренних комнат, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. — Как бы нам ни вышла боком его внимательность, — бросила она. — Ты сказал, что можешь сделать так, чтобы о твоём присутствии никто не узнал. Карлайл задумчиво кивнул. — Я скрыл своё присутствие от вампиров, как меня когда-то учил отец. Однако Розамунд, будучи членом Святой Инквизиции, никогда не был вынужден скрываться от собственной семьи. Он прошёл к мольбертам Фелиции и вытащил с одной из подставок медицинский журнал. Показав прессу другим вампирам, Карлайл пожал плечами, как бы извиняясь за собственную неаккуратность. Феликс хмыкнул. — Нехорошо вышло, синьор. — Это уж точно. Впрочем, Эдвард умный малый и, даже если что-то и понял, не станет эту тему обдумывать больше необходимого. Я до сих пор считаю, что зря вы его не посвящаете в свой план. — Твой сын помогает достаточно и со своей позиции. Лишнее информирование может только усложнить нашу ситуацию. — И всё же… — Ты закончил приготовления? Весь комплект амуниции на месте? Карлайл покачал головой. — Не хватает кожаных наруч и нескольких заговорённых кольев, но в нашей ситуации это не так страшно. Мы вполне можем начинать, буквально в любой момент. — Если всё в порядке, — недовольно протянул Феликс, — то я до сих пор не понимаю, почему вы не в подобранной одежде. Знаете, найти настоящую, бывшую в употреблении инквизиторскую амуницию оказалось довольно сложно, я даже обращался с запросом в Ватикан. Переоделись бы вы, синьор. Карлайл успокаивающе улыбнулся. Фелиция же в ответ на эту улыбку скривилась: вот сколько бы ни проходило лет, а привычка чуть что показывать своё дружелюбие её раздражала. Фелиция считала, что дело было в мире, где её воспитывали. Всё же тысячелетия назад улыбка воспринималась как оскал, а не как что-то хорошее. Как и прямой взгляд. В самом деле, со временем столько меняется… — Хватит скалиться, — всё-таки сказала она Карлайлу; Каллен спрятал зубы, но улыбаться так и не перестал. — Феликс прав, мы тебе не просто так искали все эти вещи. Надень их и не снимай, пока всё не закончится. Её ученик вздохнул. — «Пока всё не закончится», — эхом повторил он за Фелицией. — Вы так уверены, что этот «конец» так близко, наставница? — Тишина такая, что сердце грохочет, — ответила Фелиция. Карлайл кивнул и вернулся во внутренние помещения. Про то, что сердце его наставницы не стучит уже целую вечность, он ничего говорить не стал. Фелиция прошла к мольбертам, увернувшись от рук Феликса, что опять хотел её обнять. Она долго уходила от его чувств и таинственного вампирьего «предназначения», чтобы сразу падать в него с головой. Не то время, не то место, не те обстоятельства. Возможно, когда они все разберутся с Маркусом… Хотя всё равно Фелиции казалось, что «проблема» Маркуса — лишь верхушка айсберга, и после её уничтожения сомнительные ситуации будут исключительно множиться, как грибы после дождя. Она слишком мало знала о том, что творится «по ту сторону» — в мире ведьм и колдовства, где Маркус и его жертвы утонули по самые макушки. «Его» жертвы, хм. «Их» жертвы было бы правильнее. Когда Маркус принёс в её комнаты очередную будущую покойницу, Фелиция ощутила только усталость. Она уже не запоминала лиц девушек, которым не посчастливилось оказаться в руках Синей Бороды; всё равно конец у них один и крайне незавидный. Смерть приходила за каждой из узниц-замен, лишь меняя свои маски. Но итог… Фелиция устала испытывать жалость к тем, кто всё равно не проживёт дольше пары месяцев, попав в тиски маньяка. Вопрос был лишь в одном: девушка умрёт, потеряв последнюю каплю крови, или же Маркус до этого разочаруется в «замене», начав её обвинять, что та — не его счастье. Не его Дидим? К тому же, девушки оставались обычными людьми в катакомбах Вольтерры. Вокруг было столько возможностей умереть для простого человека, что и подумать страшно. Сколько пленниц ушло из-за того, что какой-то вампир, просто проходящий мимо, не смог сдержать собственный голод? Фелиция была слишком стара для всего… этого. Вернулся Карлайл. Фелиция взглянула на него и тотчас скривилась: вид собственного ученика вернул её в прошлое, наполненное огнём и болью. Она попадала в руки Инквизиторов; собственно говоря, именно так они с Карлайлом и познакомились. Тогда Каллен был молодым, с едва пробившимся пушком на подбородке, и при этом болезненно зависел от собственного отца. Розамунд Каллен. Карлайл внешностью пошёл совсем не в него: у Розамунда были ярко-голубые глаза, кривые зубы, чёрная жёсткая щетина и тёмные волосы. Свой цвет волос и ангельский лик, которые вампиризм лишь немного улучшил, Карлайл полностью унаследовал от матери. Может, поэтому он и выжил. Судя по рассказам про Каллена-старшего, именно похожесть на мать заставила Розамунда возиться с ребёнком, который в Средние века мог умереть буквально от любого чиха. Розамунд был хорошим охотником, и сына он своего обучил соответствующе. Однако поймал Фелицию вовсе не Карлайл… хотя пытать её в итоге заставили именно Каллена. Побойтесь Бога, в которого веруете! Карлайл — и пытки? Он умел это делать, правда. Розамунд был замечательным учителем, и даже Фелиция прочувствовала это. От неё не пытались добиться признания в колдовстве; из неё изгоняли Дьявола, который, конечно же, восстанавливал её тело и разум снова и снова. Только Карлайлу смогло прийти в голову, что это может быть не происки Лукавого, а благодать Господня. Дар от того самого Бога, в которого так верили люди. Только Карлайлу хватило смелости и наглости, чтобы прийти ночью и вынести Фелицию из клетки, в которой её держали. И много позже, практически через столетие, эта доброта обернулась для него благом. Получайте за дела свои. Или как-то так. Фелиция родилась и выросла в те времена, когда не было самой идеи Бога; для неё Богом были, есть и остаются природа и мир, что окружали Фелицию с самого её первого вдоха. — Выглядит внушительно, — оценил Феликс. — Я думал, вы будете в рясе и в пышных таких юбках, синьор. Вам бы очень пошло. — В «рясе и пышных юбках» неудобно, — усмехнулся Карлайл. — Как бы я охотился на вервольфов в таком виде? — Вы убивали оборотней? — удивился Феликс. — Я думал, что у вас сын — оборотень… ну, тот малый из индейцев. В этот раз Фелиция не стала одёргивать Карлайла от улыбки. Посмотреть на Каллена, когда он вспоминал о своём клане, было приятно: в повседневности чужая любовь грела сердце даже ей. Карлайл был создан для семьи. Она поняла это ещё когда только-только обучала бывшего Инквизитора, как людей лечить, а не калечить. И из-за этого было так сложно, когда он потерял свою наречённую… если бы Фелиция верила в Бога, то благодарила бы его каждый день за то, что у Карлайла хватило сил пережить эту потерю. И не только пережить, оставшись бездушной пародией на себя, но и найти храбрость, чтобы вновь рискнуть и завести семью, которой провидение его лишило. — Джейкоб именно оборотень, а не вервольф, — сказал Каллен, перетягивая ремни на кожаном нагруднике. — Он оборачивается в любое животное на выбор. Раньше мог становиться только волком, теперь всё зависит исключительно от его терпения. Стал он тут недавно оленем, так чуть было ноги себе не переломал. Не смог устоять на копытцах. — А вервольфы тогда?.. — Возьми какой-нибудь бестиарий и прочитай там, — перебила только открывшего рот Карлайла Фелиция. — Потом поговорите, когда всё закончится. Времени у вас будет хоть целая вечность. Феликс поджал было губы, но потом выдохнул, переборов себя и ничего не ответив. Фелиция прикрыла глаза: она и сама поняла, что переборщила. Излишняя жёсткость никогда не приносила ничего хорошего; излишняя жёсткость по отношению к собственному наречённому… С другими людьми всегда сложно. Приходится подстраиваться, чего Фелиция никогда не любила. Это была ещё одна причина, по которой она отказала Феликсу. Хотя больше, конечно, вампирша всё-таки сделала это из-за собственного бессмертия: что бы с ней ни происходило, в итоге Фелиции было достаточно лишь пожелать, и её способности восстанавливали сознание и тело. Никакой эрозии. Никакого окаменения. Никакого шанса провести всё отмерянное тебе время с наречённым: даже если ты его обратишь, даже если он станет вампиром… смерть всё равно настигнет его, рано или поздно. Поначалу она считала, что сможет использовать свои силы и продлевать жизнь наречённому раз за разом. Так бы они и провели свою разделённую на двоих вечность, не думая о возможном конце — совсем как в сказке. Больше всего Фелиция мечтала о том, как бы ей и её наречённому «жить счастливо и умереть в один день». Или не умирать вовсе. Её судьба всё никак не встречалась на долгом жизненном пути, так что Фелиция решила проверить, можно ли воплотить её идею с продлением жизни в реальность. Взяв нескольких учеников, — дело было ещё до строительства египетских пирамид и даже до появления Первой Династии, — Фелиция привела план в исполнение. Уже к концу первого тысячелетия от половины её учеников не осталась и напоминания. Прошло ещё несколько сотен лет — и рядом с вампиршей вовсе никого не осталось. Мало кто хотел жить так долго. А уж идея о том, чтобы жить вечно… — Даже у вампиров должен быть их конец, — сказала Фелиции последняя из оставшихся учеников. — Провести вечность здесь, среди этих лесов и звёзд? В чём смысл? У Фелиции не было ответа. Она просто знала, что ей не надоест раз за разом встречать рассвет, смотреть на солнечные блики, слушать шелест листвы и песни ветра. Вечность её не пугала; даже сейчас, прожив больше двадцати тысяч лет, — а может ещё больше, потому что Фелиция никогда особо не интересовалась собственным возрастом, — она не уставала любоваться окрасом птичьего оперения или мелодичностью тонкого соловьиного свиста. Испытание её идеи провалилось. Проваливалось оно раз за разом: вампиры уставали от жизни и просто не хотели существовать дальше. Или же виной их смерти становился несчастный случай… так или иначе, Фелиция оставалась одна — раньше или позже. В итоге она решила, что рядом ей никто и не нужен. Идея прожить вечность в одиночестве не казалась такой уж пугающей. И Феликсу, что признался ей в симпатии едва завидев, она отказывала с лёгким сердцем. А когда Аро удивился этому, — всё уже происходило в Вольтерре, после безумия Маркуса, после ухода Дидим, но до начала обучения Карлайла, — то Фелиция и вовсе не поняла претензий Правителя. — Он твой наречённый, — мягко объяснил Аро, внимательно следя за выражением лица Фелиции. — Запечатление уже произошло… неужели только с его стороны? Так она узнала, что не способна влюбляться как обычный вампир. Импринтинг был нормальным явлением для кровопийц, однако из-за природы собственного дара Фелиция не могла понять вечную любовь в полной мере. Она восстанавливала себя день за днём, секунду за секундой — и в итоге просто не позволяла вампирской привязанности пустить корни в давно остановившемся сердце. Феликс принял это и отошёл, не навязывая ни собственных чувств, ни приязни. Фелиция следила за ним, пытаясь отыскать в собственном сознании крохи хорошего отношения или ростки ревности; ничего не было. Ну, возможно, он ей нравился. Порывистость, жестокость, ум, сила — всё это позволяло людям её времени выживать, и это же Фелиция считала подходящими качествами для мужчины. Однако в Феликсе также была мягкость, присущая лишь наступившей эре, и благородство, которое редко встречалось что тогда, что сейчас. Пустить в своём сердце ростки привязанности Фелиции не давало лишь понимание, что после смерти Феликса, — которая настанет рано или поздно, — она и сама не сможет существовать дальше. Но как она могла бросить все эти закаты, шелест песка, дождевые капли и свет звёзд? Она сказала «нет». И ничуть не тяготилась собственным решением. Позже… Узнав, что Феликс также бессмертен, — пускай и иначе, не так, как сама Фелиция, — она решила: а почему бы не попробовать? — Фелиция? Ты опять о чём-то задумалась? Она посмотрела на своего наречённого. Высокий брюнет с жестокими глазами и нежными руками. В душе у Феликса, — он верил в концепцию души, тогда как Фелиция предпочитала о подобном даже не задумываться, несмотря на все прожитые годы, — было достаточно места для злобы на врагов и нежности к друзьям. Удивительный… — Что ты хочешь? — Карлайл просил узнать, как ты вообще в эту ситуацию ввязалась, — простодушно ответил мужчина, довольно щуря тёмно-бордовые глаза. — Как он сказал, «осторожно». Я достаточно осторожен при спрашивании? — Предельно, — хмыкнула вампирша. Ох, Карлайл… он всегда был осторожен и действовал, исходя из этого. Пожалуй, порой в Каллене было даже слишком много осмотрительности: там, где можно было бы по-быстрому решить проблему, Каллен мог сидеть и думать над наилучшим способом избежать её или выйти из неприятной ситуации. Фелиция не могла бы сказать, что это плохая черта; более того, Карлайл никогда не «опаздывал» с принятием решения, словно в голове у него был встроен таймер. Но вот находиться рядом с ним во время раздумий, смотреть на его бездействие — о, для этого нужны крепкие нервы и огромная вера в Каллена. Вроде бы та женщина, с которой был Карлайл, — Фелиция не запоминала имён тех, кто не был ей интересен; какой в этом толк, если новые ненужные знакомцы умрут быстрее, чем Фелиция хоть сколько-либо привяжется к ним, — обладала достаточным терпением… однако судя по сложным выражениям лица, которые Фелиция время от времени ловила со стороны Карлайла, и там было что-то не в порядке. Впрочем, её это не касалось. Её забота — разобраться с Синей Бородой. С Маркусом, чей разум давно и прочно покинул тело. — Если это интересно Карлайлу, то почему бы ему и не спросить это у меня? Феликс коротко хохотнул. — Потому, моя янтарная, что он у тебя это уже спрашивал — по его же словам. И ты не захотела отвечать синьору в тот раз. Фелиция фыркнула. — Это было лет двести назад, не меньше. Что, с тех пор у него так и не прибавилось никакой смелости, чтобы задавать вопросы лицом к лицу? — С тех пор, — мягко произнёс Карлайл, вернувшийся в общую комнату, — многое произошло. Однако я подумал, что Феликсу ты ответишь с большей охотой, чем мне. Вот и… — Любитель обходных путей, — Фелиция покачала головой. — Как это на тебя похоже, Карлайл. Не меняешься с веками? — Моя дочь сказала бы, что у совершенства нет необходимости меняться, — Каллен ухмыльнулся, словно вспомнил нечто забавное, — я же не обладаю её уверенностью, так что просто скажу, что беру пример с вас, наставница. — Подхалим и подлиза. — Всё исключительно искренне, — неодобрительно возразил Карлайл, сверкнув глазами. — И всё же, наставница… зачем вам это? Насколько я помню, вы никогда ни во что не вмешивались. А теперь… Он провёл рукой, указывая на свою амуницию. Кожаные доспехи, тёмная ткань, железные заклёпки — форма полевых Инквизиторов не имела ни единого лишнего элемента. Заговорённый металл, освящённая кожа, вышитые цитаты из Священных Писаний на обратной стороне одежд… Карлайл в них чувствовал себя более вольготно, чем в свитере и джинсах — и это было видно. Каллен даже стоял по-другому, словно наконец смог расправить плечи и вдохнуть полной грудью. Фелиции было жаль, что после разрешения их ситуации Карлайл вернётся в свой мягкий плюшевый панцирь. — Так ты расскажешь? — повторился Каллен. Фелиция поджала губы. Почему она в это ввязалась, да?.. Карлайл был прав: обычно она не касалась ничего, что происходило вокруг. Принципы древнейшей из ныне живущих вампирш были просты: наблюдай, а не действуй. Сколько войн, переворотов, тайных заговоров прошло рядом с ней, так и не зацепив ни её интереса, ни её эмоций? Сколько смертей она видела, не считая тех, причиной которых стала сама? Бывали моменты, когда Фелиция одним только словом могла остановить кровопролитие, но… Она этого не делала. Почему же на этот раз?.. — Ты явно не поверишь, если я скажу, что просто обрела так нахваливаемую тобой душу? Каллен усмехнулся и прикрыл глаза. Сама мягкость, само понимание. — Нет. Я уверен, что вы, наставница, до сих пор отрицаете все постулаты моей религии. — Побойся своего бога, Карлайл, я старше твоей религии по крайней мере в десять раз! Он хмыкнул. — Теперь уже вы говорите как моя дочь, наставница. — Всё возможно. Почему же она… ввязалась в это? Наверное, всё-таки из чувства жалости: даже такой бессердечной древности как Фелиция было жаль смотреть на смерть ни в чём не повинных девушек. Она была бы безразлична, произойди это один раз или два — это ещё можно списать на случайность или такую метафизическую вещь как «судьба». Но двести? Две тысячи? Белз ещё долго продержалась, на самом деле; иные девушки умирали в Вольтерре уже в течение первых дней, что проводили здесь. У некоторых из них была магия и золотые монеты; эти тянули своё существование дольше, счёт шёл на месяцы. Однако ненасытность Маркуса заставляла его сразу же искать новую жертву, едва была похоронена последняя. Порой даже труп остыть не успевал, как несчастный сумасшедший находил новую. Маркус мучил и изводил не только своих жертв, но и себя. Он ведь горевал, когда девушки погибали. Горевал так, будто хоронит свою ненаглядную в первый и последний раз; будто не он найдёт следующую жертву меньше чем через сутки. Иногда Фелиция задавалась вопросом: как бы сложилась ситуация с Белз, если бы девушка до неё не погибла? Её звали Марьяна, кстати говоря. Ту девушку. И она не была ведьмой, так что продержалась меньше двух недель… Сколько их было, этих девушек… Фелиция знала точную цифру. Фелиция знала имя каждой, начиная с четырнадцатой жертвы. Фелиция… хотела это прекратить. Это она и сказала Карлайлу. Но Каллен продолжал смотреть на неё, точно зная, что одного только желания для Фелиции никогда не было достаточно, чтобы начинать действовать. И в итоге вампирша сдалась: — Было ещё кое-что. Точнее, кое-кто. — Одна из девушек? — Скорее уж девочка, чем девушка, — Фелиция поморщилась. — Молоденькая. Ей лет двенадцать было, не больше. А выглядела она и того моложе. Рыжая, совсем без веснушек, нос переломан… уличная. Она была одной из первых пятидесяти его жертв. К вампирше подошёл Феликс. — Она тебя зацепила? Чем? — На сестру мою похожа, — опустила взгляд Фелиция. — Та умерла совсем маленькой, попалась хищнику на клыки. Как сейчас помню этот момент. Мы сидели в пещере, отец ушёл на охоту, а мать собирала коренья. За спиной у меня лежал труп медведя, чьё мясо лучше было бы не есть. Гнилое мясо… но я всё равно ела и сильно из-за этого отравилась. Феликс и Карлайл её не перебивали — не так уж часто Фелиция рассказывала о своём прошлом. — Мне стало плохо, живот болел ужасно. Казалось, что я умираю. Сестра испугалась и убежала из пещеры, чтобы позвать мать на помощь… оказалось, что в пещере, которую мы выбрали для ночлега, был не один медведь, а два. Второй поменьше, но… сестре хватило и слабого удара подростковой лапой. Тишина в комнате стояла такая же, как тогда. Только боли не было — ну так Фелиция же вампирша, какая боль в этом мёртвом теле… — Когда я увидела ту рыжую девочку, то сразу вспомнила о сестре. Захотела отвести беду, помочь как-то… В этот раз я думала, что смогу обойти судьбу и даже пыталась влиять на Маркуса. Безрезультатно, как вы можете понять. Она закрыла глаза. — К тому моменту я уже слишком долго прожила в Вольтерре и увязла… в паутине. Творящееся здесь влияло на меня, сковывало возможности, так что сделать ничего не смогла. Но терять шанс отомстить за ту девочку, если он сам плывёт мне в руки? Нет уж, Карлайл. Она посмотрела на Каллена. Тот глядел на неё в упор, и из-за инквизиторской одежды Фелиция вдруг ощутила себя как на допросах в прошлом. Того и гляди начнут топить или жечь Святым огнём. — Может, добродетели во мне никогда и не было, Карли… но какое-то понимание справедливости всё-таки имеется. И то, что творит Маркус, не нравится даже мне. А значит, с этим пора заканчивать. Карлайл кивнул и улыбнулся. Наконец в этой улыбке Фелиция не увидела злого оскала. — Я понял, наставница. Тишина рассеялась, и прошлое, кажется, наконец отступило.