Изумрудная верность

Сбившееся дыхание после всей той истерики, которую я устроила Маркусу — это, пожалуй, не самое ужасное, что можно было бы ожидать. Если подумать, — если хоть немного подключить мозг, Белз! — то последствия истерики и уничтожения музея могли быть самые печальные. Первым возможным вариантом в голову сразу приходит ярость Маркуса: он ведь свою коллекцию не один год собирал! И появляется тут значит такая Белз, которая из-за собственного психоза и долго копившихся нервов решила навести красоту и «прибраться», если так можно сказать… Далее, если мозг всё ещё не выключать, приходит мысль о магии. И Фелиция говорила, и Маркус упоминал, да и в целом было понятно, что многие из его прошлых барышень были ведьмами. Магичили, то есть. Колдовали. Мало ли как и что они наколдовали, правильно? А если кто-то закольцевал свою силу или какое-нибудь проклятие в любимой вещи? Вряд ли Маркус рандомно отбирал экспонаты; каждая штучка в музее обладала какой-то ментальной ценностью, багажом ассоциаций и воспоминаний. И с большой долей вероятности активно использовалась девушкой в прошлом. На такие вещи что проклятия, что благословения ложатся лучше всего. Эмоциональный фундамент подготовлен, так что достаточно одного сильного желания, — убить Маркуса, к примеру, или отомстить за собственную смерть, — чтобы бабахнуло так, как ни Хиросиме, ни Нагасаки не снилось. И тут я с моим порывом Стича-крушителя… гм. Ладно. Пронесло — и хорошо. — Ты успокоилась? — Я успокоюсь только тогда, когда в твоей голове не будет какой-либо мысли кроме моего имени. Он усмехнулся — как-то по-доброму, нехарактерно для себя. Затем подошёл ко мне со спины и приобнял, будто это не я сейчас уничтожала реликты памяти Маркуса. — Мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени, — прошептал Маркус мне в макушку. — Только ты, Дидим. Можешь не сомневаться. Так, ну тут две новости. По канону поговорки: хорошая и плохая. Хорошая: в этом мире был Маяковский; хотя я это и так знала раньше, так что чего это я удивляюсь. Люблю этого предприимчивого малого. Поэт, а как хорошо зарабатывал, правда? Жаль только, что спускалось всё на Лиличку, но это уже другой вопрос и чужие деньги. А чужие деньги, как известно, считать не принято. Плохая: Маркус всё ещё витал где-то далеко в облаках своих фантазий, и даже имя назвал не моё. Насколько же сильно Дидим приласкала его по больной ныне головушке, если даже спустя незнамо сколько времени несчастного так торкает? Сильный наркотик, это ваше счастье. Тут самое время ещё задуматься: а как, собственно говоря, вампиры это счастье испытывают? Неужели у них в мозгах вырабатываются нейромедиаторы? Но тогда это значит, что вампира нельзя назвать окончательно мёртвым. И тут мы по логическим ассоциациям приходим сначала к тому, что вампиры могут размножаться… ну а потом и к тому, что конкретный вампир, приближенный к нам, размножаться не может ввиду того, что причиндал у него отобрали… Это я про Эдварда, ясное дело. Да уж, бедный мой Мистер Меланхолия. И гореть мне в аду за то, что мне смешно из-за этой ситуации. Всё как завещал Янг, собственно говоря. — Стихов мне ещё не читали, — хмыкнула я, прикрывая глаза и стараясь абстрагироваться от ощущения чужих губ на шее сзади. — Разве? — Был у нас с Эдвардом однажды поэтический вечер, — сказала я, чувствуя приятное тепло в груди от воспоминаний. — Но это, наверное, всё-таки не считается. — Вообще-то, я тоже тебе читал стихи. Ты уже забыла? — М-м-м… Вполне возможно, кстати. Мы много гуляли, когда позволяла погода, и не всегда Маркус рассказывал что-то исторически-интересное. Поэзия тоже была. Однако я мало вслушивалась в слова и их значения, так что встроенный магический переводчик не занимался своими прямыми обязанностями. Для меня стихи, что зачитывал Маркус, зачастую оставались просто красивой рифмованной тарабарщиной — не больше. А мне тут, оказывается, приятности говорили… — Человеческая память несовершенна, — в итоге пожала плечами я. — Но ты всегда можешь это исправить. Или, если боишься, что съешь меня в процессе оборота, можно пригласить Карлайла… Я, вообще-то, хотела пошутить, однако Маркусу моя шутка не зашла от слова «совсем». Более того, я даже спиной почувствовала, насколько вампир напрягся. Отчего только? От идеи, что я буду вампиром? От того, что обратить меня должен был Карлайл? Или из-за самого Карлайла? Нет, последнее вряд ли. Я и раньше упоминала дока в наших разговорах, а подобной реакции не наблюдалось. Значит, проблема именно в факте моего обращения… и в ревности Маркуса, который, кажется, был готов грызться за свою «Дидим» с каждым встречным-поперечным. — Ты не будешь обращена, никогда, — подтвердил мои мысли мужчина. — Ни Карлайлом, ни кем-либо другим. — Почему? Он не ответил, но мне, в принципе, было плюс-минус ясно, как работала его голова. Если я вдруг стану вампиром, то приобрету больше мобильности и независимости, чем я-человек. Быстрее смогу драпать из Вольтерры, видимо… или потеряюсь на просторах океанских впадин — тоже чем не вариант. Прихвачу с собой Калленов и hasta la vista, baby, как завещал нам великий Т-800. — Тебе не кажется, что, будучи вампиром, я буду в большей безопасности? — попытала я удачу ещё раз. Маркус зарычал. Тихо, но вполне отчётливо, чтобы я не смогла перепутать этот звук с чем-то другим. Вот же… а я-то думала, что только оборотни могут такое делать. Хотя вроде бы Эдвард тоже рычал в фильмах. Или нет?.. Ох, дай бог памяти, совсем уже плохая стала. Так скоро и собственного имени не упомню, буду тут на «Дидим» отзываться, как выдрессированная собачка. Иногда мне начинало казаться, что в свою сторону обращение «Дидим» я слышу чаще, чем по моему же имени! — Никакого вампиризма! — в итоге собрался с мыслями Маркус; он развернул меня лицом к себе и навис, словно пытаясь заслонить от всего мира своей фигурой. — Слышишь меня? Никакого! — Ладно, ладно, как скажешь… Мои не особо восторженные «заверения» слабо успокаивали, так что какое-то время Маркус продолжал стоять надо мной как полная злобы и отчаяния скала. Впрочем, несмотря на обычные для вампиров «зависания», в этот раз мужчина смог довольно быстро собраться. У меня даже ноги не затекли от неподвижности. Хотя тут тоже неизвестно ещё, что именно надо благодарить: быстроту успокоения Маркуса или же моё изменённое тело. — Никакого вампиризма, — повторился Маркус более ровно. — Никакого Карлайла. Продолжишь говорить об этом — я не разрешу Эдварду быть рядом с тобой. Понятно? Я кивнула. Вот эта угроза уже звучала значительно: если Эдварда уберут, то славное дело нашей революции может закачаться, как колосс на тоненьких ножках. Так что действительно стоит уже прийти в себя, Белз: то, что Маркус никак не отреагировал на разрушение его музея, не значило, что вампир будет спускать тебе с рук вообще всё. — Прости, — произнесла я, действительно раскаиваясь в собственной бездумности; наверняка тон звучал так, будто мне жаль, что Маркус расстроился из-за неосторожных слов, — никакого вампиризма. — Обещаешь? Скользкий момент, потому что мы давно уже уяснили, что сила слов в Вольтерре — не пустой звук. Однако я нисколько не сомневалась, когда говорила Маркусу «да»: у меня, в конце концов, было его прошлое заверение «делать что угодно». Минус на минус даёт плюс, все дела. Молодец, Белз, что цепляешься к любому шансу подстелить себе соломки: возможно, когда-то это спасёт тебе жизнь. Надо что-то делать с тем, что я начала обращаться сама к себе в третьем лице… ничем хорошим это не закончится, гм. Маркус бережно обхватил пальцами моё запястье и поднёс то к губам. Я думала, что он оставит на коже поцелуй, но этот… клещ… прокусил кожу. И начал пить кровь! Хотя, конечно, глупое уточнение: для чего ещё вампир может прокусывать кожу, правильно? Страх прошёлся по позвоночнику, но так и не смог растечься ни в голове, ни в груди, ни в животе. Оставшись стальным штырём в костях, он заставил меня выпрямить спину и недовольно взглянуть на Маркуса, что наслаждался моей кровью. — Не кусай руки, Агапэ. Я боюсь за сухожилия. Маркус оторвался от моего запястья, — почему-то оно только-только начало пульсировать от слабой боли, словно и не принадлежало мне, — и провёл бордово-красным языком по коже, собирая вытекающую кровь. — Разве я могу тебе навредить, звон моей души? — поцелуй пришёлся прямо в место укуса и отозвался стреляющей болью не только в запястье, но и почему-то в локте. — Никогда… в моих руках ты в безопасности, Дидим. Он прикрыл глаза как сомелье, вкусивший амброзию. Затем Маркус снова припал к ране, и ничего романтично-сексуального в этом не было. Врали фильмы, значит. Рука у меня быстро стала неметь, начиная с кончиков пальцев. Сначала, правда, по конечности разливался холод. Гадкое чувство было мне знакомо; раньше оно возникало когда организм жадно требовал глюкозы, потому что с прошлого приёма пищи прошло слишком много времени. Теперь же это отвратительное ощущение вернулось, но дело было не в нехватке сахара в крови, а в нехватке самой крови. Делать какие-либо замечания Маркусу я поостереглась: вампир явно был не в себе. Вон, как глазки закатывает… Кровосос! Но всё же, что-то решать надо было, и быстро: даже через руку, как мне казалось, можно потерять достаточно крови для анемии. Тем более если кровь из тебя старательно откачивают… В прошлый раз, испробовав вампирский «кусь», я приходила в себя отвратительно много времени. Не хотелось бы мне повторять этот печальный опыт. А то сбудется поговорка моего деда, который всё моё детство ворчал: «Всю жизнь проспишь!» Ощутив новый укол боли и поняв, что запястье в общем успело «выключиться», я положила свободную руку Маркусу на плечо. Мужчина не отреагировал, когда я осторожно погладила его, а вот на похлопывание приоткрыл глаза. И смотрел он так… с вопросом. Типа, будто это я тут главный злодей, раз отвлекаю его от еды. Набравшись смелости и подзарядившись внутренним спокойствием, я как могла мягко произнесла: — Я не чувствую руку, Маркус. Хватит. Честное слово, в глазах вампира мелькнула настоящая детская обида. Однако моего авторитета хватило, видимо, для спасения конечности: лизнув рану напоследок, Маркус с видимым сожалением оторвался от прокушенной плоти. Налакался серебра, милый? Или доза пока слишком мала для тебя? Я внимательно вглядывалась в глаза мужчины, однако никаких изменений радужки не было. Мы с Эдвардом проводили эксперимент, как его не-шаринганы реагировали на мою кровь: оказывается, даже от маленькой капельки, которую Каллен слизывал, — мы прокалывали мне палец ритуальной иглой, — чернота расплывалась по его склере. У Маркуса, к моему невероятному облегчению, не было никаких признаков изменения глаз. Разве что золотые искры в радужках стали ярче — ну да оно и понятно. Несмотря на мою истерику и активное использование магии, я выпила достаточно ведьмовской крови, чтобы всё ещё быть «заряженной» чужой энергией. А Маркус этой энергии и нахватался через укус. И серебра… по крайней мере, я на это надеялась. Потому что иначе зачем я так старательно уже столько времени принимала серебряную крошку трижды в день с кровью? Да и вообще, чувствовать себя не на вершине пищевой цепочки — такое себе удовольствие. Ноль из десяти, не рекомендую. — Рука… болит? — Болит. — Значит, нужна Фелиция… Он пошёл на выход из разгромленного музея, пошатываясь как пьяный. Я же прижала руку к груди и поморщилась: в этот раз никто ничего не залечивал, так что кровь продолжала течь. Очень неохотно, — словно ругаясь, вроде как её и без того мало, — однако быстро при этом пропитывая платье у меня на груди. Перед тем, как выйти из комнаты, я оглянулась. Зрелище было печальным; из-за обилия ламп, что раньше должны были освещать каждый из экспонатов, погром выглядел ещё более отвратительным. Но я всё равно ощутила мрачное удовлетворение: даже если, — если! — у нас ничего не выйдет, у Маркуса больше не будет вещей девушек, погибших из-за его сумасшествия. Как говорится, сделал гадость — сердцу радость. До комнат Фелиции мы, кажется, шли целую вечность. Маркус не переходил на первую вампирскую, и спасибо ему за это: мне двигать ногами было довольно сложно. Но в голове не шумело, а в теле не разливалась слабость, так что я решила, что вполне могу дойти до докторши на своих двоих. Да и вообще, никаких признаков анемии не было — это хорошо. Кровь, правда, текла без остановки… — Ты совсем рехнулся, Маркус, — вместо приветствия выдала Фелиция. Вампирша распахнула дверь ещё до того, как мужчина постучался. Не слушая никаких объяснений, Фелиция схватила меня за плечо и втащила внутрь; Маркус, не шибко в этом заинтересованный, просто пошёл дальше. — Он как пьяный, — выдохнула я, когда Фелиция захлопнула дверь. — Практически ни на что не реагирует. Вампирша подошла ко мне и схватила за повреждённую руку. Рана под пальцами Фелиции затянулась секунд за пять, однако это чудесное исцеление не избавило меня от чувства, будто я была стаканом. Наполовину полным или наполовину пустым — всё зависит от мировоззрения смотрящего. — Можешь считать, что так оно и есть, — Фелиция усадила меня на диван, с которым я, кажется, уже скоро просто сроднюсь. — У него всегда такое, когда он получает много энергии. Обычно, правда, подобное состояние Маркус «зарабатывал» после того, как убивал своих жертв. — Он выпивал их досуха, что ли? — Да нет, крови оставалось достаточно… я бы скорее назвала это неклассическим вампиризмом, потому что из девушек он забирал именно энергию и словно саму жизнь. — В моём мире это называлось энергетическим вампиризмом. — В «твоём» мире? Я махнула рукой и повертела запястьем; всё было отлично, никаких болезненных ощущений или чего-то неприятного. Сил бы ещё откуда-то взять… — Не думала, что попрошу об этом, но… можно крови? Фелиция остро взглянула на меня, но кивнула и вышла из комнаты. С бокалом крови, — я уже ненавижу эти бокалы, честное слово, — она вернулась быстрее, чем я ожидала. — Там уже всё вмешано, — сказала вампирша, передавая мне бокал. — Мгм. Спасибо. Оно точно работает? — Оно сработает, когда это потребуется. Как я и думала, кровь действительно наполнила мой внутренний выдуманный стакан. Не до нормального его состояния, но уже хотя бы под рёбрами перестало быть пусто и тревожно. Противное ощущение. — Феликс говорил тебе о Сульпиции? — спросила я, поняв, что вампирша не собирается начинать какой-либо диалог. Фелиция вообще не чувствовала никакого неудобства в молчании. Я тоже… иногда. Но явно не сейчас: после пережитого второго вампирского укуса мне хотелось ощутить, что рядом кто-то есть. Кто-то «не-Маркус», пожалуйста. — Да. Однако она отказывается разговаривать со мной, Феликсом или кем-то другим. Требует тебя. — Насколько этот разговор может быть вам полезен? Вампирша фыркнула. — «Вам»… Нам. Может быть. Не знаю. Сульпиция всегда была себе на уме, так что я не могу даже представить, о чём пойдёт речь. Впрочем… учитывая, что Афинодора покинула нас, возможно, у Сульпиции появились какие-то вопросы. — Ты о чём? — Афинодора была всем для Сульпиции. Иногда мне даже казалось, что, прикажи Афинодора убить Аро, Сульпиция бы это сделала. — Разве они не наречённые? — удивилась я. — Как это — «убить»? Тут Маркус вон что устроил из-за смерти фатума, а ты говоришь, что… — Сульпиция долгое время находилась под влиянием способностей Афинодоры, — перебила меня Фелиция. — Так что я бы ничему не удивилась. Да и дар Афинодоры был крайне… интересен. Аро восхищался им, а Карлайл отмечал, что её способности уникальны. Фактически, Афинодора была одарена трижды, и три этих дара перекликались между собой. Она могла заставить кого угодно делать то, что ей надо, могла буквально влюбить в себя и могла привязать к себе без какой-либо любви. Всё, что требовалось для работы её дара — симпатия жертвы или капля влюблённости, не обязательно плотской. Достаточно было простого восхищения красотой, к примеру. Я поёжилась. Вот как хорошо всё-таки, что Афинодора упокоилась, правильно? Потому что с такими способностями… мне было не по себе от одной мысли о том, что она могла натворить, если бы была, к примеру, на стороне Маркуса. — А Маркус… — Она не могла влиять на него, потому что и у её способностей были ограничения, — Фелиция пожала плечами, мол, такие дела. — Дар Афинодоры не действовал на скорбных умом. На одержимых, как говорил Карлайл, тоже. — Я не про это. В каких отношениях они были с Маркусом? Фелиция усмехнулась — довольно неприятно, если честно. — Маркус её… недолюбливал. Афинодора ненавидела, когда кто-то посягает на её собственность. А некоторые девушки из тех, что Маркус притаскивал в Вольтерру, проявляли большой интерес к Каю… сама понимаешь, как его супружница на это реагировала. — Убивала? — Убивала, — Фелиция опустилась на диван рядом со мной и поправила волосы. — Впрочем, меня это тогда мало интересовало, все эти склоки. Умрёт девушка от клыков Маркуса или от магии Афинодоры — какая, в сущности, разница? — Ну… довольно логично, на самом деле. — Мне твоё одобрение не нужно. Насчёт Сульпиции… я бы с ней поговорила на твоём месте. Вдруг действительно что-то интересное скажет. За Маркуса можешь не переживать, ему чтобы отойти от этого «опьянения» потребуется как минимум ночь. Только имей в виду… — Что? Фелиция поджала губы и посмотрела на меня с чем-то, отдалённо напоминающим сожаление. — Это чувство действительно похоже на наркоманский кайф или алкогольное расслабление. Если Маркус ощутил его, то теперь он тебя в покое не оставит. Будет пытаться укусить и напиться крови как можно чаще. — О, потрясающие новости. Значит, вам просто надо ускориться. — Мы делаем всё, что можем. Все мы. Интересно вот, это её «все» — это к кому относится вообще? Мне уже говорили, что в революции участвует больше вампиров, чем я могу подумать… но как-то хотелось бы конкретики, если честно. Особенно учитывая, что это меня тут пытаются высосать досуха. Фелиция заставила меня выпить ещё один бокал крови и после этого помогла найти Феликса. Вообще-то, искали мы Эдварда, — так-то менталист был бы полезнее при общении с женой Аро, чем мой нянь, — но тут уж как получилось. Решив, что надо действовать, пока Маркус почти в отключке, мы с Феликсом сразу направились в покои Сульпиции. — Кстати, — напоследок сказала Фелиция, — Маркус же ей голову оторвал. — И что? — Она не срастается, а мои силы могут только закрепить этот результат. Замешана магия. Так что, если вы вдруг договоритесь до чего-то, то можешь подлечить Сульпицию. Пускай это будет жестом доброй воли. — Ладно, буду иметь в виду. Идти к Сульпиции, признаюсь честно, было боязно. Расстались мы опять на отвратительной ноте, — хотя я своей вины в этом не признаю, — и то, что вампирша всё ещё хотела поговорить со мной, что-то, да значило. Итак, что же могло интересовать женщину, с глаз которой лишь недавно спала наведённая пелена? Конечно же, судьба её фатума. Аро. — Не так давно я узнала, что мой дорогой супруг уже неизвестно сколько времени находится под влиянием чужой магии, — сказала Сульпиция после нескольких неудачных попыток вежливо и не очень выпроводить Феликса из своих комнат. — И, поскольку ты на данный момент единственная не вовлечённая в историю Вольтерры ведьма… — Ты пыталась меня убить. — Ох, милая, — Сульпиция погрозила пальцем, — ты опять всё путаешь. Не «пыталась». Я тебя совершенно точно «убила», потому что со сломанной шеей не живут. Я перемолола твои позвонки просто в труху! Несмотря на свою травму, вампирша выглядела всё так же шикарно, как и прежде: томный взгляд, алые губы, острые иглы ресниц. Бордовое платье с тонкой талией оттеняло вороновы волосы. На шее у женщины было ожерелье из цельной золотой пластины с драгоценными камнями: как я поняла, именно это украшение удерживало голову на плечах. Да и двигалась Сульпиция едва-едва, очевидно беспокоясь за состояние шеи: когда мы с Феликсом вошли в личные комнаты Сульпиции, женщина даже из кресла не поднялась, чтобы нас поприветствовать. — Однако, — продолжила вампирша, складывая руки на коленях; она явно сменила тактику ярости на ласковость, под которой были острые отравленные жала, — мы с тобой в расчёте. Я убила тебя, твой вампир из Калленов убил Сантьяго, который был моим. Считаю, что между нами нет долгов. Я скосила глаза на Феликса: свежи ещё были воспоминания, как вампир злился из-за проступка и смерти своего вроде бы друга. Однако на лице моего напарника не промелькнуло ни единой эмоции. — Фелиция сказала мне залечить твою шею. Вроде бы в жест доброй воли. — Фелиция мудра и воспитала множество вампиров. Лучше бы тебе её послушаться… Белз. Моё имя стекло ядом с её губ. Мне не понравилось. — У меня своя голова на плечах, — я сладко улыбнулась, увидев, как удачное сравнение кольнуло Сульпицию. — Так что я этого делать не буду. По крайней мере, пока не узнаю, что именно ты хочешь мне сообщить. Вампирша прищурилась. — Враг моего врага… — …всё ещё мой враг, — я наклонила голову и исподлобья посмотрела на вампиршу. — Однако я не воюю с Аро, так что помогу ему и без твоих просьб. Честно говоря, он один из немногих, к кому я за время своего пребывания в Вольтерре начала испытывать нечто дружеское. Она кивнула — крайне осторожно, едва шевельнув головой. — Я знаю, где Маркус хранит тела своих жертв, — сказала Сульпиция всё тем же ласковым тоном. — Где он их похоронил? — переспросила я. Её улыбка не дрогнула ни на миллиметр. — О нет, ведьма. Слово «хранит» подходит намного больше.