Изумрудная верность

Осадок на дне бокала заставил передёрнуться. Вот сколько пью — никак не могу привыкнуть. Дрянь она дрянь и есть, тут вообще без вариантов. Гадость гадостью, фу фушностью, бе бешностью. Каких ещё описаний подтащить? Эдвард разбавил гадкое пойло водой и протянул мне. Мой личный инквизитор не давал ни единой возможности избежать кровавых возлияний; к нашему удивлению, подобная нетерпимость к моим попыткам откосить вызвала в Маркусе нечто вроде уважения к Каллену. По крайней мере, теперь Маркус к Эдварду не относился как к одному из своих врагов. Мне даже один раз удалось подслушать, как эти двое обсуждали несомненную пользу крови для моего организма. Я тогда спала, — вроде как, — и вынырнула в нечто вроде сонного паралича. Ни двинуться, ни сказать что-то, ужас. Зато уши отлично работают и передают всё услышанное до последней буковки. Маркус спрашивал, кривлюсь ли я всё ещё от крови. И когда услышал, что я до сих пор ворочу нос, тяжело вздохнул и посетовал, что я совсем не слежу за собственным здоровьем. — Зачем она вообще пьёт кровь? — спросил тогда Эдвард. К нашему обоюдному удивлению, Маркус расщедрился на ответ. Не сразу, потому что даже я почувствовала, как он поначалу замешкался. Вампир сел на кровать, — я почувствовала, как прогнулся матрац под его весом, — поправил мои отросшие волосы и наклонился для поцелуя. Губы у него были холодные… впрочем, как и всегда. — Ради своей пользы, — в итоге сказал Маркус, отодвинувшись от меня. — Ты не знаешь этого, потому что наверняка только недавно вообще узнал о магии… так? — Да. — Карлайл никогда не любил распространяться о колдовстве и ведьмах… впрочем, это и понятно. Его отец, Розамунд Каллен, специализировался на отлове женщин, обладающих магией. На них и на проклятых существах вроде немёртвых или вервольфов. Но ведьмы всегда были для Розамунда вроде бриллиантов в грязи. По рассказам Карлайла, его отец был просто счастлив, когда находил одну… и когда пытал её, конечно же. Холодные пальцы прошлись по моей скуле, опустились к уголку губ, затем на подбородок. Скользнули к шее, и я невольно ощутила, как внутри вся сжалась от ощущения боли и страха. Бесследно для меня прошлый укус Маркуса не прошёл, да уж… Благо, сонный паралич не давал даже рукой пошевелить. Так что у меня ни дыхание не сбилось, ни какой-нибудь мускул не дёрнулся. Я была уверена, что, если бы подала хоть какой-то признак пробуждения, то разговор двух вампиров моментально свернулся. — Ведьмы для Карлайла — тема абсолютно особенная… неудивительно, что он сразу признал Белз частью своего клана. Возможно, что он чувствует вину за всех тех ведьм, что погибли из-за него. И решил часть этой вины искупить. — Погибли? В голосе Эдварда явно слышалось напряжение. Ну да оно и понятно: любимого отца всё-таки обсуждали. Мистер Меланхолия не раз мне говорил, что Карлайл на самом деле заменил ему отца, тогда как Эсме так и осталась просто «Эсме», несмотря ни на что. Свою мать Эдвард любил нежно и трепетно. И даже признавал, что именно благодаря ей он, возможно, живёт дальше… Элизабет Мейсон подарила своему сыну возможность узнать эту жизнь намного полнее, чем многие люди смогли бы когда-либо. Мне было интересно, что не так с отцом Эдварда. Насколько я знала, Мистера Меланхолия назвали в его честь, — что значит я должна была называть его «Эдвард-младший», — но на этом разговоры как-то заканчивались. Ещё мне удалось выпытать, что Эдвард-старший умер от испанки, как и вся его остальная семья. Очевидно, мужчина покинул своих домочадцев первым, раз Майер про него ничего не говорила. Или говорила? Канонные знания у меня медленно вытекали маслянистой патокой из ушей; того и глядишь, и вся сумеречная сага будет казаться не более чем воспоминанием. Туманным и странным, будто я подглядела его в чужом сне. Человеческая память несовершенна… — Карлайл был Инквизитором. Он не рассказывал? — Упоминал. Маркус хмыкнул. — Он всегда считал, что именно этот период его жизни, человеческой или вампирьей, самый отвратительный. В сердце Док-то-ра Каллена, — «Доктор» Маркус произнёс с большой насмешкой, — нет места для зла, понимаешь? Если бы я не знал подробностей его инквизиторских лет, то и вовсе решил бы, что такой как Карлайл просто не может убить кого-либо. — Как связана польза от крови и то, что Карлайл способен на убийство? Маркус рассмеялся. Но тихо: не хотел меня разбудить, видимо. — Опуская иные причины... Именно благодаря ему и его опытам с кровью я знаю, как продлить жизнь моей драгоценной Дидим, — нежно произнёс он. — Моей Белз. Кровь ведьмы, выпитая другой ведьмой, позволяет восполнить силы последней. Кровью можно буквально перелить жизнь из одной женщины в другую. Главное, чтобы совпадали… вектора сил, если так можно сказать. Он дёрнул за Обол, который я носила в Вольтерре не снимая. Легонько, однако этого дёрганья мне хватило, чтобы сбросить с себя оковы сонного паралича и сделать глубокий вдох. И проснуться, конечно же. Итого я знала, что мои шуточки про Карлайла и рюмочки могли оказаться нифига не шуточками, что довольно забавно. Осуждала ли я Каллена-самого-старшего за его прошлое? Да нет, а почему должна? Я изначально знала, что история у Карлайла не сахар и что за его годы можно пережить такое, о чём ни говорить, ни думать не захочется. У знакомых в прошлой жизни, девушек до сорока, были такие жизненные истории, что только диву даёшься. Иногда я даже думала: а, так вот почему человек обычно не живёт дольше ста лет! Потому что если ты переживаешь какой-то глобальный кризис каждую тридцадку, то двух за жизнь вполне достаточно. А вот осознавать, что я буквально выпивала жизнь из какой-то другой ведьмы, было неприятно. Одно дело — пить кровь для Благого Дела нашей дорогой революции. И совсем другое — фактически заниматься воровством магии. Да ещё и у кого! У своих же, получается! Потому что если я правильно поняла, то «доил» Маркус именно ведьм с Оболом или похожим амулетом. А Обол в этом мире это что? Правильно, это контакт с Самой! Если бы моих работников косили налево и направо, — потому что вряд ли я была первой, кому Маркус внезапно решил споить пинту-другую ведьмовской крови, — то я бы на месте Самой тоже выдернула кого-нибудь, чтобы разобраться с этим. Только вот не себя. Точно не себя. Я, знаете ли, главные квесты практически ни в одной из игр не доходила до конца. Ну и можно было бы найти кого-нибудь… ну, поумнее. Посмышлёнее. А то выходит, что я напрягаю всех вокруг вместо того, чтобы действовать самостоятельно. С другой стороны, главное ведь чтобы дело было сделано, правильно? А уж какими средствами — дело даже не десятое, не двадцатое и не тридцатое. Мы работаем на результат! И заставляем работать других, да. Хм, я могла бы стать замечательным руководителем… Короче говоря, с Маркусом давно пора была кончать, а жители Вольтерры с этим делом тянули и тянули. Так что я решила считать себя кем-то вроде катализатора: все ингредиенты давным-давно в котле, осталось только «зажечь» их и заставить наконец сплавиться в какое-нибудь зелье. Очень даже ведьмовские сравнения, да. Не могу сказать, что после посещения Феликса с Фелицией, — совет им да любовь, кстати говоря, — моя жизнь как-то круто изменилась. Ну да, я узнала, что теперь буду вроде как отравленным бычком для льва-Маркуса. Что ж теперь-то? Всё равно других идей как укокошить главного злодея этой пьесы у меня не было. Поправочка. Не пьесы и даже не оперы, — потому что мы в Италии и тут только оперными понятиями пользоваться, — а всего-то акта. Одного, мать его, действия. Маркус был злодеем, пускай даже не по своей воле, однако до титула «главного гада» он не дорос. Это почётное звание носила Дидим. Меня смущало, что о ней не было ни слуху ни духу. То есть выходило так: в Форксе ей оторвало руку, — хорошие пёсики постарались; надо бы их как-то отблагодарить и купить что-нибудь полезное… только в голову мне шли одни сахарные косточки, — и после этого не было никаких новостей. Я подспудно надеялась, что она объявится в Вольтерре, но… глухо. По крайней мере, я ничего о ней не слышала и её присутствия не ощущала. Есть такая фишечка у одарённых энергетически людей: мы друг друга чувствуем. Бывает вот сидишь себе спокойно в каком-нибудь кафе, работаешь, никого не трогаешь, пьёшь кофе. И вдруг, — р-р-раз! — тебя словно прошивает от макушки до пяток ментальной иглой. Ты выпрямляешь спину, оглядываешься — и встречаешься с внимательным взглядом другого человека. Вы можете даже друг другу кивнуть, вроде как признавая чужую работу над духовными телами. И всё, дальше вы занимаетесь своими делами, словно ничего не случилось, и это не вы сейчас переглядывались в стиле вестернов. Туруруру-ру-у-у, ту-ру-ру-ру-у-у… Дни шли как обычно: Маркус и его экскурсы в историю, болтовня с Эдвардом, осторожное изучение Вольтерры. На поверхность для прогулок я не выходила уже неделю, да и, если честно, не тянуло меня больше на солнышко. Несколько раз моё тело пережило сеансы сну-сну с Маркусом, но, опять же, без моего непосредственного участия: вместо меня отрабатывала мертвячка. Маркус подгадывал моменты так, что отнекиваться было крайне трудно. Целых два раза у вампира вышло уломать меня «отпустить поводья» и дать им с Юмелией заняться таинственным действом, как у симов под одеялом, но потом у Белз, — это я, — включился мозг. Я наконец вспомнила, что же меня раздражало в сумеречной саге. От секса дети бывают, Карл! Так что лавочка удовольствия прикрылась, и я теперь вообще ни в какую не уступала ни ласковым взглядам Маркуса, ни скулению Юмелии по ночам. Мне здесь только маленького дампира не хватало, мать его Майер! Никаких детей, тем более таких быстрорастущих! Как подумаю о них — так плохо становится; не просто же так Вольтури одним из главнейших законов вампиризма поставили запрет на создание бессмертных детей! Это Ренесми в канонной истории была умницей, красавицей, комсомолкой и так далее по тексту. Девочке повезло с даром: благодаря умению считывать мысли окружающих она могла нормально, — более или менее, учитывая её ситуацию, — развиваться. По крайней мере, рост и ментальность шли практически рука об руку. Но что, если такого дара у дампира не будет? Зато быстрый рост останется. Сколько там Ренесми потребовалось, чтобы вырасти? Год? Или и того меньше. Спустя пару недель после рождения она была уже как шестилетний ребёнок, если не ошибаюсь; а если ошибаюсь, то и чёрт с ним, с этими точностями. Представив гипотетического дампира, я похолодела. Великовозрастный лоб, — пол в этом случае неважен, — за тот же гипотетический год с момента своего рождения мог вырасти до полноценного взрослого. Телесно, ясное дело. А что насчёт разума? А ничего хорошего! Потому что у этого выросшего лба будут мозги годовасика, и это не просто треш, а полный пиздец. Взрослое тело и взрослые гормоны плюс детский разум и необузданность что в стремлении удовлетворить голод, что в получении удовольствия. Картинка напоминает даунизм, если честно. Дети солнца, вечные дети… с огромной силой и без понимания, что и как делать. Вроде бы дампиры были слабее вампиров… нет, тоже не помню. А если они сильнее? Я знала, что они такие же условно бессмертные, как и хладные, но при этом тёпленькие и вроде бы могут есть нормальную еду. А ещё у них были дары!!! Становиться матерью… такого вот существа? Или просто даже становиться матерью? Да ну его нахрен; я не рожала в прошлой жизни, не собиралась рожать и в этой. И вообще, как глубоко убеждённая чайлдфри, у которой волей случая всё-таки был ребёнок, я только ещё больше укоренилась в своём решении больше не иметь детей. Мало в мире кошек и собак, что ли, если нежность вылить некуда?.. с темой детей — это к Розали. Не к Эсме, потому что она при всём своём вайбе «материнства» всё-таки была «матерью» исключительно для тех, кого принимала в ближний круг. А попасть туда — это всё равно что выиграть в лотерею, где шансы один на миллиард. Мне так удача не улыбнулась. Сейчас, вспоминая проведённое время с Калленами, я более или менее ясно видела, что Эсме меня… терпела, да. Это было самое подходящее слово. Отношение Эсме ко мне было ровно-показательным: добродушным, но не слишком; мягким, но не слишком; семейным, но самую малость. Всё в этом духе. Тогда, поглощённая собственными проблемами с Самой, а также чёрно-гадкой депрессией, я этого не понимала. Сейчас глазки у меня открылись, как у двухнедельного котёнка. Но мне, если честно, от отношения Эсме было не тепло и не холодно. Больше меня волновало, как ко мне относятся остальные члены клана Калленов. Ну а «всемать»… ладно уж, что поделать. Включим её в тот процент, который «никогда тебя не полюбит». Простая статистика, короче говоря. Вот что добавилось в мою жизнь, так это разговоры с Фелицией. Вампирша находила меня на территории Вольтерры, используя для навигации какие-то свои тайные тропы и способы. Её не волновало, нахожусь ли я в компании или же хожу одна, что было крайне нечасто. Она просто подходила ко мне, выныривая из-за какого-нибудь поворота или из тёмного угла, и начинала что-то рассказывать. Не могу сказать, что эти рассказы были пустым трёпом. Когда рядом со мной были Феликс или Эдвард, она свободно говорила о прошлых жертвах Маркуса. Рассказывала, чем они его зацепили, что с ними стало в итоге, как они вели себя и что спровоцировало Маркуса. К примеру, этот умник любил спрашивать о предпочтении в цветах, в интерьере, в одежде. И если девушки отвечали что-то, что казалось ему «неправильным»… результат был ясен, в общем. Слушая рассказы Фелиции, я начинала всё больше понимать, по какому тонкому льду мы все ходили. Моя жизнь на самом деле висела на волоске и зависела буквально от того, люблю ли я изумрудный цвет! К нашему всеобщему удивлению, мои «природные» ответы совпадали с ожиданиями Маркуса. Я предпочитала в одежде цвета тёмного изумруда; изумруд также я считала камнем верности, — это больше из-за личной истории, — и выбирала его среди других драгоценных блестяшек. К украшениям относилась ровно, но при этом любила смотреть на них. И мне безумно понравилась брошь в виде бабочки, чьи крылья были буквально усыпаны драгоценными блестящими камушками — её Маркус надевал всего единожды, но эти крылышки буквально запали мне в душу. Маркус, услышав это, потом принёс мне брошь и передал словно великое сокровище. А Юмелия, увидев украшение, расплакалась: эту брошь Маркус дарил ей давным-давно на очередную годовщину встречи… Я была похожа на Юмелию, и не только «звоном имени в веках». Такое бывает, когда другой человек вдруг оказывается чуть ли не зеркальным твоим отражением; в нашем случае нам с Юмелией не помешали даже разделяющие дни нашего рождения века и совершенно разное воспитание. Проводя время со мной, общаясь, спрашивая что-то и слушая мои рассуждения, Маркус всё больше и больше убеждался, что именно я — перерождение его возлюбленной Дидим. Однако видел он во мне именно Юмелию, а не Дидим; это одновременно разбивало мертвячке её призрачное сердце и наполняло душу надеждой, что Маркуса ещё можно… исцелить. Не знаю, откуда у неё такая идея, если честно. Я считала, что это невозможно: раз даже Фелиция не взялась, то куда мне-то лезть? Конечно, Фелиция была больше по исцелению тел, а не душ; ну так и я не психолог-психиатр, чтобы ступать на зыбкие пески чужого разума. Приязни к Маркусу во мне становилось всё меньше и меньше с каждым днём. Лишившись доступа к телу, вампир стал нервным и всё время спрашивал, не провинился ли он как-то передо мной. Более того, он вдруг вспомнил, что за женщинами нужно ухаживать, так что заваливал меня подарками. Я сейчас чувствовала себя девицей из «Суинни Тодда», к которой сватался судья. Ничего хорошего. И взбрыкнуть никак нельзя: Фелиция всё время зудела и давила, что «всё должно идти так, как идёт». Ага. ООО «СЧАЗ», дорогая моя. Я на многое была готова пойти, чтобы выбраться из маркусовой ситуации, но не на беременность. Удивительно вообще, что за три прошедших раза ничего не произошло. Ленивые у мужика сперматозоиды, что ли?.. Впрочем, мне же лучше. Потому что беременность у Беллы Свон проходила так, что никому не пожелаешь. Ну разве что какой-нибудь своей злостной вражине. Чем там нас канонная Белла радовала, кроме хождения по грани? Анемией, ненормально низким весом, — это у меня и без беременности было; что с телом стало бы, если бы я в него впустила паразита, и подумать страшно, — невозможностью ходить… ещё внутренние пинания ребёнка ломали ей рёбра, а для «родов» Карлайлу пришлось буквально клыками разрывать детское место… Ну тут только если матом комментировать, иначе-то и никак. Ещё я помнила, что Белле помогала кровь. Когда кто-то догадался дать ей выпить красненького, Свон резко полегчало. Румянец на щёчки конечно не вернулся, — для этого надо, чтобы эти самые щёчки были, гм, — однако хотя бы худоба прекратила ухудшаться. Помню, что, когда я читала, то буквально недоумевала: ну что же вы, ребята, не предложили девочке крови-то пораньше? В конце концов, она носила под рёбрами не простого ребёнка, а натурального упырёнка! И ведь все знают, что при беременности мать не только себя кормит, но и будущую личинку человека… Помнится, когда супруга у меня была глубоко беременна, — месяце этак на восьмом, — мы пошли в больницу для какого-то очередного обследования. Жена ушла в кабинет разговаривать разговоры, а я осталась в коридоре, ждать благоверную. И рядом со мной врачиха очень ругалась на такую же глубоко беременную женщину: за пять с чем-то месяцев она набрала более сорока килограммов. — Но это же не я! — возмущалась в ответ беременяшка, юбка которой до того туго обтягивала живот, что мне становилось страшно за пузожителя. — Это ребёнок требует! Ага, как же. Требует он. Бигмаков и килограмма картошки фри трижды в день? Я беременной не была, так что вроде как не должна осуждать… но я также не Карлайл с его всепрощением и всепринятием, так что всё-таки осуждаю. Подобный набор веса — это прежде всего странное мнение многих женщин, что во время беременности можно есть что угодно и в любых количествах. Не-а. Нельзя. Это так не работает. Более того, подобное объедалово может быть банально опасно. Что для матери, — чей организм и без того с ума сходит из-за гормональных всплесков и натурального паразита в животе, каким бы любимым этот паразит ни был, — что для ребёнка, который от матери зависит на все сто. Карлайла извиняло только, что он, как я поняла, с беременными и детьми не особенно работал. Ну вот и нашли мы, в чём наш дорогой доктор не супер на все сто: педиатрия — его слабое место. Ура, это сияющее создание теперь ближе к нам, обычным смертным. Кхм. К обычным бессмертным, то есть. — Ты что-то совсем притихла. — А тебе лишь бы подслушать, о чём тут приличные девушки думают. — Ты видишь тут приличных девушек? Где? Я фыркнула в Эдварда и даже рукой махнула, чтобы Мейсон точно понял, что я о нём думаю. И о его чувстве юмора. Тоже мне, не видит он тут приличных! Мы сидели в моей комнате, которую уже, наверное, стоило бы величать «наша с Эдвардом комната», и занимались священным ничегонеделанием. После обеда только этим и надо заниматься, если кто меня спросит; а учитывая, что Каллен откармливал меня как на убой, — так, ладно, это было плохое сравнение, — то переваривать еду мне нужно было долго и упорно. Это тот момент, когда ты так объедаешься, что сначала выкатываешься из-за стола, а затем ищешь место, где бы прилечь. И как удав потом валяешься себе, размышляешь о вечном, жизнью наслаждаешься… Если честно, то итальянская кухня у меня уже из ушей лезла. Где, спрашивается, мои суши, онигири и прочая японская прелесть? Да ладно японская. Где мои борщи?! Русская душа требовала холодца с хреном, чесночных гренок, квашеной капусты и свалить нахрен от этого проклятого итальянского гостеприимства на свободы родной слободы. Даром, что та дождливая и вообще Форкс. Вертела я Италию на одном месте, если честно. Ну да ладно; судя по телодвижениям вокруг, не так долго нам терпеть осталось. Слишком многое сходилось в одной точке, чтобы в итоге ситуация с Маркусом, — и с Дидим, что более важно, — не разрешилась. Я давала не больше месяца. Эдвард, судя по его нервозности и частым подвисаниям, считал, что я слишком оптимистична в своих оценках. — Я тебе сейчас одну штуку расскажу, — всё-таки решилась я спустя пару минут молчания, — которая меня очень тревожит в последнее время. — «Последнее время» — это сколько? Я вздохнула. — Около недели. — Хм? — Эдвард удивлённо посмотрел на меня, высоко подняв брови. — Если ты так долго о чём-то думаешь, то это действительно что-то стоящее. И что это? Внезапно, сама не знаю из-за чего, я замялась. Несмотря на все пересказы оригинальных «Сумерек» Мейсону, я вроде бы ни разу не рассказывала ему про Ренесми. Эта тема была для меня довольно… ну, не нравился мне этот сюжетный ход. Потому что как будто не может быть хорошая подростковая романтика без обязательного рождения ребёнка в конце, блин. Из-за этого же тропа я невзлюбила «Оттенки», если честно. Мысль о том, что для счастья человеку обязательно нужно размножиться, была мне неприятна; это словно обесценивало меня как личность и делало… делало меня винтиком в размножении вида, что ли. Как будто человек не может быть ценным, если он не оставит свой генетический след. Мы всё-таки не в Средние века живём и даже не до начала времён, чтобы эта тема оставалась. Проблема вымирания превратилась в проблему перенаселения, а гипотетические бабки всё ещё зудели про тикающие часики и прочую ересь. — Ты опять задумалась. — А? А, да. В общем… ладно, я не знаю, как сформулировать мысль, так что ты её получишь нефильтрованной. Вампир и человек могут завести ребёнка. Эдвард замер и, кажется, даже дышать перестал. Не то чтобы ему это было необходимо, однако это же показатель: если Каллен переставал изображать из себя нормального обычного человека, то это что-то, да значило. На постоянном поддержании «человечности» очень настаивал Карлайл. Как док говорил, без практики все «навыки» быстро забываются, и раскрыть себя перед кем-нибудь внимательным очень легко. Поэтому надо моргать, сглатывать, дышать — ну все эти необязательные человеческие штуки, вы понимаете. Умели бы вампиры кишечником урчать, док бы своих детей и это заставлял делать. — Ребёнок?.. как? — У вампира-мужчины по каким-то причинам сперматозоиды продолжают быть активными, — я потёрла глаза. — И они могут оплодотворить яйцеклетку. Не спрашивай меня, блин, я понятия не имею, как и почему это работает! Все вопросы к Майер! — Она в другом мире, — пробормотал Каллен. — Ты хочешь сказать, что ты?.. Я аж руку на сердце положила от такого предположения. — Тьфу на тебя! Сплюнь три раза и по голове себя постучи! Да не плюй ты, ты же ядовитый! — Ты уж определись, плевать мне или нет… Я снова махнула на Эдварда. Потом помассировала себе виски. — Короче, ребёнок вполне может родиться. А может и не родиться, потому что перед этим он высосет всю жизнь из матери. Беременность длится что-то совсем мало, около месяца или вроде того… и опасная. — Выкладывай всё, что помнишь, — приказал Эдвард. Я поднапрягла память и перечислила, что смогла вспомнить раньше. Вышло негусто, но это в любом случае было лучше, чем ничего. Да, точно. Эдвард у нас мозг. А я так… за командный дух отвечаю и за распределение обязанностей. И как распределитель, я приказываю Эдварду думать. — А как-то облегчить состояние матери можно? — спросил менталист спустя какое-то время после обдумывания новой информации. — Да, конечно. Витамины, хорошее питание, всё такое. И кровь давать пить, чтобы… Он посмотрел на меня, и я запнулась, так и не договорив. Глаза у Эдварда расширились; того и гляди, он скажет что-то типа «Эврика!» Только ещё потом что-нибудь непечатное добавит, судя по взгляду. — Кровь? — одними губами переспросил Эдвард. Я кивнула. А потом и сама схватилась за голову. Что же это получается… не просто так Маркус настаивал на том, чтобы я регулярно пила красное неразбавленное?..