Полёт через Ла-Манш

      Тихо подпевая Тейлор Свифт в динамиках, девушка поправляла пирожные на светлой витрине кондитерской. Яркие лампы заставляли десерты выглядеть ещё аппетитнее, и оттого казалось, что просто невозможно пройти мимо и не купить что-нибудь к чаю.       После девушка вышла из-за прилавка, оценивающим взглядом окидывая проделанную работу, и, кажется, осталась довольна. Бросила быстрый взгляд на часы: только одиннадцать утра, основной поток людей, желающих взять кофе по дороге на работу, закончился ближе к половине десятого, а до следующей волны, что обычно наступала во время обеденного перерыва, ещё оставалось время. Девушка поправила высокий хвост на макушке, завязала бледно-розовый фартук потуже: теперь он изящно обхватывал талию, подчеркивая бедра, и она даже задержала взгляд на своём отражении в зеркале на стене напротив.       — Реми! — раздался женский голос из-за двери за её спиной: там находилась просторная кухня. — Новая партия круассанов готова, разложишь, пожалуйста?       — Бегу, — откликнулась девушка, бросая последний взгляд на витрину и проходя сквозь дверь в отсек, где работали кондитеры. Именно в этом здании обычно было не так много персонала: на кухне занимались в основном выпечкой и некоторыми простыми десертами, основная же часть пирожных поставлялась из главной кондитерской их сети, которая находилась в центре Парижа. Та точка, на которой работала Реми, располагалась чуть дальше, но посетителей здесь всё равно было предостаточно.       Уже через минуту девушка вышла обратно с подносом, полным еще горячих круассанов с фисташковым кремом. Взяв щипцы, она осторожно выложила их на деревянную доску, установленную на витрине, и вернула противень обратно на кухню.       Потом вновь вернулась к кассе — но людей по-прежнему было немного. Зал был практически пуст: возле окна сидели и без остановки болтали две подруги, видимо, обсуждая последние новости, — Реми была готова поклясться, что их чай давно остыл; несколько столиков были заняты мужчинами с ноутбуками, которые сосредоточенно работали; и еще двое посетителей просто наслаждались утром с чашкой кофе, книгой и свежей выпечкой. Французы — что с них взять. В воздухе стояло тепло духовых печей и приятный запах фисташек, кофейных зерён и жасмина. Откуда-то послышался тихий звон ложечки о стенки стакана. Реми переключила песню, подумывая о том, что пора заняться редакцией плейлиста, когда входная дверь открылась, впуская нового гостя.       Тёмноволосый мужчина в сером свитере и с сумкой на плече подошёл к витрине, разглядывая десерты, и только в этот момент девушка обратила на него свой взгляд. Она стояла возле кассы, едва слышно постукивая пальцами по мраморной поверхности стола в такт мелодии, что играла в помещении. Вдруг заметила, что забыла включить гирлянду — и тут же повернулась к мужчине спиной, вставляя вилку в розетку. И без того красивый зал стал ещё уютнее: его залил тёплый жёлтый свет. Мужчина всё продолжал задумчиво смотреть на полки: видимо, от многообразия он пришёл в некоторую растерянность.       — Месье, подсказать вам что-нибудь? Помочь с выбором? — дружелюбно спросила Реми, глядя на него. Его внешность определённо заслуживала внимания. Красивые скулы, густые брови, волосы — почти иссиня-черные. Девушка любила запоминать интересных посетителей: это помогало ей развиваться в писательской сфере. Как художники часто рисуют людей в метро, кафе и магазинах, так и она — мысленно рисовала образ человека, думая, какими словами описала бы его, какую главную черту могла бы выделить. Здесь с этим пока было сложно: выделить хотелось абсолютно всё.       — Нет, спасибо, — ответил он, не отрывая взгляд от витрины. Реми подметила: даже по короткой фразе был слышен какой-то акцент. Мужчина явно был не французом: это было видно как минимум по его внешности, а ещё — по поведению. Французы обычно улыбались прямо с порога и до выхода, а если отказывались от помощи, то всегда зачем-то извинялись. Этот от них явно отличался своими нахмуренными бровями.       — Будете кофе? Я начну готовить, пока вы выбираете, — Реми всё же решила помочь. Он задумчиво нахмурился.       — Да. Американо, пожалуйста. Большой, — ответил наконец и перешел к другой витрине. Девушка воодушевленно кивнула, добавляя позицию в заказ и поворачиваясь к кофемашине. — Не подскажете, а что это? Что там внутри? — послышался вдруг его голос. Реми насыпала зёрна, поставила на поддон стаканчик для эспрессо и обернулась.       Мужчина наконец поднял взгляд, и их глаза встретились.       Девушку тут же пронзило странное ощущение — трудно было даже объяснить, какое именно. Словно на пару секунд все мышцы в теле разом свело судорогой. А потом отпустило, оставляя после себя лишь слабость и состояние, граничащее с обмороком. Она как будто пробежала кросс и только сейчас заметила, как гулко и быстро бьется сердце.       Реми не знала, что именно так поразило её в его глазах, но однозначно поняла, что главной деталью во внешности этого мужчины были именно они. Карие, настолько тёмные, что почти не видно зрачков, с длинными ресницами, — но главным было их выражение. На секунду девушке показалось, что она… смотрит в зеркало. И видит свои собственные глаза. Хотя её и вовсе были серо-голубыми.       Мужчина тоже замер: было ясно, что и для него этот взгляд не прошел бесследно. Что-то болезненно скрутило в центре грудной клетки, словно резко защемило нерв. Он качнул головой, прогоняя наваждение, и поспешил отвести взгляд. Сразу стало легче — обоим.       — Прошу прощения, — Реми прочистила горло, — о чём вы спросили?       — Этот десерт, — он указал ладонью на одну из полок.       — Это даниш с ягодами, — доброжелательно пояснила девушка, — сделан из слоеного теста, внутри заварной крем, сверху — свежие ягоды.       — Вы бы его посоветовали? — он всё так же не поднимал взгляд. Реми постепенно приходила в себя, искренне удивляясь этому странному помутнению рассудка, которое вызвали глаза посетителя. Сейчас всё было уже практически в полном порядке и произошедшее казалось просто бредом. Может, ей вообще показалось?       — Очень его люблю. В меру сладкий, потому что ягоды добавляют кислинку, а тесто снаружи хрустит, но внутри…       — Звучит хорошо, — он не дослушал, кивая. — Давайте тогда его.       — Вам упаковать с собой, или будете здесь? — Реми задала привычный вопрос, подходя к кассе и пробивая заказ.       — Думаю, я посижу здесь, — он снова посмотрел на неё, но взгляд девушки был устремлен на экран. Мужчина тоже отметил её акцент — но не понял, откуда она. Явно не француженка, — мелькнуло в голове. Острый нос, будто вычерченные брови, большие ясные глаза. Глаза, которые заставили что-то внутри заболеть, но при этом — так привлекли, что хотелось посмотреть еще раз. Даже если снова будет больно. И он смотрел, ожидая, когда она соизволит обратить на него внимание.       — Отлично, тогда можете присаживаться, я вам всё принесу, — она улыбнулась и наконец взглянула на него. Скорее машинально, как и на всех посетителей — уже успела забыть, что не хотела этого делать. Ещё один удар током. На этот раз не такой сильный. А следом — внезапное осознание, которого так не хватило в первый раз.       Его глаза настолько притягивали, потому что показались ей родными.       Будто она знала этих глаза, уже видела их, и не просто где-нибудь — тогда они принадлежали очень дорогому для неё человеку. Реми прерывисто вздохнула. Мужчина первым разорвал зрительный контакт, оплатил заказ, кивнул и отошел от кассы, выбирая столик. Очень болело в грудной клетке.       Девушка вернулась к кофемашине, но руки слегка подрагивали. Она попыталась привести в норму сердцебиение, да и дыхание было неровным. Это всё ощущалось очень странно: она словно была в каком-то полусне. Когда он смотрел ей в глаза, всё вокруг становилось мыльным, затуманивалось, погружалось в замедленную съемку, и переставало иметь значение всё, кроме этих глубоких, почти чёрных глаз.       Она поставила на круглый поднос чашку с американо и тарелку с десертом, положила приборы. Мужчина расположился за столиком возле окна. Реми опустила поднос на его стол, чтобы было удобнее переставить наполненную чашку, а когда потянулась, чтобы переложить приборы, он сделал то же самое одновременно с ней. Их пальцы неловко коснулись, и Реми только открыла рот, чтобы извиниться, как вдруг почувствовала, что сквозь всё тело начиная от этих самых пальцев словно пробежал высоковольтный разряд. Она вздрогнула и чудом удержала поднос в руках. Судя по лицу мужчины, на него это случайное прикосновение тоже возымело какой-то эффект: он поморщился и теперь испуганно смотрел на руку Реми. Она и сама не понимала, в чем дело: в теле до сих пор волнами прокатывалось покалывание, похожее на боль, но в самом легком ее проявлении. Кружилась голова. Всё вокруг было как в тумане — всё, кроме этого мужчины. Его она видела отчетливо как никогда.       — Извините, — наконец выговорила девушка, не понимая, за что вообще извиняется. Мужчина ничего не ответил: бросил на неё быстрый взгляд, но будто бы снова смутился, ощутил это жжение и взял в руки свой кофе. — Хорошего вам дня.       Она поспешила вернуться к прилавку и лишь несколько секунд спустя услышала в спину негромкое «и вам».       Новых посетителей пока не было, и Реми могла позволить себе погрузиться в задумчивость. На самом деле это был скорее лихорадочный бег: мысли путались, мешались, не давая остановиться на одной, и пришлось сначала выстраивать их рядами, и уже потом — рассуждать. Могла ли она быть знакома с этим мужчиной? Именно этот вопрос тревожил её больше всего.       Сейчас она была готова цепляться за любой знак, любой намёк на прошлое, — лишь бы узнать хоть немного. И внутри почему-то пылал яркий костер уверенности: она практически знала, что уже видела эти глаза. Карие, почти чёрные — такие нельзя не запомнить.       Реми не знала, как её зовут на самом деле, не знала, кто она вообще такая. Она лишь знала, что у неё была какая-то другая жизнь — но однажды она проснулась в парижской больнице Ларибуазьер с амнезией без документов, не помня ни своего имени, ни хоть кого-нибудь из тех, кого знала раньше. С собой у неё было лишь немного денег и сумка с вещами.       С того дня прошло уже два года. Девушка обустроилась во Франции, обзавелась друзьями, работала в этом прекрасном заведении и сама накопила достаточно денег, чтобы оплатить обучение на кондитера. Учеба должна была начаться в октябре, через месяц, и Реми с нетерпением ждала, подглядывая за работой поваров на кухне их пекарни. Она успела по-настоящему влюбиться во французские десерты — хотя понимала, что родилась не во Франции и даже не близко.       Ещё она открыла в себе тягу к писательству: точнее, ей просто становилось легче, когда она выливала на бумагу свои мысли. Все началось с личных дневников и записей о произошедшем за день — девушка боялась снова всё забыть, и в какой-то момент начала записывать, — а перешло в статьи и рассказы. Статьи Реми обычно писала о французской кухне: ей было жутко интересно изучать всё это, ходить по ресторанам, пробовать новые блюда, общаться с поварами.       Но в душе у неё не было никакой стабильности. У неё были документы на имя Реми Мартен, была указана выдуманная дата рождения и возраст — двадцать семь, было присвоено гражданство Франции. Но она знала, что она была другим человеком до этой странной, почти бредовой амнезии. Реми владела английским в совершенстве — и это явно было неспроста.       Ей было тяжело жить, делая вид, что всё идет так, как должно. Поначалу было просто невыносимо: когда её выписали из больницы, сделав все документы, Реми даже не знала, куда ей деться. Её очень удивило, что никто в больнице и полиции не задавал вопросов. Как будто бы всем было безразлично. Её напрягали все странности вокруг, ещё не до конца восстановилось здоровье, а уже нужно было начинать обустраиваться и зарабатывать деньги.       Пришлось и знакомиться с людьми — заново строить круг общения. Реми не помнила ни единого человека из своей прошлой жизни. Ни имён, ни лиц. Чистый лист. Сначала ей становилось очень горько и слёзы жгли глаза, сжимали судорогой горло, когда она понимала, что даже о своих родителях не знает ничего, а во всём мире у неё нет ни одного родного человека. Одиночество ощущалось очень остро. Она чувствовала себя так, словно оказалась одна в открытом космосе, а рядом — ни космических кораблей, ни людей. Только вакуум и чернеющая бездна. Это одиночество наполняло ее отчаянием и жутким страхом. Поэтому первое, что Реми поспешила сделать, — это найти новых друзей.       Обычно она скрывала историю со своей амнезией: она и без того была слишком запутанной, Реми сама до конца не разобралась, было непонятно, как об этом вообще рассказывать. Со временем она придумала себе историю, в которую даже почти поверила: Реми рассказывала всем, что всю жизнь прожила в США, в Чикаго, но сильная ссора с родителями и такая же сильная любовь с каким-то французом побудили её переехать в страну на совсем другом материке. С французом не сложилось, а с Францией — вполне, и Реми решила остаться. Потом она добавляла, что отношения с родителями были трудными с детства, а теперь они и вовсе оборвали все связи — а насчет старых друзей, оставшихся в Америке, она обычно говорила, что они первые не выдержали расстояния и прекратили общение.       Девушка строила из себя образ независимой, но на деле ей было до ужаса одиноко. И страшно. Но уже через полгода стало немного лучше: нашлась работа на первое время, новоиспеченные друзья, одного из которых Реми встретила в библиотеке, а остальных — случайно в баре, оказались отличными людьми. Сама девушка уже начала привыкать к шуму и грязи Парижа.       Эти два года практически заставили её забыть о том, что её жизнь была какой-то обрывающейся полосой, не имеющей нормального начала, — но иногда всё равно больно кололо в районе сердца от осознания того, что она никогда не сможет обнять маму, вспомнить с друзьями за столиком в баре забавные истории из детства, погрузиться в ностальгию о школьных или студенческих годах. Казалось, что она была калекой, у которого нагло оторвали кусок жизни, где был расписан весь план дальнейших действий. И Реми осталась без плана — даже без малейшего понимания о том, что за чертовщина происходит.       Но надо было двигаться дальше даже без части себя — и она двигалась, отчаянно пытаясь её найти. Именно поэтому этот странный мужчина в сером свитере так завладел ее вниманием. Если он мог быть подсказкой, иметь связь с ее прошлым, она была готова схватиться за него всеми руками и ногами, лишь бы узнать хоть что-нибудь.       У нее хватило смелости лишь на то, чтобы бросать смущенные взгляды в сторону его столика и в перерывах между посетителями думать о его глазах. Это было странно: Реми показалось, что она отчетливо запомнила его лицо, но теперь, сидя за кассой, не могла воспроизвести образ в голове. Её это очень расстроило и вместе с тем напугало: словно было отголоском амнезии. Но она знала, что в остальном с памятью у нее все в полном порядке, лица она запоминает без проблем, а значит, дело было именно в этом мужчине. И от этого факта лучше отнюдь не стало.       Когда он встал и повесил сумку на плечо, Реми принимала заказ. Женщина в возрасте, будто специально, выбирала так много пирожных и булочек, словно собиралась кормить всю семью как минимум неделю. Девушка краем уха слушала ее мысли вслух и почти с отчаянием следила за тем, как мужчина идет к дверям. Все тело внезапно словно заморозили — она даже перестала дышать на несколько секунд.       — До свидания! — она вдруг нашла в себе силы крикнуть, когда его пальцы коснулись дверной ручки. Он замедлился, оборачиваясь несколько растерянно и скользя глазами, пропуская Реми взглядом. Как будто специально. А после — вышел.       Девушке отчего-то стало так тоскливо, что даже захотелось плакать. Это снова было то самое чувство отчаянного, пугающего одиночества — ее снова одну выбросили в космический вакуум.       — …Мадемуазель, вы где-то в облаках витаете, — упрекнула ее женщина, и Реми вернулась в реальность, потерянно хлопая ресницами.       — Прошу прощения, — пробормотала она и взяла щипцы, чтобы убрать в бумажный пакет круассан и булочку с шоколадом.       Когда леди, заплатив приличную сумму, наконец вышла, Реми быстрым шагом направилась к столику, за которым сидел тот мужчина. Почему-то она всё ещё надеялась на какой-то сигнал, знак, жест, — боже, да что угодно, лишь бы нашелся хоть один ответ. Она проглотила горькое разочарование, увидев, что на подносе не осталось ни номера, ни другого способа связаться. Даже намека. Она тут же упрекнула себя в том, что вообще надеялась — это было просто глупо. Однако мужчина оставил неплохие чаевые, и девушка натянула улыбку, собирая грязную посуду на поднос и возвращаясь на рабочее место. В ногах была слабость и мерзкая дрожь. Реми присела на стул, выдыхая и проводя ладонью по лицу. Нужно было собраться — впереди было больше половины рабочего дня, но эти тёмные глаза все никак не отпускали, мертвой хваткой вцепившись в ее сознание.       С двух часов дня Реми работала с напарницей — Мирабель, которая предпочитала быть просто Мирой. Когда основной поток людей наконец прекратился, девушка накинула пальто и вышла из кондитерской, доставая из кармана пачку сигарет. Устроилась под укромным козырьком, поджигая и затягиваясь. Эта сигарета была просто необходима — после такого напряженного дня ничего не могло расслабить лучше. Вообще девушка старалась не злоупотреблять с курением, но иногда лишь усмехалась своим попыткам бросить: у нее не было ни собственного имени, ни возраста, ни родины, так почему бы не иметь хотя бы собственные плохие привычки?       Мимо проходили, вечно куда-то торопясь, люди. Ездили машины, гудели клаксонами, останавливались на светофорах. Французская речь из каждого угла, запах цветов, кофе и выпечки, смех, музыка из заведения в здании напротив — всё это было так привычно для Реми, что радовала даже такая незначительная капля стабильности.       Докурив, Реми потушила сигарету, бросая её в урну, сделала глубокий вдох, наслаждаясь сентябрьским воздухом и запахом липы, взяла мятную жвачку, чтобы перебить неприятный для многих табак и сигаретный дым, и вернулась в здание. С мужчиной в сером свитере и со знакомыми тёмными глазами еще предстояло разобраться, а сейчас мадемуазель Мартен ожидали несколько часов работы в окружении уже столь привычных запахов молотого кофе и слоеного теста.