сбрасывая кожу

Джисон вышел на сцену ровно в восемь, как и всегда, что не удивило; не то чтобы под его просьбу выступать по пятницам именно в это время кто-то подстраивался. Просто расписание для выступающих вывешивалось на входе заранее, в шесть часов, и все желающие сами заполняли строки таблицы своими именами и очерёдностью. А Джисон всенепременно оказывался среди первых и зачем-то пытался застолбить определённое время, будто за этим скрывался некий символизм. Если в получившемся расписании оставались окна, сцену мог занять кто угодно. Кто-то, поднабравшись смелости, выходил травить анекдоты или жаловаться на тяжёлый рабочий день; кто-то, заведясь от алкоголя и приятной еды, поднимался и нахваливал хозяина; кто-то, перебарывая стеснение, брал пример с тех, кому до пизды, что он не умеет петь и не попадает в ноты, и заказывал караоке. Джисон вот монологи рассказывал. Иногда пел, прихватив с собой акустическую гитару, доставшуюся от отца. Иногда просто рассуждал вслух, называя это «разгрузочной риторикой». Сегодня, похоже, заготовленного заранее материала у него нет — вышел из-за кулис он с высоким барным стулом, но без бумажек и телефона. — Привет, меня зовут Хан Джисон, — помахал он рукой, усевшись на стуле. Ноги же пятками упёр в перекладину. — Надеюсь, я не оскорблю вас тем, что вот так вот, — похлопал по торцу сидушки между ног. — Жизнь — дерьмовая штука, иногда твёрдо стоять на ногах просто не хватает сил. Интересно, что случилось? Но Джисон не собирался отвечать на подобные вопросы. Ведь никто не задал их вслух. — В прошлый раз, — Джисон неуловимо быстро поправил сползшие с переносицы очки, — я так воодушевлённо рассказывал о своём травмирующем опыте острого аппендицита, что затронул ваши сердца. Некий тайный доброжелатель заказал мне сытный ужин и передал через хозяина после выступления. Мой живот и мой рот говорят спасибо, а мой разум говорит: эй, друг. Ты спятил? Если ты красивая нуна — так оставила бы номерок, а если умудрённый жизнью хён — надо было ещё и деньжат на такси подкинуть, — на грани с откровенным хамством пошутил Джисон. — В любом случае, заботиться о моём питании стоило до того, как меня вскрыли на операционном столе, — он хмыкнул. — Знаете, такой поступок… ну, забота исподтишка после нытья, напомнила мне кое-кого из прошлого. Поняв, что никакой развлекаловки сегодня не будет, две девушки университетских лет отвернулись от сцены и вернулись к распитию ячменного соджу. Но Джисон, впрочем, не обратил на них никакого внимания, почесал коленку только да продолжил: — М-м… мне нравится стендап и разные нетривиальные формы юмора. В широком смысле юмор — то, что вызовет улыбку. Если я сейчас навернусь со стула, то наверняка кто-то посмеётся. Но к такому ли юмору я стремлюсь? М-м, — задумчиво поджатые губы, — скорее всего, нет. Стендап — это юмор, направленный на целую аудиторию, и если задуматься над названием, то можно примерно понять, что оно означает. Кстати, вам сейчас я представляю новую форму юмора — «ситдаун», — не для всех эта шутка прошла незамеченной. Прыснули смешки, Джисон поморщил нос, чуть вдавливая затылок в шею — глупая привычка. — Я учился в м-международной школе «Фэйрвью», сначала в Малайзии, потом в Британии. Я говорил и думал на английском. Смотрел англоязычные шоу и сериалы, читал англоязычные журналы и книги. И для меня обыденностью стала эта языковая культура, её тонкости и особенности; в том числе и английский юмор, и стендап по-американски. Стендап?.. Чем он меня восхитил? — пространный вопрос самому себе. — Тем, что люди свободно говорят обо всём. Об успехах и неудачах, проблемах и переживаниях, учёбе, работе, семье. В стендапе нет запретных тем, а комики… в первую очередь, они высмеивают себя, не боясь задеть кого-то или оказаться задетым. Вернувшись в Корею для поступления в университет, я понял: здесь такой юмор никому не нужен. Мы привыкли… к юмору, основанному на оскорблении других, а не себя, — Джисон тихонечко вздохнул. — А как же Пак Мёнсу?! — Смеяться над собой и выставлять себя посмешищем — разные вещи, — удивлённо выдал Джисон, будто не ожидав, что его исповедь вообще кто-то слушает. — Нет, конечно, у нас есть хорошие комики, которые могут посмеяться над собой, но я говорю больше о массовой культуре… О ТВ-шоу с актёрами и айдолами, о сценарных приёмах в дорамах и кино, о рекламе… И этого всего вокруг меня оказалось слишком много. Когда для того, чтобы над тобой посмеялись, тебе надо всего лишь покривлять лицом — м-м, я этого не понимал. Не понимал и того, что шутки должны быть острыми, ранящими, болезненными, что… агрессивный юмор, завёрнутый в «да ладно тебе, я шучу» — норма. Человек, который прервал рассуждения Джисона своим воплем, внезапно согласно покачал головой. — Обычно мои соседи по общежитию собирались в общей комнате залипать в телевизор, а я отказывался от их компании, предпочитая сидеть у себя и смотреть то, что мне действительно по нраву. Мои отказы не на шутку выбешивали их, я прослыл нелюдимым самовлюблённым грубияном, который ставит себя выше других. А мой друг… он узнал об этом через общих знакомых, пришёл ко мне с таким видом, что мне показалось: сейчас убивать будут. Серьёзно, он умеет строить такое суровое лицо, что невольно задумываешься — а не подрабатывал ли он коллектором или вышибалой?.. Но он не стал устраивать разборки, обвинять меня в чём-то. Он сказал: если тебе что-то нравится — просто делай. Без «но» и «если». Ненадолго Джисон замолчал, рассеянным взглядом блуждая по залу. — На самом деле, мой первый монолог был о нём. О том, как мы с ним, не умеющие плавать, попёрлись в бассейн. Наши друзья спросили: «Бассейн? Какого чёрта, вы же не умеете плавать!», а вместо «отвалите» или «не ваше дело», я ответил небольшой импровизацией. Словами, которые друзья не поняли, интонациями, которые им были незнакомы, только мой друг… В изучении английского он продвинулся до свободного чтения алфавита, но, когда я смотрел выступления западных комиков, он присоединялся ко мне. Мне приходилось переводить для него шутки, объяснять игру слов — поверьте, это тяжелее, чем кажется. И он… он узнал эти интонации. Он стоял за спиной нашего хёна с горящими глазами, поднимал кулачки и беззвучно шептал: «файтин!». И я допёр. Для того чтобы заниматься любимым делом, необязательно, чтобы тебя понимали остальные. Опять пауза, Джисона явно охватила целая буря воспоминаний — взгляд стал сфокусированным, упёрся в пол, а губы тронула дурашливая улыбка. — Наши пути разошлись — как и у всех университетских друзей, наверное… Ложь. — …но теперь я здесь. Благодаря ему, рассказываю вам о своей жизни, не боясь осуждения или непонимания. И, честно говоря, он скрашивал мои университетские деньки. Было весело, но многое грузило. И бесило — наши ценности, например. Наша безалаберность, наше… наплевательское отношение друг к другу. Чувствовалось, что под «нами» Джисон подразумевал нечто большее, чем себя и своих друзей. — Я был глупым первокурсником, выросшим в чужой среде, и до меня долго не доходило, как тут всё устроено. На нескольких предметах со мной учились и мои сонбэ-третьекурсники. В первый же раз, когда профессор задал групповой проект, они стали ездить на первокурсниках. Сбрасывали свою работу на младших безо всякой оглядки, отмазываясь: «да мне этот предмет — только часы закрыть, не буду же я всерьёз тратить на него время», «да я над дипломом работаю, совсем не успеваю», «да у меня ноут сломался, а в библиотеке вечно места нет». И в этом наша рабская культура мне не нравится. Ты, как младший, скован целой прорвой обязанностей и условностей. Ты не можешь сказать: «Нет, сонбэ, делай свою работу сам. Если твоя девушка попросит тебя её трахнуть, ты же не позовёшь меня её дотрахивать, верно?». Бля, отчего-то возникла уверенность, что и подобные индивидуумы в гниющем обществе нашлись бы. — Но когда такие люди потом приходят на стажировку или получают работу, и на них такие же, как они, сваливают свои заботы, то начинаются бесконечные жалобы о несправедливости. Порочный, блядь, круг. Ты ездишь на других, потому что прежде кто-то воспользовался тобой, и… только мой друг был не из таких. На одной из попоек после экзаменов, где мы ок-оказались оба, он приструнил нашего сонбэ-выпускника, успевшего получить стажировку во время учёбы. Сказал: «Справедливость? Ты вообще знаешь, что это? От младшего ты просишь отворачиваться, когда он пьёт, держать бутылку двумя руками, когда он наливает тебе, а сам рыгаешь первокурсницам в лицо. Какой справедливости ты просишь, поганый пёс?». Джисон шмыгнул носом, не ища у аудитории поддержки. Скорее ему хотелось бежать, чем продолжать говорить всё это. Он знал, что, где и кому говорит. Однако, вместо того, чтобы получить протухшим помидором в лицо, Джисон получил совсем другое: — И правильно всё твой друг говорил! У меня на работе есть один такой! Вечно жалуется, что ему недоплачивают, что повышения не дают, а как приходят стажёры — так он всех пользует без разбора! — закаркала поддержкой госпожа среднего возраста в строгом бледно-розовом костюме. У неё на столе стояла только бутылка вина и полупустой бокал. — Я устала его уже гонять, взрослый лоб вроде, а всё ведёт себя как шавка беспризорная! Да не мне его манерам учить, родители этим заниматься должны. А коль родители такие же — чего от их сынка ждать? — Ой, правильно говорите, аджумма. Мои одногруппники, когда мы стали второкурсниками, превратились вот в таких же одичалых мерзавцев! Говорю им: как вам не стыдно, вам же самим не нравилось, когда у вас еду отбирали и работу подкидывали, так они отвечают — а нам-то что? Нас задрачивали целый год, теперь-то пришло время отыграться! — Ох, почтенные дамы, а вы в армии когда-нибудь бывали?.. Скажу вам без утайки: да у нас везде эта дедовщина клятая; а современная политика её только укореняет… Началось бурное обсуждение: кто-то выступал за, кто-то — против, кто-то пытался осадить обе стороны, чтобы дать Джисону продолжить, но всё настолько затянулось, что успокаивать разошедшийся зал вышел сам хозяин с поднятыми руками. Из-за этого мало кто заметил, что подошло время следующего выступающего, который оказался втянут в эти споры, а Джисону пришла пора уходить со сцены. В зычном гуле, оголтелой матерщине и звоне бутылок о стаканы практически не расслышать было, как вдогонку Джисону прилетело негромкое и дружелюбное: — Хан-а, Хан-а, а расскажешь в следующий раз побольше об этом своём друге? — Обязательно, — ответил он, опустив ногу на первую ступень. Сгорбившись, он опустил и выключил микрофон.