Почему опять?

      — Л-леди! Господин!       Голоса встретили нас ещё у ворот. Дворецкий почти бежал навстречу, а Эмили, как всегда, пыталась одновременно покланяться и всплеснуть руками.       — Леди Пенелопа! Где вы были посреди ночи?! — голос её дрожал от смеси страха и возмущения. — Весь дом на ушах!       Пенелопа лишь устало вздохнула и отмахнулась, поднимаясь по ступеням. Утренний воздух был холоден, небо бледное — словно всё вокруг пыталось смыть запах аукциона: крови, пыли, отчаяния.       Позади неё тихо шёл Эклипс. Он нёсся будто тень — опустив голову, молча, каждый его шаг отзывался в груди каким-то странным гулом.       Я шёл последним, а рядом со мной Чхве Хан. Его шаги были уверенными, но в его взгляде я всё ещё видел ту безмолвную злость, которую он принёс из клетки.       — Отец знает? — спросила Пенелопа, не оборачиваясь.       — Конечно! — всполошилась Эмили. — Поднялся такой шум! Оба молодых господина вместе с рыцарями выехали на поиски! И… Ночью приходил работорговец!       Пенелопа остановилась. Её пальцы сжались в кулак, но голос остался ровным:       — Работорговец?..       Я тоже замер. Кто-то из них всё-таки осмелился прийти сюда?       Ворота за нашими спинами захлопнулись. В воздухе повисла вязкая тишина.       — …Полагаю, — тихо сказал я, — теперь всё будет немного сложнее.       Пенелопа бросила на меня быстрый взгляд из-под ресниц. Между нами короткая пауза, будто невидимый разговор: ни слова об аукционе. Ни слова о сделке.       — Мы поговорим позже, — ответила она также тихо и направилась в холл.       Я кивнул ей в ответ.       Всё внутри особняка выглядело так, будто время застыло. Свет от окон казался холоднее, чем обычно, и даже слуги двигались осторожнее. Эклипс остановился у входа, не зная, куда идти. Эмили нервно оглянулась, будто впервые в жизни видела "раба". Если точнее "рабов". Чхве Хан молча наблюдал за всем — с тем самым спокойствием, что всегда пугало врагов. Он стоял чуть позади меня, но я чувствовал его присутствие — как тихое пламя за спиной.       — Пенелопа, Кейл — раздался сверху хриплый голос. — Я жду объясненей.       Герцог Экхарт стоял на лестнице. Его взгляд был тяжёлым, как удар. Я успел заметить, как плечи Пенелопы чуть дрогнули. Но она не отступила.       — Отец, — произнесла она холодно, — я лишь вернула то, что не принадлежало тем людям.       Герцог опустил глаза на Эклипса, потом на Чхве Хана. Его взгляд стал настороженным.       — А это что?       Я сделал шаг вперёд.       — Он — мой, — произнёс я спокойно. — С вашего позволения, герцог Экхарт, он останется при мне.       Тишина. Тяжёлая, звенящая. Пенелопа перевела на меня взгляд. В её глазах мелькнуло что-то вроде удивления. А Чхве Хан, стоявший рядом, чуть заметно улыбнулся — устало, но искренне.       — Твой значит… — повторил герцог Экхарт медленно, словно пробуя слово на вкус. Он стоял всё так же прямо, с тем непоколебимым достоинством человека, привыкшего командовать — и не терпеть чужих тайн в своём доме.       — Любопытно, — наконец произнёс он. — Значит, мой дом теперь приют для?..       Его взгляд снова вернулся к Пенелопе. Она не отвела глаз.       — Я поступила так, как посчитала нужным, — сказала она тихо. — И не намерена оправдываться.       Холодный свет рассекал пол, играя бликами на мраморе. Воздух стал гуще, будто сам дом прислушивался к их словам.       — Пенелопа, — герцог произнёс её имя не громко, но в этом тоне звенело предупреждение.       И всё же она не опустила голову.       Я наблюдал за ними молча. В этой семье царила странная смесь гордости и боли, словно каждый из них давно научился выживать под гнётом друг друга.       Я не вмешивался. Пока не почувствовал, как Чхве Хан чуть подался вперёд, будто в защиту. Я едва заметно коснулся его плеча. Он остановился. Даже в этом жесте скрыта буря.       — Мы не создадим вам проблем, — произнёс я, глядя на герцога. — Но прошу, не относитесь к моему спутнику как к собственности.       — В моём доме никто не смеет считать людей вещами, — резко ответил герцог, потом, на миг помедлив, добавил, — если только они не ведут себя как таковые.       Чхве Хан поднял глаза. Спокойно. Без вызова. Но в этом спокойствии было нечто ледяное, нечто такое, что заставило герцога невольно сжать перила. Пенелопа шагнула вперёд, словно пытаясь удержать баланс между нами.       — Довольно, — сказала она, и в голосе прозвучала усталость. — Прошу, отец, разберёмся позже. Сейчас все измотаны.       Герцог посмотрел на неё долго, слишком долго — как человек, в котором борются ярость и бессилие. Потом коротко кивнул.       — Завтрак через час, — произнёс он и ушёл, оставив за собой тень, что будто впиталась в стены.       Когда шаги стихли, Пенелопа опёрлась о перила и, наконец, позволила себе выдохнуть. Её плечи дрожали.       — Ненавижу это… — прошептала она. — Каждый раз, когда думаю, что всё под контролем — всё рушится.       Я хотел что-то сказать, но Чхве Хан опередил меня.       — Вы держались достойно, — сказал он тихо.       Его голос был мягким, но твёрдым, будто лезвие, прошедшее сквозь огонь. Пенелопа подняла глаза. И впервые за всё это время посмотрела на него по-настоящему. Словно впервые поняла, кто он.       Её губы дрогнули, будто она хотела спросить — кто ты такой? Но не решилась.       — Кейл, — сказала она, оборачиваясь ко мне. — Мы должны поговорить. Наедине. Я кивнул. И, на мгновение обернувшись, заметил, как Чхве Хан остался стоять в холле. Свет падал на его лицо, и в этом свете он казался чужим… и в то же время до боли близким.