Изумрудная верность

— Запомни, Марс, сынок. Если выпить воду Стикса, то ты погрузишься в забвение. Никакие жизненные треволнения больше не будут довлеть над тобой. Никакое горе больше не будет иметь для тебя ценности. Один глоток — и ты готов к тому, чтобы идти дальше. — Куда «дальше», мама? — Туда, куда отведут тебя боги, конечно же. Он плохо помнил свою мать: она покинула его в раннем детстве, оставив после себя смутное воспоминание о рыжих кудрях и несколько историй. Он не помнил, были ли её руки тёплыми или горячими; как она смотрела; как пахла. Он не знал, о чём она мечтала и что вело её по дороге жизни. Что давало сил просыпаться по утрам, несмотря на невольничью судьбу и плохое обращение? Даже имя, данное матерью, он в итоге потерял: отец, избавившись от наложницы, переименовал ребёнка так, как ему того захотелось. Однако жрец из ближайшего храма сказал, что нельзя менять имя кардинально, ведь это может быть воспринято как неуважение к богу. Портить отношения с Марсом было чревато. Божественное имя исказили. «Маркус». Он ненавидел это имя поначалу: он получил его тогда же, когда потерял мать. Затем Маркус свыкся с ним и даже стал получать какое-то извращённое удовольствие от его звучания. Собственное имя стало напоминанием о том, что семьи у него не было. И не будет, как он думал. Пока не встретил Юмелию… Стикс оказался шире и страшнее, чем Маркус его представлял. Берега выглядели пологими и безопасными, однако подходить ближе он не собирался: видел, как женщина перед ним ступила на тёмно-серую почву, и та вдруг обвалилась под её ногами, словно ничего снизу не было. Без единого звука несчастная, в чьих глазах застыл ужас, поскользнулась и ушла под воду. Да и «водой» это назвать было нельзя: казалось, что Стикс состоит из дыма или пыли, настолько лёгкой, что она даже не оседала толком. Одно дуновение — и всё разлеталось, но только для того, чтобы собраться обратно в подобие течения. Русло реки уходило в бесконечность справа и слева. Извилистый путь Стикса был похож на нить и отчего-то своим видом вызывал ужас в сердце Маркуса. — Если хочешь вернуться, — тихо рассказывала мать, — то ни за что не пей воду. Уходи от берега Стикса. Но имей в виду, Марс, мальчик мой, что тебе придётся преодолеть не одного стража… — Я вернусь к тебе, обещаю. Мать смеялась. — Не ко мне, милый. Возвращайся к тем, кого ты любишь. Они заслуживают того, чтобы ты был рядом. «Кого любишь»… Маркус любил Юмелию — не Дидим. Проклятая девка Аро, надо было оторвать ей голову после первого же предложения изменить Юмелии. Гнилая ветвь; почему Маркус оставил её в живых? Ах, точно… Аро. Аро любил свою сестру. Аро нравился Маркусу. У Маркуса рука не поднялась убить Дидим; он не хотел портить отношения с Аро. Да лучше бы Маркус её изничтожил, как увидел! Он сел неподалёку от вод Стикса и вцепился в волосы. Сколько он натворил… сколько он натворил! — После такого осознания можно и в воду броситься, правда? Маркус открыл глаза — и когда только успел зажмуриться? Рядом с ним, с левой стороны, сидела Белз. Ведьма. Его последняя жертва. — Мне жаль, — сказал он до того, как осознал смысл своих слов; впрочем, он был согласен с первым импульсивным порывом. — Мне так жаль, ведьма!.. Белз кивнула. Она выглядела немного иначе — не так, как он её запомнил. Волосы короче. Более худая, до остроты скул. Обол на груди только один; долгое время Маркус заставлял её носить ещё и монету Юмелии, но потом это всё как-то забылось, и, видимо, Белз по-тихому убрала не свою монету. Глаза более запавшие, синяки вокруг напоминают провалы черепа. Губы сухие и потрескавшиеся. И взгляд… пустой. Ровный. У некоторых вампиров, которых Маркус встречал за свою жизнь, был похожий. — Ты… — Я сплю сейчас, — равнодушно произнесла Белз, поправляя чёрный плащ на плечах. — Потом, может, даже не запомню, что всё это было. Видимо, Сама решила, что встреча с Хароном для тебя будет… слишком. Маркус отвёл взгляд. Да, возможно… ещё с самого детства он боялся Харона, словно тот был олицетворением смерти. Не Аид, не стражи Аида, даже не Стикс. Именно Харон. Потому что только его появление говорило о конечности твоего пути; мать Маркуса говорила ему не пить воду Стикса и не залезать в лодку Харона. Тогда был шанс вернуться… — Тебе не к чему возвращаться, — сказала Белз, поднимаясь с земли. — Там нет никого, кто бы ждал или любил тебя. Острые, но совершенно лишённые злости слова ранили душу. Ведьма подошла к берегу Стикса, — чёрный плащ снизу был словно изъеден диким зверьём, и его полы хлестали девушку по босым ногам, измазанным в тёмном пепле, — и зашла в воду на несколько шагов. Наклонившись, она запустила руку в клубящийся над поверхностью Стикса туман. Или это всё же был пепел?.. Она выпрямилась и обернулась к Маркусу. В руке ведьма сжимала бокал — точная копия того, из которых вампир заставлял её пить кровь. — Я не отомстил за Юмелию, — сжал зубы Маркус, также поднимаясь. — Даже если меня никто не ждёт, я не собираюсь пить воду Стикса. — Потому, что тебе это сказала не делать твоя мать? — Откуда ты?.. Он посмотрел на Белз и вздрогнул: за её спиной стояла его драгоценная матушка, которой он уже и не помнил. Это точно была она. Только без единой капли цвета в фигуре или в волосах. Белая, словно ненастоящая, но такая узнаваемая и любимая, что у Маркуса защемило сердце. Боги, сколько же он натворил за свою долгую-долгую жизнь… Ведьма отошла в сторону. Его мать забрала у Белз кубок и двинулась к Маркусу; с каждым её шагом туман под ногами женщины расступался, простирая дорогу по неподвижной воде. Но ведь воды до этого не было! Только пыль! Стикс замер. Души, укрытые до того туманным облаком, кричали; в рот им заливалась вода из-под ног матери, но Маркус не слышал ни единого крика страдания. Он был очарован и словно вернулся в детство. В мир, где не было Дидим, где не было Юмелии, где даже страданий не было толком. Ничего. Только уверенность, что впереди всё хорошо, потому что мать рядом, рассказывает свои истории и говорит, что всё будет… — Всё будет хорошо, мой Марс. Пей. Может, поэтому он взял кубок из её рук? Она ведь точно не могла быть его матерью. У его матери были другие волосы, цвета… — Мне жаль, что так вышло, Маркус, — услышал он голос ведьмы. — И я не держу на тебя зла. Иди с миром. А с Дидим… я разберусь. …какого же цвета были её волосы?..