Изумрудная верность

— Надо поговорить. У Сульпиции были всё те же внимательные глаза, которые я помнила. Очень красивые: идеальные чёрные ресницы росли прямо без кокетливого загиба; немного нависшие веки создавали ощущение томности во взгляде; снизу же веки были чётко очерчены, как это было принято у айдолов в Корее. Ещё у Сульпиции был тёмно-красный рот, словно напомаженный; цвет губ прекрасно гармонировал с цветом её радужек, и из-за этого совпадения я засмотрелась на лицо вампирши в общем. Она мой взгляд, видимо, приняла за своеобразное приглашение к разговору. Когда же я спохватилась, Сульпиция была совсем близко — буквально на расстоянии пары шагов от меня. Ещё ближе ей подойти не дал Феликс, выросший передо мной живой стеной. Да уж… учитывая нашу с Сульпицией историю, я бы тоже не рискнула вампиршу подпускать ко мне. Желательно эту красотку в бордовом платье было отодвинуть от меня, как говорится, на пушечный выстрел. Я не чувствовала себя в безопасности даже если просто видела Сульпицию, а когда она была так близко… — Тебе надо, ты и разговаривай, — огрызнулась я скорее от страха, чем из неприязни. — Феликс, идём. Я развернулась и втопила дальше. Раньше, пожалуй, я бы попыталась как-нибудь благородно и неспешно «уйти с достоинством»; учитывая весь тот треш, что происходил со мной в последнее время в Вольтерре, я ничего больше сохранять не пыталась. Я и без этого всегда считала, что «сто первый приём карате» — один из лучших приёмов, которые вообще есть в любой боевой практике. Мы не бежим, мы отступаем!.. но иногда на твоём жизненном пути встречаются такие люди, — или нелюди, учитывая мою ситуацию, — рядом с которыми хочется как-то… не знаю. Сохранить лицо? Сульпиция, с её ослепительной красотой, идеальной фигурой, вайбом тёмной академии и романтического вампиризма, с её красными платьями и алыми губами, была именно из тех людей, перед которыми не хотелось бы сесть в лужу. Несмотря на моё не самое лучшее отношение к жене Аро, мне бы хотелось, чтобы она обо мне думала лучше, чем я есть на самом деле. И это притом что именно Сульпиция была ближе всех, чтобы убить меня! Если бы не благословение Самой, то лежать мне давным-давно трупиком в гробике, а Маркусу — искать себе новый дидимозаменитель. Да уж, чудны дела твои, Господи… — У меня есть информация, которая тебе нужна! Я успела отойти от женщины шагов на десять до того, как она это сказала. Обернувшись к Сульпиции, я мрачно уставилась на неё. Какая-такая информация? — Мне от тебя ничего не надо, — сказала я, не ощущая той уверенности, что звучала в моём голосе. — Судя по тому, как ты навязываешься, Сульпиция, это ты во мне нуждаешься. Вампирша прикусила губу — дико сексуально, если честно. Она была черноволосой, лицо — не кукольная пародия на женщину, а в меру статное, возможно даже что породистое, обладало живой мимикой и огромным магнетизмом. Честно говоря, я понимала, что в ней нашёл Аро, даже если мы забудем про вампирское запечатление. Интересно вот мне всё-таки, как это самое «запечатление» работает. Я часто об этом думала. Странная это штука, как по мне: кто-то находит свою пару сразу, другие, — вроде той же Фелиции, — ждут своих фатумов не сто и даже не тысячу лет, а намного дольше. В какой момент организм вампира понимает, что перед ним стоит «тот самый» или «та самая»? Как это происходит, по запаху? По внешнему виду? По внешности? Просто — как? В сказке Майер вампирское запечатление казалось мне волшебной штучкой, нужной только для того, чтобы история заиграла. Белла будет вместе с Эдвардом, несмотря ни на что: вместе этих двоих сведёт импринтинг. Элис искала Джаспера через свои видения, Эсме влюбилась в Карлайла с первого взгляда и несла это чувство в человеческой жизни, Розали буквально выдернула Эммета из костлявых пальцев Самой, также запав на охотника с первого взгляда. Почему? Или это песня из серии «Ведь ДЗЫНЬ бывает только раз?» Но ведь даже у Дракулы в мультфильме, получается, его «ДЗЫНЬ» произошёл дважды: с матерью Мэвис и с беловолосой внучкой охотника на нечисть. Применимо ли повторение местного майеровского «ДЗЫНЬ» в нашей ситуации? Мне всё ещё не хотелось бы, чтобы Эдвард остался один в своей вечности. Да и мои чуть было не начавшиеся отношения с Элис и Джаспером в этом контексте выглядели странно: а как же волшебное «ДЗЫНЬ»? У нас с Элис оно было? А у нас с Джаспером? А у Эдварда со мной? Мейсон ведь, если так припомнить, за мной щенком первые дни учёбы ходил, разве нет? Да и сейчас ходит. В Вольтерру за мной пришёл, так-то! И что это, если не «ДЗЫНЬ»? Аро любил Сульпицию — это было видно по тому, сколько он ей позволял, как с ней общался, как смотрел на свою супругу. Сульпиции ничего не прилетело даже за нападение на меня, практически успешное; судя по тому, насколько влиятелен в Вольтерре был Маркус, я ванговала, что Аро пришлось напрячь все свои силы и связи, дабы супруге всё сошло с рук. Ну серьёзно. Однажды Маркус за косой взгляд в мою сторону чуть было не отвернул голову какому-то мимопроходящему вампиру, — после этой ситуации, кстати говоря, мне начали кланяться и лишний раз в глаза не смотрели, — а тут Сульпиция до сих пор разгуливает, словно ничего и не происходило. Это «ж-ж-ж» неспроста, хочу я вам сказать. Интересно только, чем Аро в итоге расплатился за проступок своей жёнушки. В любом случае, Сульпиция была опасна для меня. Просто по своей природе. У нас сложились не те отношения, чтобы я радостно бежала к этой ослепительно красивой женщине, даже если она предлагает «мир-дружбу-жвачку»; хотя этого предложения так и не прозвучало, если так подумать. Может, именно об этом она и хотела поговорить, кстати говоря. Как там Артур говорил… «Зачем воевать, если можно быть друзьями» — что-то в этом духе. Мы с Сульпицией теперь, если подумать, остаёмся жёнами Правителей. Даром, что меня Маркус под венец так и не потащил, пёс плешивый, хотя и несколько раз «возлежал» с моим телом. Кстати, вот ещё интересная мысль: могло ли быть так, что Маркус не венчался со мной, — и всячески заминал эту тему, — просто из-за того, что это накладывало на него какие-то обязательства? Священность брака вообще была в Древней Греции, или же это более поздние веяния? Маркус, как и Аро с Юмелией, воспитывались там, где женщина практически ничего не стоила и не могла, если не считать гетер и всяких последовательниц Дианы-охотницы. Но вот что было в Древней Греции с институтом брака… нет, я не помнила. В голову мне почему-то лезли только мысли про греческие вакханалии, преимущественно мужские. Не знаю, правда это или нет, — а спрашивать пока как-то язык не поворачивался, — но вроде бы в Древней Греции и в Древнем Риме считалось, что секс с женщиной делает тебя «женственным». И для возвращения своей «мужественности» после акта с женщиной мужчинам обязательно нужно было переспать друг с другом… Ну это же даже звучит смешно, разве нет? А если встретятся два кента, у которых у обоих, — вот незадача-то! — этой самой «мужественности» почти не осталось после оргии с кучей женщин? Что делать-то тогда, спрашивается? Откуда мужика в себе пробуждать? Смешно, что женщине при этом не надо было «возвращать женственность» понятно-каким-способом. Это всё исключительно для мальчиков: они-то, бедненькие, энергию растрачивали… Ладно, куда-то я вообще не туда в мыслях своих свернула. — Я нужна тебе, — сквозь зубы прошипела Сульпиция. — Ты даже не представляешь, насколько! Феликс всё ещё стоял между нами непроходимой стенкой. Смотрел мой нянь прямо на Сульпицию; не знаю, что такого было в его взгляде, однако вампирша даже не пыталась ко мне приблизиться. Спасибо на этом, собственно говоря. Мне и без того было некомфортно. — Синьора, — тихо произнёс Феликс, не делая ни единого лишнего движения, — вам не стоит… Женщина ещё больше ощетинилась — словно Феликс от души наступил ей на больную мозоль. — Я сама решу, что мне стоит, а что нет! Ведьма, у меня есть информация, которая нужна тебе. У тебя есть магия, которая нужна уже мне. Что с тобой не так?! Я нахмурилась. Может, у Сульпиции на самом деле было что-то мега-важное, да только кто его знает. А если нет? Мне не сложно поколдовать по требованию, — тем более, что меня тут кормят и поят кровью, от которой колдовство выходило буквально на раз-два, даже без дополнительных подготовок, — однако стоила ли овчинка выделки? И вообще: «Ты приходишь ко мне, но просишь без уважения и даже не называешь меня своим другом…» — Белз, — окликнул меня Феликс, заметив, что я опять слишком сильно ушла в себя. — Ты будешь разговаривать с синьорой? Я ещё раз посмотрела на вампиршу. Красивая. Кожа белая-белая, волосы чёрные, волнистые. Глаза алые, а ресницы — как маленькие чёрные иголки. И такая меня тоска взяла, когда я смотрела на Сульпицию, так мне стало отвратительно от всего происходящего, что буквально никаких сил в теле не осталось. Это было как мгновенное переключение, словно кто-то нажал на кнопку, и вся энергия из тела смылась, как вода в унитазе. Мне будто проблем не хватало, а тут ещё и Сульпиция чего-то хочет. — Что тебе нужно? — спросила я, потерев глаза. — У нас не те отношения, чтобы мы обнялись и ушли в закат. Так что? И с чего ты вообще решила, что я, после всего произошедшего между нами, поверю тебе хоть в чём-то? Сульпиция так сильно сцепила зубы, что я увидела, как напряглись желваки. — Ты что, поговорок не знаешь? Враг моего врага… — Вспомни ещё «вассал моего вассала», — перебила я женщину. — Ты серьёзно? Ты меня буквально чуть было не лишила жизни! Сульпиция прищурилась, а после нехорошо улыбнулась. Красный рот растянулся, как у какой-то диснеевской злодейки: того и гляди раздастся песня про будущее мировое господство. Феликс отошёл ко мне и встал почти рядом, всё же оставаясь чуть впереди. — «Почти»? О нет, ведьма, я точно уверена, что успела сломать тебе шею. Этого никто не знает… ни Аро, ни Маркус. Но хруст твоих костей… — В самом деле? Мы с Сульпицией вздрогнули; Феликс, ничуть не удивлённый, чуть повернул голову и склонил её в жесте почтения. К нам по длинному коридору катакомб шёл Маркус. До того злой, что лицо у него словно заледенело. Я не могла прочитать ни единой эмоции на этом белом полотне. Только два алых глаза, в которых мелькали золотые искры, — словно Маркус баловался рюмочкой-другой звериной крови, в самом деле, — приковывали внимание. Губы вампир сжал так сильно, что они практически исчезли с лица; ноздри гневно раздувались, как у злобной ведьмы в детских сказках. Ещё немного и, — ам! — не будет ни Гензеля, ни Греттель. То есть, ни Аро, ни Сульпиции. Вампирша, что меня удивило, мгновенно упала на колени и протянула к Маркусу руки. Словно он был Святым, а она — грешницей, страдающей от собственной жизни. Маркус прошёл мимо меня с Феликсом, — к нам он был ближе, — и остановился рядом с Сульпицией. Затем он немного наклонился к женщине и погладил её по макушке. Нежно так… Но я всё равно не удивилась, когда он вдруг схватил Сульпицию за волосы и медленно потянул пряди в сторону. Мне казалось, что Маркус должен был сорвать с вампирши скальп, однако вместо этого рваться начала… шея, да. Намагичил он для этого, что ли? Потому что все законы физики, биологии и просто здравого смысла говорили против такого способа обезглавливания. Волосы и скальп ведь не из поттерианиума сделаны; как ни пытайся, а при их оттягивании именно кожа головы пострадает в первую очередь. Не шея. Которая оторвалась как у тряпичной куклы, разве что с отвратительным влажным звуком. Вот что хорошо — у вампиров не было крови, иначе нас бы втроём забрызгало, как в фильмах несравненного Квентина. Тело Сульпиции начало заваливаться вперёд, на Маркуса; вампир отпихнул его ногой как какой-то мусор. Никакого уважения к жене Правителя. Я сделала было шаг вперёд, — мне было плевать на Сульпицию, однако я не хотела доставлять Аро боли; нравился мне этот мужчина, мы с ним ведь вроде даже нашли общий язык в соборе, да и раньше тоже были в неплохих отношениях, — однако Феликс схватил меня за запястье и не дал вмешаться. Я проглотила возмущение и чисто стрельцовое «да какого чёрта ты ограничиваешь мою свободу». Нет-нет-нет, самое время запихнуть вот это вот всё куда подальше. Если честно, настолько злым Маркуса я ещё не видела; а уж лицо, лишённое всяких эмоций, меня и вовсе заставило понервничать. Ничего приятного, короче говоря. Держа голову Сульпиции за волосы, Маркус поднял её на уровень своего лица. Длинные чёрные пряди едва колыхались, и я почему-то сравнила их с дохлыми змеями Медузы. Будь у нас немного другой ракурс, я бы подумала, что Маркус держит простой парик… Однако я видела лицо Сульпиции — искажённое страхом, с перекошенным ртом, расширенными глазами и сведёнными бровями. Сексуальности в этом выражении не было ни капли. — Господин, — едва слышно прошелестела Сульпиция; мне подумалось, что от страха у неё должен быть очень сухой рот и колючая корочка на губах, — прошу… милуйте… — Как ты миловала la mia Campana? Не думаю. Пальцы Феликса ещё сильнее сжали моё запястье. Казалось, что для освобождения руки мне придётся выдёргивать её из сустава, но на самом деле достаточно было немного зашипеть от боли, чтобы вампир отшатнулся от меня как от чумной. На звук отреагировал Маркус. Повернувшись к нам, — всё ещё с лицом прекрасной статуи, замершей во времени, — он вдруг спросил: — Дидим, милая… вроде бы вы с Сульпицией были в дружеских отношениях. Как же так вышло, что вы… поссорились? «Ну, дядя, иногда бывает такое. И вообще, нет ничего на свете ядовитей, чем дружный женский коллектив. А тут и развлечений меньше, чем у Хюррем с Махидевран в Топкапах…» — С каких это пор ты вмешиваешься в женские ссоры, — протянула я как никогда сладко, не зная, какой ещё тон можно выбрать для сложившейся ситуации, — Агапэ? Вот что стресс делает: я это слово в жизни бы не вспомнила, на самом деле. Агапэ — один из видов греческой любви. Из четырёх. Я в одно мгновение вспомнила, как девушка-экскурсовод, красная и потная хоть выжимай, рассказывала об этих видах, едва при этом дыша. В Древней Греции было четыре вида любви: уважение, дружба, самоотдача и страсть. Страсть — это Эрос. Это я помнила. А остальные, кроме Агапэ?.. нет, тут моя память уже буксовала; да и не были в нашей ситуации важны эти имена. В моём понимании именно Агапэ, — это та привязанность, которая строится на бескорыстности, самопожертвовании и искренности, — была больше всего похожа на ту любовь, к которой так стремился Маркус. Но вообще, насколько я помнила из рассказов, в идеальных отношениях должны присутствовать все четыре вида любви. Да только где такую идеальность взять, кто скажет… как я полюбила повторять в последнее время: ну мы же не в книжке, да? И даже не в фильме. — Агапэ? — Маркус расплылся в улыбке и отпустил волосы Сульпиции; голова шмякнулась на пол, и я приложила все силы, чтобы не вздрогнуть от того, насколько отвратительно и противоестественно это выглядело. — Ты что-то вспомнила, Campanula? «Ага. Шнурки у меня дома неглаженные и утюг я забыла выключить. Так что надо срочно валить в Форкс, чтобы не спалить Свон-менор». — Возможно, — я пожала плечами. — Так что ты скажешь в своё оправдание, Маркус? Он оказался рядом так быстро, что я и моргнуть не успела. Схватил меня за подбородок и запрокинул голову, заставляя смотреть на себя-дылду. Ещё и щёки пальцами сжал, из-за чего губы у меня выпятились вперёд «уточкой». Увидев это, Маркус наконец сбросил свою маску и улыбнулся. Ну да, конечно, как я могла забыть, что Белз тут подрабатывает стендапером для долгоживущих? — Ты такая, — он потянулся ко мне, прямо к лицу, но я отпихнула его руку и отодвинулась, — что не так? Я поморщилась. Ну серьёзно? — Ты только что ей голову оторвал этими руками, Агапэ. Это как минимум не гигиенично, так что пока их не помоешь, не трогай меня, пожалуйста. — В самом деле… тогда как насчёт поцелуя? Или мои губы тоже осквернены разговором с Сульпицией? На фоне Феликс помогал вампирше: приподнял тело, поставил голову на место и теперь дожидался, пока разрыв на шее пройдёт. Что-то у них там не ладилось; может, Маркус наворотил чего, чтобы рана вампирши не заживала, как это обычно бывает у бессмертных. Маркус склонился ко мне, заведя руки за спину. Пришлось целовать: сначала в уголок губ, потом в серединку, в подбородок, в скулы… в какой-то момент я словила себя на мысли, что подумываю о том, как бы мне посильнее ткнуть губами вампиру в глаз. Как там Бри говорила… «Вытечет ли глаз у вампира, если ткнуть вилкой?» А если ткнуть губами? С размаху так. С разбегу, да. — Пошли отсюда, — в итоге вздохнула я, поняв, что желание «ткнуть» становится всё более навязчивым. — Мы с Феликсом и так к тебе шли, но, раз уж судьба свела нас раньше… — Конечно, Campanula. Феликса и Сульпицию мы, не сговариваясь, оставили позади. Я надеялась, что у моего дорогого няня хватит языковых умений, — гусары, молчать! — чтобы уболтать жену Аро и в итоге увести её не абы куда, а хотя бы к Эдварду. Вроде бы Фелицию Сульпиция побаивалась, тогда как Мистер Меланхолия мало у кого вызывал негативные мысли. А вот зря они все так, вот что я скажу. Учитывая способности Фелиции, с ней надо было дружить и в дёсна целоваться при малейшей возможности. Тогда как Эдвард, с его чтением мыслей, на самом деле просто жуткий крипер и маньяк. Даром, что этих самых маньяков он раньше ловил. Но ведь не зря же говорят, что полицейские, детективы и маньяки на самом деле очень похожи, правильно? Вот Эдвард и подтверждает это… правило, да. Мысли читает, тайны подслушивает. Секс, деньги, секс, секс, деньги, кот. Маркус, помня о моих словах, так и шёл по коридору, заложив руки за спину. Какое-то время мы с вампиром сохраняли молчание, однако надолго мужчину не хватило: — Что Сульпиция говорила насчёт вашего конфликта? Она действительно… убила тебя? Его голос трогательно дрогнул. Ох, Маркус, не знала бы я всей подноготной твоей истории — наверняка бы влюбилась хотя бы за такую заботу. А ведь у него и другие хорошие качества были! Таинственный вампир с тёмным прошлым и сложной любовной историей; в поисках новой любви и капельки тепла; красивый как чёрт или даже красивее, учитывая, как выглядели черти в советском кино; а этот проникновенный нежный взгляд… И руки. У Маркуса были очень красивые руки, моя большая слабость. Честно говоря, за такие руки можно и сердце отдать. Красивее пальцы, запястья и сухожилия были разве что у Эдварда. Ну так ему и положено. Пианист же, мать его Элизабетт! — Смотря что ты считаешь за убийство, — вздохнула я, заранее готовясь к тому, чтобы начать «вилять», что есть сил; мне всё ещё не хотелось расстраивать Аро, да. — Для меня смерть явление окончательное, а я сейчас с тобой разговариваю. Маркус задумчиво промычал. — Для меня нет. Смерть — это прежде всего трансформация. Переход из одного состояния в другое. Это было очень в его духе, на самом деле. И звучало довольно тревожно, как по мне: получалось, что Маркус просто отрицал идею того, что Дидим может «умереть» окончательно. Как бы ни пропадала его возлюбленная, что бы с ней ни происходило, она всегда вернётся к нему. Для неё смерти в мире Маркуса не было — так, что ли? — Смерть для высокоорганизованного разума всего лишь ещё одно приключение, — сказала я просто для того, чтобы не молчать. — А ещё мне нравилось, когда тарологи настаивали, будто среди карт «Смерть» обозначает вовсе не смерть. — А что же тогда? — Изменения. Физическое завершение в традиционном толковании обозначает десятка мечей. Там ещё мужчина на алтаре лежит, а в нём десять… мечей, да. Понатыкано. Ох, Белз, да ты просто богиня тавтологии. Мы дошли до какой-то комнаты, где я ни разу не была. Пока Маркус «отмывал» с рук Сульпицию, я топталась у порога, — ну мало ли, может мне лучше не входить в комнату? — и думала о том, насколько же всё-таки протяжённые катакомбы под Вольтеррой. Серьёзно, я тут уже почти год! Двух месяцев не хватало. А получалось, что я постоянно оказываюсь в местах, которые ни разу не видела ни в теле, ни вне его. — Почему замерла? Проходи. Маркус взял меня за руку, — ладонь у него до того пахла какой-то парфюмерией, что я издалека это ощутила; с мылом ручки мыл, какой хороший мальчик… — и повёл вглубь помещений. Вообще, Вольтерра мне напоминала муравейник. Здесь были длинные коридоры, несколько ярусов, множество помещений, перетекающих одно в другое. И, как я поняла, при необходимости можно было без особых проблем «добавить» комнат, просто прокопав новые этажи или коридоры. Не знаю правда, как это дело всё просто не обваливалось вниз, учитывая вес города сверху. Я жила в «новой» части катакомб; по рассказу всё того же Маркуса, им было не больше двухсот лет. Он выбрал для меня эти комнаты по нескольким причинам: они недалеко от поверхности и из-за этого хорошо вентилируются; они достаточно близко к его комнатам и покоям Фелиции, моего лечащего доктора; они как раз расположены в новой «ветке» катакомб, из-за чего прилично так удалены от основных мест захоронений. Про эти самые захоронения Маркус, кстати говоря, мне практически не рассказывал. Если же мне и удавалось разболтать вампира, то разговор быстро сворачивался. И выходило, что знала я про захоронения крайне мало: что они расположены очень далеко от меня и что там не хоронили обычных людей. Только вампиров. Не знаю конечно, сколько кровопийц там лежит, — и что там лежит, их прах, что ли? Или у нас там куча гробов с «консервами»? — но за историю Вольтерры казни ведь наверняка были, и не раз. Кто-то ослушался, к примеру, и надо провести публичное наказание. Или приволокли в Вольтерру кого-нибудь из вражеского клана… Или очередная девушка оказалась собой, а не Дидим. Хотя Маркус же говорил, что обычных людей там не хоронили, хм… В любом случае, пока меня это не касалось. Бережём свою шкурку, Белз, а о трупах пускай Фелиция думает — ей по возрасту положено. — Я не знала, можно ли мне входить. — Тебе в Вольтерре можно всё, любовь моя. Хмыкнув, я сжала ладонь Маркуса. Чувство было такое, словно после долгого дня я сняла бюстгалтер или туго завязанный галстук, и теперь дышу свободнее. Что-то снялось… Да уж, язык твой — враг твой, мой драгоценный. Говорить такое… Если над Вольтеррой есть какая-нибудь ограничивающая магия, то подобная фраза вполне могла считаться «дозволением» творить любую дичь, какая только в голову придёт. Планировать убийство Маркуса, к примеру, точно было той самой «дичью». — Я запомню, Агапэ. И потом напомню тебе об этих словах, Маркус. Можешь не сомневаться.