Изумрудная верность

Несмотря на всё желание Маркуса проводить со мной дни напролёт, — когда я не очень выпячивала своё «я», а значит не сильно выпадала из созданного мужчиной образа Дидим, — мы были рядом не так много, как мужчине того бы хотелось. С любовью ведь как? Когда ты любишь человека, особенно если у вас только-только завязываются отношения и идёт прекрасно-сладкий конфетно-букетный период, тебе хочется быть рядом как можно больше и чаще. Если бы было можно, я уверена, многие просто не отлеплялись бы от своих избранников и избранниц вовсе; ну и что, что в туалет ходить надо? Ты меня что, стесняешься, что ли?! И вообще, «больше нет Я и ТЫ, теперь есть только МЫ». По классике, если это не касается денежных вопросов, конечно. Так вот, несмотря на всю привязанность Маркуса ко мне и тому образу, что он выстроил для меня у себя в голове, мы не могли с вампиром проводить вместе часы, дни и недели. Может, он бы и хотел привязать меня к ноге или и вовсе всё время носить на руках, как какой-нибудь японец-извращенец свою куклу… да только не выходило это у Маркуса, как он ни старался. А всё почему? А всё потому, что он был одним из Правителей Вольтерры. Так-то их по факту было трое, однако, как рассказал мне Эдвард, реально работал среди них именно Аро. Бедняга взял на себя бразды правления не только вампирами в общем, — для чего Вольтури собственно говоря и создавались, — но и, по мере ухудшения ментального состояния Маркуса, постепенно вовлекался в управление городом. И как это обычно бывает, всё временное плавненько стало постоянным. Проще говоря, в итоге вся власть оказалась у Аро в руках — как он того, вроде бы, и хотел. Кайус, по рассказам Эдварда и обмолвкам Феликса, никогда особо не интересовался управленчеством. Ему несомненно нравилось, что его слушаются, что он может приказать любую дурость, что к нему относятся с уважением, которого он, возможно, и вовсе не заслуживает. Однако решать что-то? Принимать законы? Думать, в конце концов? Не-а, это не его история. Он ведь блондинка… ладно, такого ни Феликс, ни Эдвард не говорили. Но мне что, молчать, что ли? Тем более что из трёх Правителей Кайус реально был единственным блондином, мне на потеху. Он любил власть, но не любил и не собирался брать на себя ответственность. Ну да и флаг Кайусу куда-нибудь; нам его безынициативность только на руку, как мне казалось. Потому что из троицы именно Аро был самым адекватным. Маркус, когда я появилась в Вольтерре, — опять же по рассказам, но на этот раз Фелиции, — постепенно вливался обратно во власть и забирал бразды правления себе. Медленно, потихоньку, полегоньку он возвращал себе город; Аро, ментально измученный отсутствием отдыха, а также вынужденный подчиняться Маркусу из-за магии, эту власть ему покорно отдавал. Выходило, что Маркус неспешно возвращался к жизни, если можно было так сказать. С одной стороны, это было хорошо, — потому что человек, имеющий занятие, меньше мается дурью и докапывается до окружающих в общем и до меня в частности, — а с другой не очень, особенно для славного дела революции против тех, кто не в себе. Лично мне, как я считала, больше всё-таки повезло с занятостью Маркуса: благодаря обилию дел в Вольтерре, — которые копились из-за загруженности Аро в общем; это только в фильмах он разгуливал по миру сколько вздумается. В реальности несчастный грек помолиться-то просто так не выходил, а заранее договаривался о встрече с представителями церковной власти, чтобы не терять ни минутки продуктивности, — у него было маловато времени для меня и нашего совместного «досуга». Мы встречались два-три раза в неделю, и свидания эти не длились дольше пяти часов. Обычно мы ужинали или обедали вместе, а до или после этого — разговаривали. Несколько раз Маркусу, как я уже упоминала, перепадало десертом; в эти дни встречи по понятным причинам растягивались. Но это было скорее исключение, чем обыденность. И даже за эти несколько встреч в неделю Маркус успевал меня зае!.. надоесть! Успевал мне надоесть! Хуже горькой редьки голодной зимой, честное слово! Это ведь как получалось-то. Мы могли с Маркусом разговаривать, он мог что-то рассказывать интересное, давать какую-нибудь историческую сводку или просто болтать за жизнь молодую. Я его внимательно в это время слушала. И мне даже могло быть интересно в моменте, честно! Только вот на подкорке всё время была мысль, что буквально каждое моё действие ведёт Маркуса прямой дорожкой в Аид. Каждую минуту, что я была рядом с вампиром, я подсознательно помнила, что я ему фактически вру. Потому что как ещё называть то, что я не говорю Маркусу о готовящемся на него покушении? Вот уж я никогда не думала, что буду всерьёз участвовать в чём-либо подобном. Но справедливости ради, я и про реальную встречу с настоящим вампиром не думала ни разу. И про то, что меня этот самый вампир укусит… а уж о том, чтобы оказаться в знаменитом Форксе не в рамках образовательного путешествия по Америке, я и не заикивалась. Эх, пап, как ты там… надеюсь, хорошо ешь и не упахиваешься на работе. И не забываешь чистить наш входной коврик… Эдвард конечно рассказывал, что Чарли нашёл себе дело, — поиск трупов девушек-близняшек, — что Сойка рядом, Джейк его поддерживает… но пока меня не было возле Чарли, я не могла быть уверена, что у отца всё в порядке. По крайней мере, была устранена угроза Лорана, Виктории и Джеймса. Не то чтобы Чарли был застрахован от встреч с другими вампирами-кочевниками, однако удаление с горизонта возможной охоты именно этих товарищей было очень… вдохновляющим и успокаивающим, да. Элис ведь заикнулась однажды, что Чарли не раз и не два убивали в её видениях, причём самыми разными способами. Я была крайне благодарна своему эльфу, что она волшебным образом «чинила» реальность и прокладывала дорожку, нужную именно нам. А если бы провидицы не было? Кровь Чарли привлекала вампиров; слабее, чем кровь Беллы до моего могильного «вливания» в симфонию её аромата, но всё равно ведь влекла! Так что кыш-кыш, кочевники, у нас тут безопасная зона для мистеров усатых улиточек. Защитники-Каллены и охранники-Квилеты идут бонусом, да. — Что у нас сегодня по планам? — спросила я, кладя руку на локоть Маркуса. Ну тут, как говорится, «закрой глаза и думай об Англии». Раз уж Маркус возжелал провести со мной время, — в очередной раз, — то мне оставалось только получать от этого удовольствие. Это всё возвращало меня в неприятные воспоминания и годы, которые я хотела бы не проживать, но никогда не хотела бы забывать. Горький опыт, из-за которого и я, и жена моя натерпелись… там была похожая ситуация: зависимость от другого человека, — не самого чистоплотного в плане морали, — сексуальное принуждение, которое сложно было бы назвать «насилием» в зале суда, постоянное ожидание или освобождения или чего-то плохого, лишь бы уже закончить свою «неволю» и зависимость. Я в тот раз пострадала меньше своей супруги. В этот… ну, всё равно меньше, получается: «секс» с Маркусом случался без моего участия, прошлый опыт заставлял спокойнее относиться к происходящему, а врождённые злоба с оптимизмом давали надежду, что именно я в итоге останусь в живых. И, возможно, даже с каким-нибудь прибытком. Зря я, что ли, терплю это всё? Вот выполню задание Самой, и ух заживём!.. Заставлю Эдди с моими эльфами покатать меня по миру: будем дайвинговать без аквалангов, потому что никому не надо дышать; поднимемся на снежные горы, как это делала канонная Белла; выиграем кучу денег в казино, чтобы потешить мою игроманию; запустим какого-нибудь вампира в космос, чтобы позырить, что в итоге с кровососом произойдёт; напишем, наконец, «Сумерки» для популяризации вампиризма! И обязательно посмотрим на пушистых северных оленей! А ещё я проверю, можно ли потерять блестящего на солнце вампира, если голеньким уложить его в снег. Надо бы только придумать, как бы мне обыграть того же Эдварда в карты на желание или на раздевание. Можно было бы и у Джаспера попросить, — потому что я знала, что Джаспер мне не откажет даже в таком идиотизме, — однако Эдварда было раздевать веселее. Эта его постно-меланхоличная мина и аура страдальца… К тому же, у него и так была склонность к эксгибиционизму — так зачем такой черте пропадать, правильно? Да, я всё ещё злилась на него из-за спонтанного раздевания на потеху немцам. Нет, в ближайшее время «успокаиваться» я не собиралась. Я человек простой: отомщу за свои нервы, забуду об этом и снова отомщу. И забуду. И отомщу. Ну понятно, короче. Маркус положил свободную руку поверх моей ладони и погладил по пальцам. Ногти не задевал: у вампирши-Юмелии, как я поняла, они были такими же тонкими и чувствительными, как и у меня, и у Беллы Свон. Ещё один плюс в копилочку наших с гречанкой сходств. — Я помню о твоих прошлых просьбах, — сказал вампир, заводя меня во внутренние комнаты, — и специально освободил время, чтобы наконец их удовлетворить. Вот так и хотелось спросить, как в видео-меме: что, секса хочется? Но вряд ли Маркус понял бы отсылку, — их тут в этом отстойном две тысячи шестом никто не понимает, — да и вообще мне лучше рот лишний раз не открывать. Как бы я ни бахвалилась, а всё-таки было видно, что кукушечка у меня начала подтекать в этой вашей Италии. Говорю часто, думаю мало, делаю что-то без мысли о возможных последствиях, да и в общем стала очень нервной… Всего ромашкового чая мира не хватит, чтобы успокоить ярость в моей груди! То есть, не ярость, а нервозность. Прости, Шелдон. — Просьба?.. Маркус остановился возле тяжёлой двери из тёмного дерева. Интересно, смогла бы я её сдвинуть своими невеликими человеческими силами? Судя по тому, как потемнели петли, дверь должна была простоять здесь не одно десятилетие… — Ты хотела увидеть памятные вещи своих прошлых воплощений, — улыбнулся мужчина. — Или уже не хочешь? Вообще-то мне, по-хорошему, этого уже и не требовалось. Вещи прошлых жертв Маркуса были нужны мне по нескольким причинам. К примеру, благодаря им я могла бы определить, кто такая моя мертвячка; найти зачарованную вещь, о которой говорила Сама; определить, какую судьбу уготовил мне Маркус; понять, как можно выпутаться из всей этой паучьей липкости. Вроде бы ничего не забыла? Получалось, что всё это я уже сделала, так и не взглянув на чужие вещи. Но сказать Маркусу, что я передумала, было бы странно… так что я пожала плечами и растянула губы в улыбке: — Конечно же хочу. Просто мне казалось, что ты меня игнорируешь насчёт этого вопроса. Он недовольно покачал головой и осторожно толкнул дверь передо мной. — Campanula! Как можно? Да легко! Особеннно судя по тебе, Маркус. Я вообще заметила, что он очень профессионально заминал любые темы, которые казались ему «слишком» или просто не нравились. Сколько моих вопросов кануло в Лету, спрашивается? Сколько высказываний было пропущено мимо ушей? Это уж я молчу обо всём том, что я сама решила не задевать в наших разговорах. Не всегда я проглатывала фразочки и вопросы из-за страха перед Маркусом или его возможным психическим срывом; частенько промолчать меня заставляло осознание, что говорить на эту тему — как бросать горох об стенку. Никакого толка, да ещё и энергию потратишь. И смысл, спрашивается? За дверью оказалось нечто вроде длинного коридора, только очень широкого. Здесь без проблем проехало бы два автомобиля, а может ещё и парочка мотоциклистов бы влезли — ну да это не показатель, они везде без мыла влезают. Помню я, как по МКАД мчались эти горе-байкеры под сто пятьдесят километров при ограничении в сотку… и при этом умудрялись лавировать между более медлительными машинами. Вот где ужас-то. Освещение было хорошим: источники света разместили не только по потолку, но и на стенах, и даже посреди комнаты. Сделано это было не просто так, конечно же… потому что каждая, даже самая маленькая лампочка оказалась нужна, чтобы подсветить какой-либо из экспонатов. У меня сложилось впечатление, что я попала в музей. Возможно, так и стоило думать. Музей жертв сумасшествия Маркуса, музей эгоизма Дидим… Музей погибших от чужой любви женщин. Здесь было очень много вещей, самых разных. Большие гобелены, траурно висящие на стенах; крошечные колечки и серьги, лежащие на помпезных деревянных постаментах; вазы и кувшины, расписанные в самых разных техниках; я даже увидела несколько игрушек — плюшевых, деревянных и металлических. Бросалось в глаза, что было довольно много музыкальных инструментов. А ещё по стенам оказались развешаны нотные партитуры, украшающие помещение, словно картины. Маркус вошёл в этот склеп прошлых воспоминаний, словно вернулся домой после затяжного отсутствия. Мою руку он выпустил: в храме, посвящённом вампирской любви, было достаточно вещей, чтобы сам дидимозаменитель, — я, то есть, — был не так нужен. Интересно, смог бы Маркус провести здесь остаток вечности, просто лелея воспоминания о прошлых жертвах? Мне было не по себе, и справиться с этим чувством я никак не могла. Наверное, стало бы совсем плохо, заметь я какой-нибудь пустой постамент; он бы сказал мне одно: ты следующая, Белз. Но, на моё счастье, подобных сюрпризов не было. Оставалось только настроить себя, что мне не быть одним из «воспоминаний». Не быть! Потому что у других девушек, — или не девушек, не знаю, — не было Эдварда, Феликса, Фелиции, Калленов и волшебного индейца. И отца-шерифа. Отец-шериф вообще топ, чисто защита от любых проблем!.. в теории. Я сделала несколько шагов вперёд, перебарывая себя каждое мгновение движения. Было ощущение, будто я пытаюсь продраться сквозь желе, но на самом деле проблема жила не снаружи, а внутри головы. Ноги казались тяжёлыми, руки я вообще едва ощущала — настолько они заледенели. Вот рту уже почти привычно пересохло, а сердце… Нет, сердце билось ровно, не фальшивя ни на один удар. Словно органу, которому приписывали наибольшую эмоциональность, оказалось вообще плевать на происходящее. Оно и понятно. Орган же. Это мозг тут в агонии заходится, а не этот кровяной насос… Шаг, шаг, шаг. После десятого страх прошёл, словно я оставила его около двери, как верхнюю одежду в гардеробной. После двадцатого появилось любопытство: а что Маркус мог бы положить в память обо мне? Мои руны из косточек? Чёрное платье? Обол?.. Нет, точно не Обол. Монеты хранились у Маркуса в кошельке, и видела я их только пару раз. В один из них Кайус эти Оболы мне на макушку высыпал, урод. Развлекался, видимо… Интересно, кто в итоге рассыпанные Оболы потом собирал. Кайус? Маркус? Или может быть Джейн? Хотя в Вольтерре достаточно вампиров. Может, у них даже есть кто-нибудь специальный для того, чтобы убирать за Правителями… всякое. — Иди сюда, Белз. Я подошла к Маркусу — вампир умудрился за время моей рефлексии отдалиться, кажется, километров на сто вглубь «музея», — и посмотрела на экспонат перед мужчиной. Это была какая-то кукла, связанная из соломы. Удивительно даже, что игрушка не сгнила. Всё-таки, солома не самый долговечный материал… — Одно из твоих прошлых воплощений занималось магией. Более серьёзно, чем ты. И эта кукла каждый раз напоминает мне о том, что не все твои воплощения… способны на любовь. — Что? Маркус нахмурился. Перед тем как ответить он молчал с минуту; честное слово, с меня за это время семь потов сошло. Он мне тут что, намёки делает?! — Помнишь, я говорил, что понимаю твои отличия от первого воплощения? Дидим, моя драгоценная мелодия, пускай имя твоё звенит в веках… — он вздохнул. — Она… ты была идеальна. Наша любовь, Белз, казалась мне прекраснее, чем аккорды кифары Аполлона. Моё душа пела рядом с моей возлюбленной. И, к сожалению, после смерти моего счастья, эти чувства не повторялись ни разу, прежде чем я встретил тебя… Я молчала. Маркус говорил с большими паузами между каждым предложением, и мне казалось, что вампир вот-вот должен в общем замолчать. Он словно собирался с силами перед тем, как снова открыть рот; каждый раз было видно, насколько тяжело Маркусу говорить. — Каждое новое твоё воплощение… отличалось от предыдущего. Это нормально, как я понял потом. Не сразу. Помнишь, я говорил?.. разные условия для жизни, разный опыт, разные характеры. Всё это влияло не только на твоё прошлое поведение, но и на наши с тобой отношения. Он посмотрел на меня. По слегка плавающему взгляду без чёткого фокуса было ясно, что Маркус больше в своих мыслях, чем в настоящем моменте. Может, он видел перед собой Юмелию?.. или Дидим, раз уж его разум был основательно повреждён её магией. В любом случае, в глазах Маркуса я не видела себя — ни единого намёка на осознание, кто же на самом деле находится рядом. — Первые несколько твоих воплощений буквально уничтожили мою душу, — продолжал он, подбадриваемый моим молчанием. — Ты отказывалась от наших чувств, от меня в целом. Ненавидела за то, что я приводил тебя к себе. Проклинала… несколько раз я переживал твоё самоубийство. Тяжёлые времена, тяжёлый опыт. К сожалению, без него я бы не смог понять простой истины: тебя, Дидим, какой ты была, мне больше, кажется, не встретить. Ох, бедненький. Как же так. Несчастный убийца. Мне тебя пожалеть надо, что ли? Вот вроде бы Маркус говорил с большой печалью в голосе, сгорбив при этом плечи и уперев потухший взгляд в пол. Однако никакого сочувствия в моей душе не проклюнулось, насколько бы грустненьким мужчина ни выглядел. Потому что… ну достаточно было просто посмотреть вокруг, чтобы понять, почему. Маркус жалел себя, говорил о своём несчастье и «печальном опыте», тогда как я видела всё больше и больше постаментов, экспонатов-напоминаний о чужих ушедших жизнях. От каждой «не-Дидим» оставалось всего одно воспоминание, одна вещь; этих вещей здесь было столько, что никаких цензурных слов не оставалось. Грустный Маркус говорил о печальном опыте, будучи окружён сотнями вещей своих жертв. Некоторые из девушек умудрялись покончить с собой; Маркус учился на прошлых ошибках, и самоубийств становилось всё меньше, хотя новые способы всё прибывали. Другие оказывались достаточно ловкими, чтобы сбежать из Вольтерры; Маркус учился отлавливать таких, и единственную девушку, которую он так и не нашёл, мужчина вспоминал с раздражением. Злился он на неё по простой причине: не будучи уверен, что «Дидим» умерла, его психованный мозг не мог начать охоту за новой жертвой. Потому что — а вдруг это не Дидим?! — До сих пор не могу простить Лидии этого побега, — скалил зубы Маркус, совсем не убавляя злобы в голосе. — Околдовала меня, да так, что я собственного имени вспомнить не мог. Она была одной из первых твоих воплощений, Дидим, и я тогда так мало знал о женском коварстве… можешь ли ты представить, что после своего побега Лидия даже завела детей? Ну, я-то могла. Толку-то от этого? — О её смерти я узнал совсем случайно, — мрачно завершил Маркус. — Вести принёс Аро. Вместе с… нет, мне даже думать об этом неприятно. Третий тип жертв, — из тех, кто в основном занимался магией, — просто засыпали и оставляли Маркуса в одиночестве, добровольно покидая собственные храмы души. Летаргические сны всегда заканчивались одинаково: тела ведьм распадались серым пеплом, и Маркус был вынужден искать другую женщину. Как я поняла, «третьими» были не просто ведьмы, а ставленницы Самой. Если так подумать, я тоже могла бы «распасться»… Также просто было бы призвать Серые Пустоши в мир, стать порталом для них — делов-то. Это всё равно что на кнопку нажать, из-за которой начнётся ядерная война. Намного сложнее не нажимать на эту «кнопку», вот что я вам скажу. Оружие последнего шанса обычно не трогают, потому что после него уже ничего не будет, гм. Судьбы жертв Маркуса в любом случае были незавидны. С каждой девушкой он учился, как лучший из маньяков. Приобретал навыки, усиливал собственную магию, — которой научила его «изначальная» Дидим, — расставлял ловушки, влюблял в себя жертв, занимался с ними сексом, молился на их прекрасный лик… в итоге всё заканчивалось смертью, конечно же. Очень скоропостижной, если верить Фелиции. Сколько она там упоминала, какой был отмерен срок девицам? От пары дней до пары месяцев? Это получается, что я ещё подзадержалась. — Ты остаёшься со мной так долго, — вторил моим мыслям вампир, — что я уже считаю это за благословение. И ты сказала, что будешь последней… мы должны быть как можно аккуратнее, Дидим, понимаешь? — Нет. Он повернулся ко мне и нежно приобнял за плечи. Я же смотрела только на соломенную куколку — Маркус ведь соскользнул с этой темы, перескочил на своё «люблю-не могу». Нет, это не дело. — Что за дела с куклой? — спросила я до того, как он продолжил бы свои сладкие речи. — Ты так и не рассказал. — Ах, это… я… — Ты начал рассказывать, — я использовала тайный нечестный приём и обняла Маркуса за талию, — так что продолжай. Тактильность сработала: Маркус заметно расслабился в кольце моих рук и даже ответил на объятие. Поцеловав меня в макушку, он тихо сказал: — София была ведьмой, как и ты. Однако в ней совершенно не было нашей любви, Дидим. Понимаешь? Эта кукла… она пыталась сделать мой вольт, чтобы убить. И у неё это бы вышло, если бы я уже не был мёртв. Да уж, София, не очень ты была умной ведьмой, видимо, раз использовала магию против живых на мертвеце… с другой стороны, если она не понимала природу вампиризма, то я зря гоню на давно усопшую девушку. Может, она сделала всё, что могла. — Она пыталась убить тебя, — эхом повторила я, думая уже о своей «попытке» и игре в революцию против Маркуса. — Неудачно. — Естественно. Я свернул ей шею, но перед этим дал несколько раз зачитать то заклинание, на которое она рассчитывала. На которое ты рассчитывала, Белз. Объятия стали жёсткими и некомфортными. Я шлёпнула Маркуса по спине, и руки вампира расслабились. — Не сравнивай, — резко сказала я, отходя от вампира, — меня и других своих девушек. — Но, Дидим… — Замолчи. Видимо, было у меня что-то на лице, — злость за кучу загубленных девиц, наверное, — из-за чего Маркус не стал спорить и только слегка склонил голову. Я же отодвинула мужчину в сторону и подошла к куколке на подушке впритык. Недолго думая, я схватила солому и, представляя на месте вольта Маркуса, отвернула кукле голову. Чудесной магии не произошло, Маркус всё ещё стоял у меня за плечом и помирать не собирался. Эх, София… — Зачем ты это сделала? Я ощутила какой-то ненормальный азарт. А что, если среди всех этих «экспонатов» не один вольт? Что, если их много? Уничтожь их все — и Маркуса шибанёт какой-нибудь сердечный приступ, вампирский вариант. И всё, не нужна никакая революция. Ничего не нужно. Не ответив Маркусу, я подошла к следующей вещи-напоминанию. Это была расписная ваза. Упав на пол, она разлетелась на мелкие-мелкие осколки… а я отправилась к следующей вещи. Я рвала, разбивала, гнула, ломала, у-нич-то-жа-ла всеми способами. Там, где я не могла справиться собственными силами, — к примеру, с кандалами, об истории которых я даже думать не хотела, — мне помогала магия. Вещи из старины распалась под моими прикосновениями в лёгкий серый пепел, который даже не оседал толком на пол. Так и клубился у щиколоток невесомым облаком. Маркус шёл за мной след в след, молча. Я не чувствовала с его стороны никакого раздражения или злости из-за «убитых» вещей. Только удивление, не поддающееся описанию. — Белз… Campanula… зачем ты это делаешь? Я смахнула фарфоровую фигурку балерины с постамента, как кошка — стакан со стола. Осколки, осколки, осколочки… уцелевшую ручку я по-простецки раздавила каблуком на сапоге, и хруст мне совсем не напомнил о хрусте безе. — Послушай сюда, Маркус, — спокойно сказала я, ровно взглянув вампиру прямо в глаза. — Я не потерплю конкуренции. Никакой. Я не хочу, чтобы ты осквернял чужую память прикосновениями к этим вещам! Следующим экспонатом был деревянный браслет. В моих пальцах он вспыхнул в мгновение ока; я не чувствовала ни капли усталости, потому что сил мне придавала злость. Не только моя, но и всех тех девушек, что когда-то владели вещами, выставленными здесь, как на ярмарке тщеславия. К тому же, не зря меня Маркус кровью поил. Сила других ведьм бурлила в жилах, и я наконец могла её использовать без боязни что-то испортить. Теперь портила всё я намеренно. — Плевать мне, сколько раз ты ошибался, — сказала я, ломая что-то непонятное, — сколько раз принимал за Дидим простых девушек, сколько раз скорбел по чужой смерти. На всё плевать. Сейчас ты говоришь, что именно я — твоя наречённая. Убеждаешь в этом всех вокруг. Меня. Себя. Так? — Так. Я схватила очередную вазу и очень по-истеричному швырнула её Маркусу под ноги. Он даже не вздрогнул. — Так какого чёрта ты продолжаешь носиться с этим бесполезным мусором, Маркус?! — рявкнула я, сжимая кулаки. — С этими… воспоминаниями?! — Я… прости меня, Дидим? Выглядел он растерянным, но при этом совершенно очарованным. И, кажется, мешать мне не собирался. Вот и чудненько. За каждым экспонатом — несчастливая судьба, злой рок, неудача встречи с Маркусом и смерть, которой не должно было случиться. Так что я не буду собой, если оставлю от всего этого «музея» хоть что-то.