Камелия

      Утром Феликса провожала на работу мама, что само по себе было редкостью. Обычно она ещё спала в это время, закутанная в тёплое одеяло, лишь изредка выглядывая из комнаты, чтобы с сонной улыбкой пожелать ему хорошего дня. Но сегодня всё было иначе. Она спустилась на первый этаж раньше, чем он успел завязать шарф, и вышла на крыльцо с кружкой горячего чая в руках. Её кремовый халат, лёгкий пар, поднимавшийся от чашки, и слегка растрёпанные волосы создавали картину домашнего уюта, но в глазах читалось совершенно иное — пытливый блеск, который невозможно было не заметить.       Она терпеливо ждала, пока Феликс возится с пуговицами на пальто, её взгляд, казалось, мягко подталкивал его к разговору. Вокруг повисло явное чувство ожидания, будто она уже знала, о чём собиралась спросить, но не спешила начинать. Когда они вышли к машине, Сонрён наконец нарушила тишину, выбрав момент, когда парень был полностью сосредоточен на чём-то другом: — Так… куда вы вчера ночью уезжали с Хёнджином?        Её интонация была повседневной, но Феликс прекрасно знал свою мать и её манеру выведывать всё, что её интересовало. Он закатил глаза, но сделал это с улыбкой, не из раздражения, а скорее из нежности и понимания. Конечно, она не могла упустить возможность задать этот вопрос. Он неспешно рассказал так, как это обстояло на самом деле: они с Хёнджином решили немного развеяться, посмотреть на звёзды и подышать ночным воздухом. Мама слушала его с тем самым выражением, которое Феликс помнил ещё с детства: едва заметная хитрая улыбка, чуть приподнятые брови и блеск в глазах, будто она видела намного больше, чем он говорил. Она не перебивала, не комментировала, но её молчание говорило само за себя. Она явно видела в этой истории нечто большее, чем простую прогулку.       Феликс заметил её заговорщический вид и не смог удержаться от улыбки. Её вера в романтический подтекст — именно то, чего они добивались с Хёнджином. Он понимал, что она умилялась этой ночной вылазки, строила свои мечтательные догадки, в голове уже наверняка рассказала отцу, и это Феликса немного забавляло. Но он старался не выдавать своих настоящих эмоций, хотя в глубине души вспоминал прошедшую ночь с неожиданным теплом.       Когда он вернулся в мыслях к моментам их ночного и импровизированного пикника, в памяти всплыло, как тихо и непринуждённо они разговаривали, как Хёнджин рассказывал о каких-то случайных мелочах, как его голос успокаивал, словно мелодия, сыгранная на пианино. Даже его улыбка в свете фонарей казалась какой-то особенной, тёплой и искренней. Это была удивительная ночь. И на обратном пути, сидя в машине, они договорились встретиться вечером в том самом ресторане, где не так давно обсуждали детали своих фиктивных отношений, что было для него ироничным. Хёнджин предложил проводить такие встречи, именуемые "свиданиями", чаще, чтобы быстрее привыкнуть друг к другу и сделать общение более естественным. Он заметил, что для убедительности их "романа" было важно, чтобы они чувствовали себя комфортно вместе не только на публике, но и наедине. Феликс, поначалу слегка удивившись, всё же согласился. Эта идея показалась ему полезной: и для их сближения, и для родителей.  — О чём задумался? — голос госпожи Ли вывел его из размышлений.       Феликс моргнул, заметив, что мама всё ещё пристально смотрела на него с той самой хитрой улыбкой. Он фыркнул, чуть смутившись, наклонился и чмокнул её в щёку. — Ни о чём, — отмахнулся он, открывая дверь машины. — Спасибо, что проводила, мам. — Хорошего дня, сынок, — она улыбнулась тепло, так, словно пыталась прочесть между строк что-то, что он не хотел говорить, либо ещё сам для себя не понял.       Ли завёл двигатель и помахал ей рукой, пока она стояла на крыльце, обхватив кружку обеими руками. В зеркале заднего вида он мельком заметил, как она всё ещё улыбалась, наблюдая за тем, как он медленно выезжал, и сам слегка улыбнулся маминой радости.       На дороге его ждали привычные утренние пробки. Феликс с наслаждением слушал свой плейлист, позволяя себе без стеснения подпевать, а взгляд его скользил по потоку машин, заполняющему улицы. Вдруг он поймал себя на мысли, что с нетерпением ждал вечера. Стоило признать, что каждая встреча с Хёнджином становилась для него чем-то особенным. Он был не просто хорошим собеседником, он умел делать любой момент незабываемым. С ним время пролетало быстро и легко, разговоры были живыми, наполненными интересными историями и естественным юмором. Особенно после того, как они разъяснили неприятные и надуманные обиды прошлого. Теперь с ним Феликс чувствовал себя спокойнее, как будто мир вокруг становился немного ярче.       Пробка постепенно начала стихать, и, наконец, перед ним показалась больница, белоснежный фасад которой казался почти совершенным, как и всё вокруг на её территории. Феликс припарковался, вытащив ключи из замка зажигания, и вышел из машины, глубоко вдохнув утренний прохладных воздух.        Войдя в больницу, он уже с головой настроился на рабочую рутину, ожидающуюся в течение дня. Феликс торопливо направился в свой кабинет, повесил пальто на крючок, надев медицинский халат, и сразу включил компьютер. Он провёл рукой по волосам, открыв расписание на день: пациентов было много, но это не пугало его, ибо ритм больничной работы со временем стал для него привычным. Ли взглянул в окно, сквозь которое пробивался мягкий свет солнца, будто приглашая отвлечься хоть на секунду. Однако он не мог себе этого позволить и, мысленно отмахнувшись, быстро вернулся к предстоящим делам.       Первые часы дня прошли довольно спокойно. В кабинет один за другим входили пациенты, и каждый из них приносил свою маленькую историю. Кто-то приходил с лёгким волнением, кто-то с уже привычной спокойной уверенностью, словно зная, что с доктором Ли не о чем беспокоиться. Феликс, как всегда, был внимателен. Он выслушивал жалобы, тщательно изучал анализы и задавал уточняющие вопросы, стараясь увидеть не только симптомы, но и понять, что стояло за ними. Его взгляд был сосредоточен, но при этом мягок, что позволяло пациентам чувствовать себя комфортнее и не бояться.       Когда часы постепенно начали двигаться к полудню, Феликс завершил несколько консультаций и направился в палаты. Осмотры всегда требовали сосредоточенности и быстрого нахождения решений, особенно когда речь шла о тяжёлых случаях. Но его упорная, долгая учёба и даже малый опыт позволяли действовать уверенно, не тратя времени на лишние размышления.       Феликс останавливался у каждой палаты, не спеша, но и не откладывая осмотр, общался с пациентами, рассказывая о дальнейшем лечении и успокаивая тех, кто нуждался в поддержке. С каждым осмотром, с каждым словом, он всё больше ощущал свою роль здесь — не просто как кардиолог, а как человек, который может не только лечить, но и поддерживать.       Поток пациентов был неумолимым, но Феликс успевал справляться с каждым из них, не позволяя себе расслабиться. Его внимание было сосредоточено на каждой детали: от точных показателей анализов до малейших изменений в состоянии пациента. Время летело быстро, но он оставался спокойным, зная и готовясь к тому, что ему предстоит ещё много работы.       Когда большая часть его обязанностей была завершена, Феликс направился в свой кабинет, чтобы разобраться с медицинскими картами. Он аккуратно складывал бумаги, проверяя все данные, чтобы ничего не упустить. Работа была напряжённой, но знакомой ему оттого, что он привык к этой динамике, к бесконечным строкам, диагнозам и цифрам.       Закрыв последние карты, Феликс встал из-за стола и бросил взгляд на часы. Рабочий день был почти завершён, оставался лишь вечерний обход, который занимал всего несколько минут. В его голове уже рисовалась картина предстоящей встречи с Хёнджином; вечер обещал быть интересным, и Феликс с нетерпением ждал его. Мысли о том, как они проведут время вместе, наполняли его спокойствием и, неожиданно, детской радостью. Однако эта умиротворённость не продлилась долго. Дверь кабинета распахнулась, и Юна влетела внутрь, словно ошпаренная, а её лицо выражало тревогу. — Доктор Ли, срочно! Господину Гвану стало плохо, — крикнула девушка на панике. — Его сердце внезапно отказало. Нужно немедленное вмешательство!        На мгновение мир Феликса словно замер, как в кадре фильма. Он ощутил, как его пульс резко ускорился от бешеного страха. Мистер Гван был пациентом, который давно находился в этой больнице, и каждый визит к нему был поводом для беспокойства. Комплекс сердечных заболеваний, который мучил мужчину, являлся причиной постоянного мониторинга. И вот теперь, в этот момент, его жизнь висела на волоске.       Феликс быстро среагировал. Без лишних слов он выбежал из кабинета, и за ним поспешила обеспокоенная медсестра. Всё вокруг, как в замедленной съёмке, становилось только более отстранённым. Каждый шаг, каждый звук казались настолько далёкими и неважными, что Феликс лишь сосредоточился на одной цели — спасти пациента.       Когда он вошёл в реанимационную палату, сердце господина Гвана уже не билось. Экран монитора показывал только незначительные, хаотичные импульсы, а его лицо было мертвенно бледным. В этот момент всё остальное исчезло для него. Только пациент и его жизнь, которую необходимо было реанимировать.       В его груди бешено пульсировала паника, однако Феликс не позволил себе поддаться ей несмотря на то, что вокруг царил напряжённый хаос: все двигались, говорили, делали всё, что входило в обязанности медперсонала в данную минуту. Быстро осмотрев пациента, он сразу понял, что ситуация критическая: сердечная недостаточность с точной вероятностью перешла в полный коллапс.       Медсёстры готовили дефибриллятор и все необходимые приборы, но Феликс их не ждал, сразу принявшись за сердечно-лёгочную реанимацию при помощи рук, двигаясь уверенно, хотя внутри всё предательски дрожало. Несмотря на предупреждения и негласное правило врачей, он привязался к пациенту. Да и продолжает привязываться к каждому, кто доверяет ему своё здоровье и жизнь. Мышцы в руках начинали ныть от усилий, а пульс самого Феликса учащался с каждым новым повтором, но он не останавливался. Не позволял себе останавливаться. Он знал, что прокачивание сердца — единственное, что он может сделать, и он исступлённо продолжал.       Промежутки между компрессиями становились всё длиннее, но признаков дыхания всё ещё не было. Он видел, как аппарат фиксировал лишь отчаянные импульсы, и заставлял себя не отвлекаться. — Дефибриллятор готов, — сказал кто-то из медсестёр, и Феликс тут же подключил электрод, проводя первый шок. Безуспешно. — Ещё раз! Увеличьте заряд! — приказал он с напряжением в голосе, но даже так его слова звучали громко и чётко.       Доктор Ким стоял рядом с Ли, и его взгляд был полон нескрываемого беспокойства. Он видел, как лицо Феликса бледнело, а глаза, полные отчаяния, не могли скрыть того, что происходило в его душе на данный момент. Это был первый пациент Феликса, которого он не спас, и боль от этого становилась всё более острой с каждым неудачным усилием. Ким знал, что Феликс не остановится, будет бороться до последнего, и тем не менее сердце у Сынмина за него ныло. Он понимал эту боль, ибо сам когда-то давно пережил первую потерю пациента и знал, как тяжело смириться с тем, что не смог спасти жизнь. Это была утрата, которая никогда не забывается, остаётся жить с тобой, болезненно скребя под рёбрами, и теперь он видел, как она подступает к Феликсу, его младшему коллеге. — Феликс... Он ушёл, — произнёс Ким тихо и с сожалением, словно таким образом принося извинение. — Нет! — тот повернулся к нему, и Сынмин заметил его глаза, наполненные страхом и ускользающей надеждой. — Мы можем ещё попробовать! — Посмотри на монитор, — поджал губы он. — Его время пришло.       Переборов протест всего тела, Феликс бросил взгляд на чёртов монитор. Сердце пациента больше не билось, и все его усилия были тщетны. Он никак не мог поверить, что не спас того, кто горел жизнью; кто был полон любви к ней. Это был человек, с которым он работал долго, который проходил у него разное лечение, чьи анализы он изучал десятки раз. И теперь этот человек лежал перед ним без дыхания, и Феликс был не в силах что-либо сделать. Будто он дал ему негласную клятву спасти и не выполнил её. Это разбивало теперь его собственное сердце на сотни маленьких осколков, которые мучительно вонзались во внутренности, вызывая боль, которую не заглушишь никакими обезболивающими. — Объявите время смерти, доктор Ли, — Сынмин перешёл на формальность, взывая к разуму. Он шумно вздохнул, понимая, насколько это трудно для Феликса. Он был рядом и знал, что должен вернуть его в эту жестокую реальность. Порой даже самым опытным врачам не под силу победить смерть, и таких моментов невозможно избежать. Сынмин не мог позволить Феликсу продолжать бороться с тем, что уже произошло.        Для Феликса время растянулось в бесконечность, хотя прошло лишь несколько секунд. Юноша чувствовал, как заложило уши, а дыхание стало более поверхностным. Его мысли спутались совсем, он не мог смириться с происходящим. Внутри всё сжималось до боли в груди, невозможно было сделать нормальный вдох, потому что голос сорвётся, и на выдохе он точно не сдержит эмоции. — Доктор Ли, объявите время смерти, — снова повторил Сынмин, чувствуя невыносимую тяжесть оттого, что именно ему приходится отрезвлять младшего коллегу.       Феликс закрыл глаза и, собрав всю свою волю, произнёс в воздух: — Время смерти… 17:14.       Голос был едва слышен, в нём звучала боль и усталость, однако Сынмин заметил, как Ли, наконец, опустил голову, будто сдался этому жестокому моменту. Он с осторожностью положил руку ему на плечо — простое, но искреннее утешение. Феликс, всё ещё стоя с закрытыми глазами, глубоко вдохнул, пытаясь взять под контроль бурю внутри. В этот момент он отчётливо ощутил пустоту и безнадёжность, что сворачивалась внутри клубком ржавой колючей проволоки. — Ты сделал всё, что мог, — сказал Сынмин тихо, не пытаясь утешить его словами, которые не могли бы изменить ничего. — Иногда этого недостаточно. Но ты должен помнить, что невозможно спасти всех. Ты учишься на каждом из этих случаев.       Феликс сжался, сделал слабую попытку понимающе кивнуть, но ни кивок, ни слова так и не вышли. В глазах было что-то надломленное, и доктор Ким молчал, понимая, что в такие моменты слова лишь добавляют тяжести. Он делал всё возможное, чтобы не давить, чтобы не нарушать ту невидимую границу, которую человек выстраивает вокруг себя в моменты боли. Он понимал: сейчас Феликсу нужно было пространство, нужно время, чтобы собраться и прийти в себя.       Ли не хотел и не мог более оставаться в этой палате. Он с трудом встал, словно весь его организм протестовал, и пошёл к двери, не оглядываясь. Шаги его были тяжёлыми, неслышными, как будто он пытался быть невидимым, скрыться от этой немилостивой реальности. Он шагал к своему кабинету, не замечая ничего вокруг, и зашёл внутрь, резко захлопнув за собой дверь. В этот момент напряжение, которое сжигало его изнутри, выплеснулось наружу.        Он не выдержал.        Сильный рывок, и его тело содрогнулось, словно от физической боли. Он закрыл глаза, не пытаясь сдерживать слёзы, которые хлынули в этот момент, и он, превозмогая силы, сел на стул и опустил голову в ладони. Отнюдь, он не стыдился своих слёз, он чувствовал, как весь этот беспощадный мир сжимает его сердце, заставляя его разрываться на части. В его голове повторно звучали одни и те же слова: "Я не спас, я не спас его".       Он был обязан помочь, он должен был спасти, но не смог. С каждым мгновением он ощущал, как профессионализм и уверенность рассыпаются в прах, будто он перестал быть врачом и стал просто человеком, потерявшим кого-то. Этот момент был настолько тяжёлым, что время словно остановилось, и всё, что было важно, — это пустота и осознание того, что не всё поддаётся контролю. В голове не было никаких мыслей, даже слова об утрате стали звучать тише, всё сменилось на звон в ушах и выплеск эмоций, которые он никак не мог обуздать.       Для врача смерть — верная спутница. Но почему-то Феликс, который сопереживал даже смерти на экране, думал, что сможет отсрочить этот момент. Он видел, как менялись его коллеги с каждым фатальным случаем, и наивно полагал, что смотря на них, на то, как они воспринимают это и справляются, он будет готов, когда это случится с ним. Но вот это произошло, и он будто бы потерянный щенок: может только скулить и искать утешения. Видимо, отец прав: быть врачом не для него.       Сейчас ему казалось, что будь это любой другой пациент, возможно, было бы проще. Потому что мистер Гван был для него тем самым дедушкой, к которому начинаешь относиться, как к своему. Видеть в глазах взрослого человека детскую радость касательно мелочей и окружающего мира было невероятно. Это каждый раз согревало Феликса, эта простодушность и любовь к жизни. Да, он говорил, что все люди на земле гости, а смерть — лишь путёвка домой, в лучший мир. Но почему-то от этого не становилось легче. Когда человек уходит, мы горюем в первую очередь о невысказанных словах, о невыполненных действиях, о том, сколько ещё моментов могло бы быть с этим человеком. А потом наступает тоска и страх потерять воспоминания с этим человеком.       Врачам нельзя привязываться к своим пациентам, а Феликс привязался. И теперь думал о том, что зря вообще в это влез. В голове звучали его собственные слова о времени смерти. Холодный, бездушный тон. Будто сама смерть говорила сквозь его уста. От слёз, усталости и бессилия Ли не понял, как мысленно отключился на стуле в кабинете, глазами вцепившись в точку на стене, которая стала в этот момент единственным утешением.

***

      Хван сидел за столиком в ресторане, и его взгляд нервно скользил по экрану телефона. Уже несколько раз он пытался дозвониться до Феликса, но каждый раз его звонки оставались без ответа. Нервы начинали сдавливать грудь, и его ожидание смешалось с беспокойством. Он снова и снова набирал номер, надеясь, что на этот раз услышит другой ответ. "Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее" Полчаса… час… всё то же молчание с другой стороны. Он отложил телефон на стол и потёр лоб рукой, пытаясь успокоиться. В голове разом проплыли тревожные вопросы, заставлявшие себя лишь сильнее накручиваться: почему он не отвечает? Всё ли с ним в порядке? Что-то случилось? Вдруг передумал?        Минуты тянулись мучительно долго, и Хёнджин не мог более оставаться в этом состоянии. Внезапно он понял, что пора что-то предпринять. Он скинул салфетку с колен и набрал номер госпожи Ли. В глубине души он надеялся, что она даст ему хоть какую-то информацию, которая развеет его переживания. Да хоть то, что Феликс передумал и поехал после тяжёлого дня домой, отсыпаться.       Через несколько секунд в трубке раздался голос Сонрён: — Алло? — Тётушка, добрый вечер, — начал он, стараясь звучать спокойно, хотя внутри него всё кипело. — Извините за беспокойство, но Феликс не отвечает на звонки. Я немного волнуюсь. Он вернулся с работы?       Сонрён замолчала на пару секунд, и в этой паузе Хёнджин почувствовал то же, что витало в его собственной груди — беспокойство. Оно не требовало слов, оно передавалось интонацией, дыханием, тишиной на другом конце линии. — Нет, он не вернулся. Всё ещё на работе, наверное, — наконец ответила она, но её голос звучал неуверенно. — Он часто задерживается после работы, ты же знаешь, милый…       Он на мгновение застыл, сдерживая волнение, накрывшее новой волной, уже более ощутимой. Разум пытался найти логичные объяснения, но внутри всё сжималось от тревоги, от незнания. Если Феликс всё ещё в больнице, возможно, задержали после работы, как это бывает… но это и не гарантия, что с ним всё в порядке.       Хёнджин поблагодарил Сонрён за хоть несколько полезную информацию, повесил трубку и, не теряя ни секунды, нашёл номер регистратуры и нажал на вызов, прислонив телефон к уху. — Здравствуйте. Это медицинский центр Асан, младшая медсестра Син Юна. Чем я могу помочь?  — Добрый вечер, — поздоровался в ответ, и его взгляд, метавшийся по сторонам, задержался на букете, предназначенном для Ёнбока. — Скажите пожалуйста, на работе ли доктор Ли Феликс?  — К сожалению, сегодня он не принимает, — ответила девушка официальным тоном, как по инструкции.       Хёнджин, услышав это, почувствовал, как сердце сжалось от страха. Он был готов отложить встречу, наплевав на неё, но мысли о Феликсе не отпускали. Он нервно выдохнул, пытаясь сдержать нескончаемый поток вопросов и мыслей. — Понимаете, я его жених, — начал он, слова вырывались сами собой. — У нас запланирована встреча, но он не берёт трубку, а я очень волнуюсь. Можете ли Вы мне сказать, где он сейчас?       На другом конце линии воцарилась короткая пауза. Хван услышал, как медсестра тяжело вздохнула, а затем заговорила более мягким, сочувствующим тоном. — Видите ли, у меня нет права разглашать такие сведения, — говорила осторожно. — Но могу сказать, что доктор Ли... он сейчас находится в своём кабинете. Он переживает очень сложный момент. Только что потерял пациента.       Хёнджин окаменел, пребывая в шоке от услышанного, его пальцы напряглись, а комок в горле стал всё более ощутимым. Он представил Феликса: его лицо, его эмоции, как он боролся до последнего за жизнь другого человека, а потом столкнулся с неизбежностью. Феликс был слишком чутким, слишком добрым, и такая трагедия не могла не ударить по нему. — Я понял. Спасибо, — только и смог вымолвить он осевшим голосом.       Не медля более, Хёнджин повесил трубку, быстро поднялся из-за стола и направился к выходу, не оглядываясь. Он знал: если не окажется рядом, то не простит себе этого никогда. Слишком долго он был в стороне: помогал Феликсу из тени, пытался быть ближе, стараясь не навязываться. Пришло время доказать, что в будущем Ли сможет на него положиться не только в светлые дни, но и в самые тяжёлые.        Дорога до клиники заняла чуть меньше получаса, но для Хёнджина время растянулось в мучительную бесконечность. В голове вихрем пролетали мысли: от того, насколько близким мог быть для Феликса этот пациент, до того, какие слова подобрать, чтобы тот хотя бы на секунду почувствовал облегчение. Хёнджин не мог не думать о том, каким образом такой мягкосердечный омега оказался в больнице врачом, ещё и в отделении, где смертность едва ли не самая высокая. Феликс для него как был, так и остаётся самым большим парадоксом. И всё же, несмотря на эту противоречивость, Хёнджин влюбился. Как мальчишка, бесповоротно, ни разу об этом не пожалев.        Он ехал почти безотчетно, едва замечая смену светофоров и проносящиеся мимо огни вечернего города. Внутри него гремел беспокойный гул. То, что Феликс всё ещё не выходил на связь, не отпускало его ни на секунду. Он прекрасно осознавал: в этот момент Феликс сломлен. Как врач. Как человек. Любая потеря — это тяжело, а для человека, который пропускает всё через себя, и вовсе болезненно. Хотелось поскорее обнять его, прижать к себе, окутать своим феромоном и сказать, что тот не один, и Хван всё выслушает, поймёт и поддержит. Ему так не хотелось, чтобы Феликс вообще был под грузом негативных эмоций, которые давят как морально, так и душевно, но, к сожалению, жизнь не щадит никого. Будь у Хёнджина возможность забрать всю боль и все тяготы у Феликса, он бы это сделал, не раздумывая ни секунды. Их встречи, разговоры зажгли в нём новую искру любви к нему, и Хёнджину теперь хочется превратить эту искру в огонь. Он мчит к нему, надеясь, что ещё не поздно.       Когда машина остановилась у нужного здания, он быстро выскочил, на автомате включив сигнализацию. Его ноги сами несли его внутрь, по гулким коридорам с характерным больничным светом. Он добежал к стойке регистратуры, переводя своё дыхание. Дежурная медсестра подняла на него взгляд, пока его сердце отдавало ударами в висках. Если бы он знал, где кабинет его будущего мужа, то не терял бы драгоценные секунды, стоя здесь и выпытывая эту информацию у уставшего медперсонала. От одной мимолетной мысли о будущем муже губы дрогнули в лёгкой улыбке, но она сразу растворилась под тяжестью съедающей тревоги. Он просто хотел оказаться рядом. Немедленно. — Простите, — выдохнул Хёнджин, едва добежав до стойки. Голос дрожал, выдавая всё, что он пытался удержать внутри. — Где кабинет доктора Ли Феликса?        Медсестра подняла глаза от монитора и нахмурилась. Она машинально бросила беглый взгляд на часы, и в голосе тут же прозвучала формальная строгость: — Молодой человек, Вы видели, который час? Доктор больше не принимает пациентов. Рабочий день окончен.       Тот коротко вдохнул, стараясь сдержать пульсирующее раздражение, и на долю секунды закрыл глаза, прежде чем заговорить. Голос прозвучал тише, чем он хотел, но в нём чувствовалась неотступная решимость: — Он мой жених, — отчеканил он резко, отнюдь не грубо. — Не выходит на связь уже несколько часов. Мне сказали, что он всё ещё в клинике. Медсестра Юна, если я не ошибся, упомянула, что он в своём кабинете. Я просто хочу убедиться, что с ним всё в порядке. Пожалуйста…       Медсестра слегка выпрямилась. На секунду в её лице мелькнуло сомнение, но стоило ей внимательнее посмотреть на него; на взъерошенные волосы, напряжённые плечи, тревогу в глазах, которая никак не пряталась, и её строгость сменилась на сочувствие.  — Что же… — мягко сказала она, приподнявшись и кивнув в сторону коридора. — Его кабинет в конце того крыла. Идите прямо, потом направо и почти до самого конца. Он будет предпоследний.       Хёнджин благодарно кивнул и сразу сорвался с места, переходя на быстрый шаг, почти бег. Коридоры клиники были непривычно пусты, и тишина навалилась так плотно, что сложно было понять, что звучит громче: его торопливые шаги или бешено колотящееся сердце. Оно будто пыталось вырваться наружу, обогнать его, оказаться рядом с Феликсом хотя бы на мгновение раньше. В голове роились спутанные, обрывочные, как ворох бумаг, разбросанных ветром, мысли. Речь кое-как формировалась в голове, и, оказавшись перед кабинетом, Хёнджин пару раз глубоко вдохнул, прежде чем дотронуться до дверной ручки и войти внутрь…        Ему не понадобились ни заготовленные фразы, ни длинные речи. Всё, что он увидел внутри, — это Феликса, сидящего и сгорбленного, словно весь его мир рухнул прямо на плечи. В этом взгляде, опущенном к полу, в том, как он держался за подлокотники кресла, будто за последнюю опору, было столько боли, что всё остальное померкло.       И в этот момент Хёнджин понял: ему не нужно ничего говорить. Достаточно просто быть рядом. — Простите, но я не принимаю, — отрешённо пробормотал Феликс, растирая лицо руками и даже не взглянув на вошедшего — скорее всего, кто-то из коллег, учитывая время. Впрочем, хотелось таким образом намекнуть, что он не расположен к диалогу в данный момент.  — Я волновался…       Фраза прозвучала тихо, почти шёпотом, но будто обожгла изнутри. У Феликса внутри всё замерло, а плечи едва заметно вздрогнули. По телу прошёлся жар, спирающий дыхание, что заставил поднять глаза на вошедшего. Это была реальность. Сейчас перед ним стоял Хёнджин, по-настоящему взволнованный, не прячущий эмоции и смотрящий не просто на него, а в его душу. Почему-то хотелось разрыдаться прямо перед ним, но внутри всё ещё держался барьер… такой хрупкий, дрожащий, однако цепляющийся за упрямое "держи себя в руках".       Как же неловко… Пропустил свидание, а теперь сидит весь распухший от слёз, с красными глазами и лохматый — ну прямо образец жениха на грани. Он и правда не знал, что сказать. В горле застрял тяжёлый ком, а в глазах снова собралась влага, пеленой размазавшая всё. — Прости, что не пришёл, — выдавил он хрипло, словно каждое слово проходит сквозь наждачную бумагу.       Хёнджин глубоко выдохнул. Этот разбитый, едва слышный и дрожащий голос словно ножом по сердцу. Он подошёл к нему ближе, молча дождавшись, пока омега поднимется, и заключил его в объятья, не давая даже возможности отстраниться.        Пусть колотит его кулаками, пусть злится, он не отпустит.        Вот только Феликс не сопротивлялся. Лишь на мгновение напрягся, словно раненный зверек, а затем просто сдался и уткнулся в его плечо, цепляясь своими пальцами за идеально выглаженную рубашку.  — Глупости не говори, — прошептал альфа, прижимая ладонь к его затылку и ласково поглаживая его по волосам.       Он чувствовал, как Феликс дрожит у него в объятиях, будто внутри того бушует целая буря. И ни одна рациональная речь о жизни и смерти просто не имела смысла в данный момент. О том, что смерть неизбежна, и все мы окажемся по ту сторону. Что здесь мы гости, а там — дома. Все эти утешительные истины вдруг казались пустым звуком рядом с хрупкой, надломленной тишиной этой минуты. — Феликс, ты можешь плакать, — мягко поглаживал по голове одной рукой, а второй — по спине. — Я здесь, слышишь? Я не уйду.        Феликс не знал, что в этом было: тяжесть момента, голос Хёнджина, такой родной и ласковый, его запах или же тепло, исходящее от него. Но терпеть уже не было сил. Что-то внутри окончательно дрогнуло, оборвалось, и он зарыдал. Так громко, взахлёб, как ребёнок, уставший держать всё в себе.       Хёнджин ничего не сказал. Ни одного лишнего слова, ни попытки утешить банальной фразой. Он просто стоял, прижимая его к себе, позволяя ему выплакать всё, что у него накопилось. Иногда вытирал слёзы с щёк, иногда просто крепче обнимал. Боль, горечь, усталость — всё выходило через слёзы, которыми пропиталась не только его кожа, но и рубашка. Время, казалось, застыло. Ни тиканья часов, ни голосов в коридоре, только тяжёлое дыхание, приглушённые из-за одежды всхлипы и горячее дыхание у самого уха.       Наконец, сквозь вязкую тишину, где эмоции звучали громче слов, прорвался низкий, охрипший голос омеги: — Не хочу домой.        Хёнджин чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза, заботливо коснувшись ладонью щеки, с тем самым бережным вниманием, которого Феликсу так не хватало. — Поехали ко мне, — предложил он, одарив его нежной, ласковой улыбкой. — Я приготовлю тебе какао, ты примешь горячий душ, и я побуду рядом, пока ты не уснёшь. Как тебе такой план? Хотя, думаю, не помешает ещё и лёгкий ужин.       Феликс не ответил сразу. Просто смотрел на него, словно пытался поверить, что всё это действительно происходит. Что кто-то не требует от него быть сильным, не задаёт лишних вопросов, не торопит пережить боль. Что рядом стоит человек, готовый остаться и молча держать за руку. Превозмогая головную боль, он слабо кивнул, ощущая себя пустым, выжатым до последней капли, но в этом моменте была и первая искра покоя. Как будто что-то внутри начало медленно-медленно затягиваться.