Изумрудная верность

Издеваться над ведьмой было… забавно. Кайус многое повидал на своём веку. Таких как она он тоже встречал. Думающие, что многое знают и многое умеют, самовлюблённые крошки, одарённые магией… на удивление, такие редко заканчивали свою жизнь на виселице или костре: обычно им хватало или дружелюбия, чтобы покорить чьё-нибудь сердце, или мозгов, чтобы не лезть, куда не просят. Здесь же ведьма вляпалась так, что не отмыться. Наблюдать за её трепыханиями было забавно; даже забавнее, чем мучить свой будущий обед или смотреть на петушиные бои. Главным врагом в жизни Кайуса была скука. Непроходящая тоска, ощущение неполноценности жизни. Приевшийся вкус ко всему, начиная от крови и заканчивая любым из возможных развлечений. Кайус перепробовал всё возможное, чтобы её развеять. Кровь любой группы, любого этноса, любого возраста — вместо разнообразия яств. Способности Корин и Чармион — вместо наркотика. Даже боль Джейн — просто чтобы встряхнуться; брат малышки, Алек, позволял на какое-то время позабыть о зрении, слухе или вкусе, чтобы потом вернуть себе эти ощущения и вновь вкусить полноту жизни. Проблема была в том, что Кайус и при жизни-то не знал, чем он хотел бы заниматься. Красоты природы его никогда не интересовали, тайны окружающего мира — и подавно. Он просто не понимал, что люди находят в произведениях искусства: те же пейзажи казались ему бесполезной мазнёй, и покупал картины Кайус исключительно основываясь на их стоимости и исторической ценности. Общаться с людьми ему тоже не нравилось. Что может быть интересного в том, чтобы выслушивать чужое мнение? У Кайуса было собственное; ничьё другое его не интересовало совершенно. Зачем ему знать, что думает кто-то, кто никак в его жизни не участвует? Кайуса не интересовало золото или накопление богатств. Да, было приятно, когда ты можешь позволить себе купить что угодно, от одежды или нового поместья до породистого скакового жеребца себе на закуску. Но с тем же успехом он мог бы просто отобрать нужное, не заплатив ни единой монеты. Поняв это, тогда-ещё-человек Кайус принял условия мира: чтобы делать, что тебе хочется, нужна сила. Или власть, которая позволит тебе заставить других делать то, что тебе нужно. И то, и другое? Вообще идеально. Только для того, чтобы добиться значительных результатов на этом поприще, Кайусу потребовалось почти сорок человеческих лет; и он не мог бы сказать, что к концу своего унылого воплощения особо преуспел. Он не был великим полководцем. Имел слабые руки, которые оказались неспособны разрубить человека пополам с одного удара. Его связей не хватало, чтобы по щелчку пальцев заполучить приглянувшуюся вещицу. Условности, условности, условности… по крайней мере, сил и власти Кайуса хватило на то, чтобы заполучить настоящую Амброзию. Он как сейчас помнил момент, когда к нему привели вампира. Это был старик, настолько сухой и тонкий, что казался ненастоящим. Его привели в храм, где Кайус был жрецом, — в его времена именно религиозные деятели обладали такой властью, о которой и не стоило мечтать правителям, — и буквально кинули под ноги. — Что за трэлос? — Тот, кого вы искали, иерей. Бессмертный, отмеченный богами. — В самом деле? — Его казнили по крайней мере трижды, прежде чем мы его обнаружили. Кайус помнил этого старика. Хорошо помнил. Но последнее, что отпечаталось в его человеческой памяти — не боль перерождения и даже не страх перед кинувшимся вперёд монстром. А его глаза: ярко-красные и совершенно дикие, словно у загнанного зверя. Кайусу повезло, если можно так сказать. В один миг он был человеком, — почитаемым иереем, практически оракулом, к чьим словам прислушивались, как к божественному откровению! — а в следующий он уже уходит из собственного храма, ведомый жутким голодом. Что же. По крайней мере, Кайус обратился без боли, — про неё он узнал намного позже от других вампиров и весьма обрадовался, что её избежал, — и не приобрёл никаких дурных черт от старика-отца. Кайусу досталась алмазная кожа, защищающая от солнечного света; вечная молодость и красота, явно обошедшие стороной трэлоса-вампира; идеальная память и сила; разум, лишь заострившийся после перерождения, как хороший клинок после славной сечи. Чего Кайусу не досталось — так это самообладания, чтобы не перебить всех своих прислужников. И активного волшебства, которым были щедро одарены другие вампиры. Вот со способностями, конечно, очень грустно вышло. Может, именно их Кайусу не хватало, чтобы почувствовать себя более живым? То, что ему досталось, было несомненно полезно… настолько же, насколько и уныло. Первые годы после обращения его вёл голод. Затем, немного привыкнув к этому вечному неудобству, — на это потребовалось лет сорок, не меньше, — Кайус занялся восстановлением своих утраченных связей и былой власти. Прошлые знакомцы в большинстве своём уже были мертвы, но их дети Кайуса ещё помнили, так что сохранившуюся молодость воспринимали как божественный дар. Это было удобно. И как же быстро это Кайусу наскучило! Год за годом, десятилетие за десятилетием он искал, чем бы разбавить свою приобретённую вечность. Оргии, утоление вампирского голода, путешествия — всё это не приносило долговременного удовольствия. Не захватывало настолько, чтобы Кайус забылся больше, чем на пару часов. Скука наползала на него серым покрывалом, укутывала в тёплую шаль меланхолии, захватывала всё больше и больше души Кайуса. В какой-то момент, — он даже не помнил, в какой именно, — Кайус осознал, что начинает проваливаться. Он мог моргнуть, а в реальности прошёл день. Прикрыть глаза — и потерять неделю. Это пугало. Какая бы меланхолия ни наползала на него, Кайус не торопился в царство Аида. Да, мир мало прельщал мужчину; но отдаваться на милость Стиксу и его забытью? Нет, спасибо. Кайус предпочёл бы жить в вечной тоске, чем в одно мгновение обрести такой же вечный покой. Он ходил по миру, смотрел на то, как живут другие. Встречал вампиров, но надолго рядом с ними не задерживался: Кайус не был большим любителем компаний, да и к тому же ненавидел подчиняться кому-либо. Большинство из встреченных им нелюдей были обращены в возрасте от пятнадцати до двадцати трёх лет; о чём ему, обращённому под своё сорокалетие, было с ними говорить? К тому же, большинство вампиров словно ничем в этой жизни не интересовались — как и сам Кайус, они были похожи на путников, заблудившихся в пустыне. И он не видел никакого смысла оставаться рядом с теми, кто не мог найти себя; зачем ему чужие проблемы, если он со своей же неурядицей этого рода никак не мог разобраться? Встреча с Афинодорой была похожа на взрыв фейерверка безлунной облачной ночью. Мир в одно мгновение окрасился миллионами красок, и Кайус понял, что пропал: рядом с вампиршей, что в будущем стала его женой, ему было интересно. Она научила его многому. Как пытать. Как убивать. Как выворачивать людей наизнанку так, чтобы они оставались живы до последнего. Как выпивать своих жертв до капли или же эту каплю оставлять, чтобы дольше наблюдать за потухающим светом в чужих глазах. Как… Ох, милая, любимая Афинодора. Если бы она только не была такой собственницей, если бы не научила Кайуса ненавидеть себя истово, так, что дрожат пальцы и перехватывает горло!.. если бы она не испортила его, не показала бы ему извращённое удовольствие от чужой смерти и страданий! Они могли бы быть вместе, если бы не это всё, и Афинодора осталась бы жива. Но как много было этих если! В союзе с Афинодорой он обнаружил собственный дар. Тот был слабым, и Кайус никому о нём не рассказывал, потому что его способность, — наверняка рождённая из нелюбви к какому-либо подчинению, — позволяла ему осознавать, когда на него влияют. Всё равно, было ли это влияние колдовства, когда стояло время ведьм, или же это были способности вампира; Кайус осознавал, когда его мысли переставали принадлежать ему, а желания возникали вследствие чужой воле. Однако то, что он что-то «осознавал», не значило, что он отказывался от чужого влияния. Быть под чьей-то «управляющей» рукой, ведя при этом собственную игру, было весело. Кайус так развлекался. Это было почти так же забавно, как напуганная из-за собственных мыслей ведьма. — Всего в Вольтерре может быть три Правителя, — сказал он, внимательно отслеживая реакции девушки перед собой. — Тех, кто магически принадлежит этой земле. — Ты, Маркус, Аро. Это и так понятно. — Несколько веков назад Маркус практически оставил свой пост Правителя, — улыбнулся Кайус. — Тогда как раз появилась ведьмочка вроде тебя, что подзадержалась в его руках. Догадываешься, кто заменял Маркуса это время? О, по её глазам он видел, что она всё поняла. Имён никто не называл, но это и не требовалось. — Мы были крайне близки к тому, чтобы Правитель сменился. Вот настолько, — он показал двумя пальцами мизерное расстояние. — Но потом вскрылось, как Аро искал ведьм для изучения их сил, и наш драгоценный доктор этого не снёс. Да ещё и его наречённая умерла. Одно наложилось на другое, Маркус также потерял свою новую «Дидим». И всё осталось как было. Он принялся отстригать лианы и усики у растений. Оранжерея долгое время была страстью Кайуса: растения оказались менее прихотливы, чем рабы или животные. А ещё они могли стерпеть намного больше, чем кто-либо. Хоть под корень его отрежь. Вынеси потом кадку на солнце, налей воды и внеси подкормку. Немного терпения, пара месяцев ожидания — и снова можно колоть, резать, закручивать в узел или просто жечь, смотря как кипит сок в толстых зелёных листьях. Никаких тебе «Помогите!», никакой вони от льющейся мочи или дерьма. И кровь ничего не пачкает. Кайус любил свою одежду и свои ковры, в конце концов. — Спустя какое-то время Карлайл нас покинул, — Кайус пожевал губу; вспоминать о Каллене было неприятно. Столько ночей, столько времени, столько раз Кайус сбегал к Карлайлу от Афинодоры и её навязанного общества. И чем всё кончилось? — Правителем он не стал, никаких способностей или умений не приобрёл. Однако он всё ещё может… претендовать на место Маркуса. Тогда всё было очень сумбурно, и Аро не донёс до наших подданных, что ситуация изменилась. Осенённый внезапной мыслью, Кайус нахмурился. — Или он и не собирался доносить это до тех, кто под нашим началом, — добавил он. Получается, его обыграли втёмную? Использовали? Как ни неприятно это было признавать, а Аро вполне мог бы это сделать. Разума в нём было больше, чем души или добродетели; Кайус никогда и не пытался соперничать с Аро в его гениальности. Однако раньше блондин считал, что собственная свобода от чар Маркуса ставила его выше Аро. Хотя бы потому, что Кайус никому никогда не служил. Не то что… — Значит, гипотетически док может вернуться… — И заявить свои претензии, — Кайус хмыкнул, услышав обговорённый ранее стук от Алека. — Пошли. — Что? Куда? — Посмотрим на смену власти. Идти пришлось долго, и всё из-за медлительности никчёмной ведьмы. Кайус глубоко дышал, словно это могло помочь ему успокоиться, однако всё равно раздражался с каждым шагом всё больше и больше: ну сколько можно-то?! Почему нельзя идти быстрее, в конце концов?! Смена власти в Вольтерре не каждое тысячелетие происходит, а они рискуют на основное действо банально опоздать! Кайус думал про смерть Афинодоры, которая держала его за яйца хуже, чем Маркус схватил Аро за горло. Мысль про то, что любимая супруга в последние месяцы своей жизни страдала так, как не снилось иным грешникам, согревала мёртвое сердце. Было приятно осознавать, что за всё сделанное с ним Афинодора ответила сполна. И ладно, так уж и быть: за смерть супруги Кайус был готов простить ведьме многое, даже если бы она шла к Залу Собраний прогулочным шагом. Они успели, несмотря на скорость Белз. Вот же улитка! Кайус провёл ведьму в Зал Собраний, когда там уже было яблоку некуда упасть. Казалось, что все обитатели Вольтерры, включая прислугу и будущий обед, были согнаны в это помещение. Но нет. На самом деле, здесь были только члены Внутреннего Круга Вольтури. Костяк армии, управленцы, самые одарённые что в магических способностях, что в иных сферах жизни. И вся эта толпа стояла, скучившись перед пустым местом. Никто, кроме Карлайла, не рисковал подойти к тронам Правителей так близко. Говоря откровенно, никто кроме Карлайла ещё не был столь дерзок, чтобы бросить одному из Правителей вызов. Перевороты власти всегда жёстко регулировались, всякие революции давились в зародыше. И тут — такое развлечение! — Разойтись, — приказал Кайус. Чёрные плащи хлынули в стороны. Никому не хотелось проверять, на сколько хватит терпения Кайуса: за неповиновение он, наученный Афинодорой, отвечал всегда быстро и сильно. Точнее, не он… Джейн. Его маленькая птичка. Его радость. Его боль, не дающая утонуть в меланхолии и однообразии мелькающих перед глазами дней. Джейн выскользнула из толпы и встала за плечом Кайуса. Он заметил, как девочка взглянула на Белз; взгляд ему не понравился: тот был недостаточно равнодушен. К ведьме Джейн привязалась… Нехорошо. Афинодора научила Кайуса, как не делиться своим. И Джейн он считал именно что «своей». Они втроём прошли мимо Карлайла, к тронам. Белз чуть было не затормозила рядом с Калленом, но девчонке всё-таки хватило ума, чтобы не сделать этого. Вместо того чтобы остановиться, она пошла дальше — прямиком к трону Маркуса. Дала вампиру поцеловать свою руку и встала за ним, рядом с Сульпицией. Кайус опустился на свой трон, с удовольствием не ощущая никого за своей спиной. Джейн не считалась. Джейн была своей. Джейн была его, так что не удивительно, что её место было рядом с ним. Возле него. За ним. Где угодно. — Campanula, — ласково произнёс Маркус, — глава твоего бывшего клана хочет встать на моё место. Как думаешь, у тебя получится? — На всё воля мойр. — Я выше этого, тебе ли не знать. Магия способна на многое… она даже может поставить тебя выше чьей-либо воли. — На каждое колдовство найдётся свой ведьмак, — сказал Карлайл; настоящие инквизиторские одеяния, которые он откопал неизвестно где, придавали его словам особый подтекст. — Предлагаю решить наш вопрос прямо здесь и сейчас. Маркус скрипнул зубами. О, Кайус знал, о чём он думал: только всё наладилось, только нашлась Дидим, только всё стало хорошо! И тут на тебе, Карлайл выскочил, как чёрт из табакерки! Причём его притязания в глазах других вампиров были вполне себе легитимными. Да ещё и подпитывались тем, что двое из его детей, — Эдвард и Белз, — были, так сказать, не совсем добровольно заточены в Вольтерре. Сумасшествие Маркуса просто не давало ему понять, что вокруг не дураки. Другие вампиры видели всё, подмечали всё. О пленённой ведьме говорили: сначала как о новой жертве безумия, затем как об убийце Афинодоры, после как о несчастной женщине. Ей предписывали то ли раздвоение личности, то ли одержимость, то ли и то и другое одновременно. Её боялись. Не из-за её магии, — хотя, наверное, и из-за этого тоже, — а из-за её семьи и защитников. Тронешь проклятый колокольчик — и всё, можно заказывать себе тризну. Афинодору ничего не спасло; Деметрию отвернули голову за косой взгляд, благо, не сожгли и не казнили; Сульпиция выжила лишь благодаря изворотливости мужа; Сантьяго как раз огня-то и не избежал. Светлая память тебе, Сантьяго. Тебе и тому, как ты трахал Афинодору. Сучий выродок, да и она не лучше. Кайус-то без её участия не мог предаваться плотским утехам: жена запрещала это. Дар Афинодоры, её влияние было привычным и любимым, и самостоятельно от него отказаться Кайус оказался не в силах. Подсел, как дешёвый наркоман. Смерть Афинодоры действительно в каком-то смысле освободила Кайуса. А то, что она была растянута во времени, оказалось только к лучшему: дар привязанности отпускал вампира понемногу, по капле, не давая проявиться ломке. И всё же, он ненавидел Афинодору. Так же страстно, как любил её. Потому что она научила его и первому, и второму. — Значит, решим всё здесь и сейчас, — кивнул Маркус. — Можешь подготовиться, если тебе это необходимо. Карлайл прищурился. За тем, как Маркус подходит к Белз, как целует её и кусает после этого, Каллен наблюдал с холодной яростью. Мог бы — вмешался и наверняка попытался бы оторвать Маркусу голову. Но он не мог. Карлайл знал, что, сделай он хоть один лишний шаг, и Кайус с Аро будут вынуждены его остановить. Так что Каллен молча смотрел за тем, как Маркус пьёт кровь ведьмы — и также молча ярился, сверкая молниями в золотых радужках. Интересно, сколько ночей после этого он проведёт в молитвах, вымаливая прощение у своего бога? Сколько часов простоит на коленях, каясь в грехе гнева? И будет ли замаливать убийство, на которое не просто решился под влиянием момента, но ещё и готовил неизвестно сколько времени? Упасть бессознательной Белз не дали Сульпиция и Джейн. Корин и Чармион, две стражницы жён Правителей, увели женщин: в готовящейся ситуации им тут было не место. Сохранность жён — приоритет. Жён и Джейн. Потому что она очень полезна и принадлежит Кайусу. Маркус вытер рот и слизал последние капли крови со своей ладони. По ступеням к Карлайлу он спускался с показной медлительностью: ну же, посмотри, я тебя не боюсь! Я не боюсь мойр — так почему вдруг я должен бояться тебя? — Последний шанс передумать, — сказал Маркус, отстёгивая плащ и останавливаясь перед Карлайлом. — Подумай о своём клане… хотя не думаю, что после твоей выходки я оставлю их в живых, Карли. Карлайл прищурился. Детское прозвище, данное ещё отцом, он ненавидел; обращаться к нему подобным образом дозволялось разве что уродине Фелиции. Остальных Карлайл вежливо, но непреклонно осаживал. «Предпочитаю полное имя, только и всего». Аро встал с трона и спустился к вампирам. Кайус же напротив развалился, лениво размышляя, чем бы заняться вечером. «Революция», о которой он столько думал, оказалась намного менее захватывающей, чем рисовало его воображение. Ну что за неудача… — Последний шанс решить всё миром, — мягко произнёс Аро; в глазах у него не было ни единого желания видеть этот самый «мир». — Никакого мира, — отреагировал Карлайл. Маркус расхохотался. — Что, святой человек отбросил своё ханжество? А как же проповеди о мирном мире и всеобщем благе? — Даже у Ангелов мечи и копья, Маркус. Порой война — единственно возможное решение. Аро кивнул, и к мужчинам подошёл вампир из новеньких. Как там звали-то его?.. Кайус не помнил: парень был среди Вольтури всего каких-то триста лет. Практически бабочка-однодневка. Но полезная: способности юнца позволяли ему создавать небольшой купол, непроницаемый что для магии, что для физических предметов. Практически бункер получается. Разве что держится минут пять. — Расступиться, — приказал Аро. Вампиры в чёрных плащах отступили, освобождая нужное для дуэли место. Кайус разглядывал собственные ногти и начинал потихоньку злиться. Хоть бы крови принесли, что ли. Всё веселее, чем ждать, пока эти два петуха решат, кто тут должен остаться и у кого хвост пушистее. Купол был возведён. В этот раз он даже оказался не мутным: парнишка рос и развивал свои силы, какой молодец. Может, останется в Вольтерре чуть дольше?.. лет на пятьсот. Неважно. Развивается, и молодец; теперь было видно, что происходило внутри. Звук только не доносился никакой… но что там может быть важного, правильно? Кайус посмотрел на вампиров, что внимательно и тревожно вглядывались в происходящее на самодельном «ринге». Вампир заметил тех, кого среди Вольтури быть не должно: девчонка-провидица из Калленов; её наречённый, управляющий эмоциями; та мелкая синеглазая деваха, что была поначалу с ведьмой; парень-индеец, которому Кайус тоже выдавал разрешение на присутствие в Вольтерре. И если насчёт Калленов вопросов у Кайуса не было, то как можно было не заметить перевёртыша — та ещё загадка. Вампир даже втянул носом воздух, пытаясь учуять специфический смрад оборотня. Но нет, никаких запахов. Даже интересно, как это у Калленов получилось убрать запашок со своей псины. В куполе шёл беззвучный бой, но Кайуса он мало интересовал. Что он там не видел, в конце концов? Скука смертная. В Средние века он как следует насмотрелся на то, как действуют Инквизиторы; а Карлайл, сколько бы времени ни прошло, именно подлецом и остался. Это было его сутью; тем, что не вытравить из крови, течёт ли она по жилам или замерла в безвременье. Зато внимание Кайуса привлекла Фелиция. Опасная уродина держала в руках куколку, похоже что из глины. Такую же Кайус видел в коллекции вещиц Маркуса; или это была та же самая куколка? Фелиция разломала глину в труху, не сводя при этом взгляда с Маркуса. Под куполом вспыхнул белый свет, привлёкший внимание Кайуса; в воздухе запахло серебром, а Маркус издал полный боли вопль. Никто ничего не понял, и Кайус не исключение. Дуэль остановилась; желая убедиться в этом, Кайус привстал с трона и вытянул шею, пытаясь увидеть что-то в медленно опадающем серебряном облаке. Что ещё за конфетти? Но выглядело красиво, словно в куполе началась лютая метель. Интересно, понравилась бы эта картина Джейн? — Убирай купол, — приказал Аро, когда серебро осело внутри преграды тонким слоем. Юнец кивнул. К тому моменту, как он разобрался с собственными способностями и убрал-таки преграду, Карлайл успел отрезать Маркусу голову. Или оторвать. Не суть. Тут главное результат. Ни на кого не смотря, Каллен вышел из серебряной границы и поднялся по ступеням к тронам Правителей, оставляя за собой следы из металлической пыли. Кайус, несколько впечатлённый увиденным, — а ещё тем, что голову Маркуса Карлайл так и сжимал в кулаке, держа ту за волосы; оказалось, что Кайус к этому зрелищу был совершенно не готов, — отступил, когда Каллен проходил мимо. Карлайл опустился на чужое… нет, теперь уже на своё место. Упёрся локтем в подлокотник, из-за чего поза стала выглядеть небрежно; Кайус видел, что это из-за сломанных костей и перебитого позвоночника, а не из желания выглядеть более внушительно. Но получилось всё равно… Кайус перевёл взгляд на Аро. Отчего-то тот выглядел удивлённым — словно не верил, что произошедшее реально. Молчание затягивалось. — Нам… сжечь тело? — спросил в итоге Аро, разрывая эту липкую тишину. — Победитель выбирает судьбу побеждённого. — Решим позже, — сказал Карлайл. — Я хочу услышать, что скажет моя дочь. Каллен установил голову Маркуса на подлокотник: красно-бордовые пятна ожогов, рваная рана у рта, закатившиеся глаза и пена на губах. Кайус, будь он на месте Карлайла, швырнул бы голову вниз, чтобы она отскакивала от ступеней. На коже Маркуса и в его волосах сияли крупицы серебра.