Камелия

      В просторном вестибюле отеля царила атмосфера изысканной, даже театральной роскоши. Хрустальные люстры мягко рассеивали свет, преломляя его в сотнях граней и отбрасывая блики на начищенный до зеркального блеска мраморный пол. Всё выглядело безупречно, и именно это безупречие, казалось, только подчёркивало неловкость момента. Феликс остановился у одной из колонн, обвитых декоративной лепниной, и медленно повернулся лицом к Хёнджину. — Прости… — виновато прошептал Хёнджин, нарушая тишину. Он больше не выглядел самонадеянным, каким был рядом с Котой. Сейчас он, словно провинившийся котёнок, смотрел сверху вниз своими тёмными глазами. В них плескалось искреннее сожаление, и Феликс совсем не мог злиться на него, когда видел его таким поникшим и беззащитным. — Забудь. Кота просто дурачился, — он старался говорить непринуждённо, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я не о нём, Феликс, — тихо произнёс Хёнджин, опуская взгляд. — Я… я поцеловал тебя в тот день. Ты, наверное, испугался и разозлился. Я думал об этом все эти дни, и мне было так стыдно, что я боялся показываться тебе на глаза. Честно, я даже не хотел приезжать сегодня, — добавил он, глядя Феликсу прямо в глаза. В его взгляде читались искренность и раскаяние.       Не только Феликс мучился размышлениями о произошедшем на протяжении этой ощутимо долгой недели, но и Хёнджин. Его бросало то в радость от мимолётного, но такого яркого момента, то в чувство вины, что он настолько поторопился с этим поцелуем, не дав времени чувствам устояться. Страх, словно липкая паутина, так и окутывал его от одной лишь мысли, что теперь Феликс оттолкнёт его либо холодно напомнит об условиях их соглашения. Ведь они только-только начали выстраивать хрупкие отношения друг с другом, осторожно пытаться нащупать нужные точки соприкосновения, понять, как им взаимодействовать. Что, если поцелуй — это роковая ошибка, которая разрушит всё, что они начали строить? Но хуже всего в этих мучительных размышлениях было то, что, несмотря на весь страх и сомнения, Хёнджин не жалел о случившемся. Сожалел о моменте, о резко накатившейся смелости, но не о самом поцелуе. Он бы повторил его, не задумываясь.       Только сейчас, стоя напротив Феликса, ему было сложно думать о повторении. Его главной задачей было разобраться с произошедшим и честно объясниться. Ему нужно было рассказать о моменте, когда чувства захлестнули его с головой, лишив способности рационально мыслить. Он глубоко вздохнул, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу, которые создавали хаос не только в его голове, но и во взволнованном сердце. — Хёнджин, — мягко начал Феликс, беря его руки в свои, ощущая, как пальцы альфы чуть дрогнули в его ладонях. — Я не был испуган или зол. Я был… удивлён. Это произошло так внезапно.       Он опустил взгляд на их переплетённые пальцы, и щёки его мгновенно окрасились румянцем. Сердце бешено колотилось, разнося волнение по всему телу. — Я бы оттолкнул тебя, если бы был против… Но, как видишь… я здесь, перед тобой.       Хёнджин задержал дыхание, внимательно вглядываясь в лицо Феликса. Взгляд его стал осторожным, таким болезненно выжидающим, как у человека, которому подарили луч надежды, но он ещё не осмелился поверить, что он действительно предназначен для него. Надежда отчаянно боролась с глубоко укоренившимся неверием и грызущей сердце неуверенностью. — Феликс… — хрипло выдохнул он, словно каждое слово давалось с огромным трудом. — Прошу, не думай, что ты обязан что-то чувствовать в ответ. Я не хочу, чтобы ты был со мной из чувства долга или вины… — Нет, — покачал головой Феликс, и в голосе его прозвучала твёрдость. — Всё это время я думал о тебе, и мне казалось, что я схожу с ума. Ты открылся мне с новой стороны, которую я раньше не хотел видеть… Не позволял себе видеть, — он замолчал на мгновение, словно боясь собственных слов. — Совсем недавно мне казалось, ты только мешаешь, вторгаешься в мою жизнь, но это я портил её тебе, не осознавая этого.       Феликс сделал ещё один шаг, сокращая и без того минимальное расстояние между ними, и отпустил его руку, чтобы невесомо коснуться щеки Хёнджина. Кончики пальцев едва ощутимо скользили по коже, будто он обращался с редким, хрупким цветком. Хёнджин инстинктивно закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом прикосновении, словно в долгожданном спасении. — Я не знаю, что нас ждёт впереди, — прошептал Феликс, его дыхание опаляло губы альфы, обжигая словно пламя и зарождая в груди трепетное волнение. — Но я хочу быть с тобой, Хван Хёнджин.       Хёнджин застыл, будто время вдруг вовсе остановилось, и весь мир сузился до этой единственной секунды. Каждое слово младшего отдавалось эхом в его голове, и он не верил тому, что услышал. Сердце забилось в бешеном ритме, пока метался между глазами Феликса, в которых плескалась искренняя нежность, и его манящими губами.       В груди вспыхнула надежда. Не та призрачная и ускользающая, что жила где-то на периферии его сознания, а настоящая, яркая, горящая, как звезда в ночном небе. Та самая надежда, которая раньше казалась недостижимой, но теперь обрела реальные очертания и манила к себе, обещая счастье, которое он, казалось, не заслуживал. — Феликс… — выдохнул он ему в губы, не осмеливаясь нарушить хрупкость момента прикосновением. Он боялся, что стоит ему потянуться, и Феликс тут же рассеется, оставив его одного в холодной реальности.       Они стояли так близко, почти касаясь друг друга дыханием, словно балансируя на грани, которую никто не решался переступить первым. Казалось, любое лишнее движение могло разрушить то, что возникло между ними — невидимую, но прочную нить, сплетающую их сердца.       Неожиданно Феликс чуть хмыкнул, губы дрогнули в сдерживаемой улыбке. Он опустил взгляд, усмехнулся своим мыслям и едва заметно прыснул, нарушая молчание. — Хочешь сбежать отсюда? — вырвалось у него, и, подняв глаза на Хёнджина, он сверкнул лукавым огоньком. В его голосе проскользнула долгожданная лёгкость, такая ребяческая, освобождающая от гнёта последних дней.       Он на секунду представил недовольное лицо отца, который заметит его исчезновение ещё до начала основной части банкета. И как, услышав, с кем именно он сбежал, мгновенно смягчится. В конце концов, его отец не стал бы всерьёз ругать их двоих, а скорее даже одобрил бы их маленький бунт. — Нам однозначно влетит от родителей, — озвучил его ход мыслей Хёнджин, разделяя его задор и предвкушая их шалость. — Ох, поверь, как только они узнают, что мы были вместе, даже похвалят.       Хёнджин рассмеялся. Этот смех прозвучал, как первый глоток воздуха после долгой задержки дыхания. Он чуть качнул головой, словно отгоняя последние сомнения, и сделал шаг в сторону, к боковому проходу, не выпуская Феликса из поля зрения. В его глазах читалось нетерпение и готовность к авантюре. — Ну что, мой рыцарь, проведёшь меня к выходу?       Феликс театрально поклонился и протянул ему руку, словно сошёл со сцены сказки: — С превеликим удовольствием, моя принцесса.       И, смеясь, они направились к боковому коридору — тому самому, что был указан в памятке для гостей. Перед началом банкета каждому выдали рекомендации, и среди прочего значился чёрный выход для тех, кто предпочитал избежать вспышек камер, бестактных вопросов и назойливых журналистов. Это было продуманным компромиссом между светской обязанностью и правом на личную свободу, позволяющей гостям сохранить лицо и ускользнуть от внимания.       Феликс не выпускал руку Хёнджина, когда они направлялись прочь из вестибюля, обегая роскошный зал. Их пальцы переплелись, словно в немом обещании держаться вместе, несмотря ни на что.

***

      Узнав, что Хёнджин прибыл на своей машине и оставил её на подземной парковке, Ли без лишних церемоний выхватил у него ключи и усадил альфу на переднее пассажирское сиденье. Хёнджин, удивленный такой напористостью, не стал спорить. Ему было любопытно, куда именно этот уверенный и инициативный Феликс его везёт, ведь пункт назначения оставался в секрете.       Внутри Хёнджина разливался приятный трепет, пока он наблюдал за Феликсом, управляющим его автомобилем. Казалось, тот был полностью поглощен этим спонтанным побегом, словно предвосхищая что-то особенное. Он то тихо подпевал музыке, звучащей из радио, не замечая этого, то ловил взгляд Хёнджина и одаривал его лучезарной улыбкой. В этот момент сердце Хёнджина начало учащённо биться, и он жадно впитывал каждую деталь, словно стремясь запечатлеть этот вечер в своей памяти навечно. Он наслаждался каждым мгновением, предвкушая, что ждёт их впереди.       Спустя полчаса пути, когда город остался позади, огни рассеялись в боковых зеркалах, а радио давно стихло, они свернули на знакомую Хёнджину улицу. Её укрывала полутень раскидистых деревьев, ведущая в коттеджный поселок, где находился дом Феликса и его родителей.       Автомобиль плавно остановился у дома, излучающего тёплый свет сквозь раздвижные ворота. Феликс быстро достал из кармана ключи и, одним нажатием кнопки, открыл въезд, после чего машина неспешно проследовала на территорию.       Феликс припарковал машину в гараже безупречно. Двигатель затих, и он, обернувшись к Хёнджину, попросил его немного подождать. Хёнджин наблюдал за тем, как он вышел из машины и направился к его двери. Жест галантности, с которым младший распахнул перед ним дверцу, вызвал у Хёнджина лёгкую усмешку. — Ты за мной ухаживаешь? — с широкой улыбкой спросил он, вылезая из машины. — Тихо, а то всю малину испортишь, — прошипел Феликс, всё же покраснев кончиками ушей. Он прикрыл дверь за Хёнджином, стараясь скрыть свое смущение за показной бравадой. — Просто захотел быть джентльменом.       Феликс, не дав Хёнджину успеть подшутить в ответ, молча взял его за руку. Его ладонь обдала теплом, и Хёнджин, поддавшись внезапному порыву, переплёл их пальцы. Не говоря ни слова, Феликс повлёк его в обход дома, по узкой дорожке, вымощенной тёмным камнем. Дорожка вилась, словно секретный путь, ведущий к укромному уголку. Задний двор открылся взгляду в мягком полумраке. Тени, сплетённые кронами деревьев, танцевали в отблесках приглушённых фонарей. Сад госпожи Ли, как всегда, являл собой образец безупречного порядка и гармонии: идеально подстриженные кусты, ни единого сорняка, ровные ряды цветов, каждый лепесток на своём месте.       Но взгляд Хёнджина выхватил из этой идиллической картины совсем другой объект: чуть в стороне от сада, у самого забора, рос огромный раскидистый клён. Его ветви словно тянулись к ночному небу, а на одной из них, покачиваясь в такт лёгкому ветерку, висели старые качели. Простые, широкие, будто специально созданные для мечтательных размышлений, они были подвешены на толстых верёвках, кое-где оплетённых зелеными побегами плюща. Хёнджин вдруг почувствовал трепет в сердце, когда понял: это те самые качели, с которых он однажды упал, будучи ещё неуклюжим ребёнком в дурацкой панаме и с бредовым желанием раскачаться "до самого неба". Тогда он разбил локоть и громко плакал, а Феликс, испуганный до дрожи, носился вокруг, не зная, что делать, и в порыве детской жалости отдал ему своего самого дорогого плюшевого мишку. Воспоминание, такое яркое и трогательное, неожиданно всплыло в памяти, окутывая теплотой и щемящей нежностью.       Хёнджин повернулся к нему лицом, и его глаза сияли от приглушённого света, от чувств, что невозможно было скрыть. — Я совсем не ожидал…       Феликс улыбнулся краями губ, сжимая его руку чуть крепче, и потянул к качелям, усаживая его и устраиваясь рядом. — Прошло столько времени, да? — Даже не верится, что последний раз мы с тобой тут были совсем маленькими… — Ага… — согласился Феликс, вспоминая те дни с ностальгией.       Они замолчали, наслаждаясь приятной прохладой ночи, что окутывала их. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, а луна, выглядывающая из-за верхушек деревьев, заливала двор мягким серебристым светом. Слабый ветерок развевал волосы, принося с собой аромат скошенной травы и летних цветов, и Феликс чуть оттолкнулся ногами от земли, слегка раскачиваясь. — Знаешь, — привлёк его внимание Феликс, ловя на себе ожидающий взгляд. — Я всё думал: в какой момент ты понял, что испытываешь ко мне симпатию?       Сердце забилось чуть быстрее, предчувствуя ответ. Он вдруг осознал, как долго ждал этого момента откровенности под покровом ночи. Отчего-то ладони вспотели, и он нервно сжал их в кулаки. — Феликс, я люблю тебя. Сколько себя помню, любил, — ответил он, не смея смотреть прямо в глаза. Ему было непривычно оттого, что спустя несколько лет он, наконец, смог озвучить свои чувства, выпустить их на свободу.       Феликс широко раскрыл глаза, словно пытаясь осознать услышанное. Казалось, он даже перестал дышать на мгновение. — Как это? — В детстве мне казалось, что так должно быть, ведь мы росли вместе. Это было естественно, как дышать, как видеть солнце, — Хёнджин вздохнул. — Но с годами я осознавал, что люблю совсем не так. Это чувство было гораздо глубже и сильнее… — А как же… А что… Подожди, — пытался переварить он. — То есть ты любил меня всё то время, пока мы росли бок о бок? Пока я тебя недолюбливал? — Пожалуйста, не думай об этом, — Хёнджин поднял на него глаза, наполненные нежностью и мольбой. — Прошлое осталось позади. Главное — это сейчас. И я очень надеюсь, что…       Он не успел договорить. Феликс схватил его за руку, переплетая их пальцы. Его взгляд стал вдруг серьёзным и пронзительным, заставляя Хёнджина затаить дыхание. — Скажи мне ещё раз, — неожиданно настойчиво попросил он. — Скажи, что любишь меня.       Хёнджин безвозвратно любил его. Понимая это, Феликс, казалось, терял голову и тонул в бушующем океане эмоций. — Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих словах прозвучала вся глубина его чувств, вся та любовь, которую он бережно хранил в своём сердце годами. Он придвинулся ближе, так близко, что они чувствовали дыхание друг друга, и нежно прижался своими губами к его. Поцелуй был коротким, почти невесомым, словно прикосновение крыла бабочки. А затем он отстранился на мгновение и посмотрел на Феликса так ласково, так открыто. В этом взгляде читалась одна нежность.       Омеге неожиданно оказалось этого мало. Лёгкий поцелуй лишь разжёг в нём жажду, а не утолил её. Что-то внутри него сорвалось: он взял Хёнджина за ворот рубашки и резко притянул к себе, обхватывая его лицо обеими ладонями, чувствуя тепло его кожи, и поцеловал — жадно, напористо, отдаваясь чувствам без остатка. Хёнджин замер, не отвечая сразу. Он был ошеломлён, не ожидая такого от Феликса. Несколько секунд он просто стоял, не двигаясь, захваченный внезапностью. Но когда осознал, что это Феликс сам сделал первый шаг, сам поцеловал, да ещё страстно, у него словно сорвало тормоза. Он выдохнул, будто вспоминая, как дышать, и обвил руками его талию, притягивая ближе, так, что между ними не осталось ни капли воздуха. Его пальцы скользнули по спине Феликса, будто стараясь убедиться: это не сон. И он ответил — с той же страстью, с тем же отчаянным голодом, углубляя поцелуй, как будто хотел раствориться в нём.       Их поцелуй становился глубже, смелее, будто обоим хотелось наверстать упущенное. Феликс вцепился в Хёнджина, как в спасение, не отводя взгляда даже в перерывах между дыханием. Он чувствовал, как в груди нарастает нечто новое — больше, чем просто признание, чем любовь, словно это было возвращение к самому себе через другого.       Когда губы наконец разомкнулись, они остались стоять близко, лбом ко лбу, тяжело дыша. Феликс первым осмелился заговорить, хрипло посмеиваясь: — Вот теперь мне неловко…       На лице Хёнджина появилась знакомая полуулыбка — та, что появлялась всегда, когда он собирался подразнить. — Герой-любовник вдруг смутился?       Феликс поджал губы и с видом обиженного театрально ударил его в грудь тыльной стороной ладони. Хёнджин тут же рассмеялся, поймав этот жест с той же игривой лёгкостью. — Дурак, — пробормотал Феликс, но губы дрогнули в улыбке. — Пойдём в дом, уже холодает. — Угу, — отозвался Хёнджин, всё ещё улыбаясь, но так и не сдвинулся с места. Его взгляд скользнул на поднимающегося Феликса, задержался чуть дольше обычного, будто он пытался запомнить каждую черту при этом свете, в этой тишине.       Феликс уже двинулся вперёд, но, почувствовав, что тот не идёт следом, остановился и обернулся. — Ну что ещё? — спросил он с притворной строгостью, хотя за ней легко угадывалось тепло, которое он даже не пытался скрыть.       Хёнджин, с озорством в глазах и желанием подразнить младшего, кокетливо наклонил голову, словно капризный ребёнок. С игривой улыбкой он постучал пальцем по своей щеке, недвусмысленно намекая на ожидаемый поцелуй. Казалось, он предвкушает реакцию Ли, забавляясь своей маленькой шалостью.       Феликс, смотря на этот спектакль, едва заметно цокнул языком, стараясь скрыть подступающую улыбку. Он прекрасно понял, что от него требовалось. Медленно приблизившись, он заставил сердце альфы забиться чаще. Хёнджин, в предвкушении нежного прикосновения, уже закрыл глаза, максимально подставляя щёку, словно подставлялся под солнечные лучи. Но вместо этого Ли неожиданно перехватил его руку, резко дернув на себя и поднимая Хёнджина на ноги. — Обойдешься, хорёк хитрожопый, — с усмешкой произнёс он, пока искорки озорства плясали в его глазах. — Хватит дурака валять, давай уже в дом.       Хёнджин, слегка опешив от такой выходки, по-детски нахмурился, но тут же расплылся в улыбке, уступая Феликсу и следуя за ним. — Ну и ладно, — шутливо проворчал Хёнджин в спину отдаляющемуся парню, стараясь придать своему голосу обиженный тон. — А почему хорёк-то? Феликс!       Феликс, не оборачиваясь, продолжал идти, наслаждаясь ворчливым бормотанием своего дурашливого возлюбленного. Эта картина была такой милой и домашней, что Феликс невольно ускорил шаг, предвкушая возможность заключить Хёнджина в объятия и зацеловать его недовольное лицо. Он обязательно объяснит ему, почему именно "хорёк", но чуть позже, когда они будут нежиться в его комнате. А пока пусть немного помучается в неведении.

***

      Тихонько прикрыв дверь ванной, Феликс вернулся в комнату. Свободные пижамные шорты и белоснежная футболка, казалось, подчёркивали его юношескую нежность, и Хёнджин невольно залюбовался. От одного его вида разлилось тепло по сердцу, и на лице появилась нежная, любящая улыбка. Феликс в домашней одежде казался таким уютным, таким своим, что хотелось просто обнять и никогда не отпускать.       До него Хёнджин уже успел переодеться в предложенные Феликсом вещи. Широкая белая футболка, как у младшего, и тонкие спортивные штаны оказались невероятно удобными, словно специально созданными для комфортного вечера. В них он чувствовал себя по-настоящему дома, в полном умиротворении и уюте.       Лёжа в кровати Феликса, под мягким одеялом, они погрузились в тихий мир разговоров обо всём и ни о чём. Между разговорами возникали тихие паузы, заполненные случайными прикосновениями. Феликс невзначай касался руки Хёнджина, и альфа тут же переплетал их пальцы. Хёнджин ласково поглаживал мягкие волосы Феликса, чувствуя, как тот чуть ли не мурлычет от удовольствия. Эти маленькие жесты были наполнены таким глубоким смыслом, говоря больше, чем любые слова. Они словно нити, сплетающие их души в единое целое, подтверждающие их связь, их близость, их взаимность. Когда Феликс, увлечённо рассказывая что-то, слегка наклонялся к Хёнджину, и их плечи соприкасались, в них вспыхивало ещё большее желание быть ближе, касаться друг друга ещё нежнее. Их голоса стали звучать всё тише и тише, пока не слились в приглушённое бормотание. Они чувствовали, как усталость наваливается на них, но не хотели расставаться с этим моментом близости. — Поэтому я так удивился, когда увидел свои любимые цветы в тот день, — сонно протянул Феликс, уткнувшись лбом в его грудь и устраиваясь поудобнее, словно пытаясь вжаться в Хёнджина всем телом. — Мне так нравилось, как ты задаривал меня букетами… это было очень мило…       Хёнджин, чувствуя, как дыхание Феликса согревает кожу, ответил не сразу. Вместо этого он чуть погладил его спину сквозь тонкую ткань футболки и только потом мягко спросил: — А ты не догадался? — М? О чём? — он слегка приподнял голову, медленно моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. — Каждый цветок был признанием. Моим способом сказать то, что я не мог выразить словами. — Это как? — Феликс забавно нахмурился, пытаясь понять, что имеет в виду Хёнджин. — Какой-то сложный шифр? — Почти, — слегка усмехнувшись, ответил он. — Язык цветов был единственным, на котором я не боялся сказать, что люблю тебя, котёнок.       Омега с блаженной, полусонной улыбкой вновь опустился к нему, устроившись как можно ближе, и прижался щекой к его ключице. — М-м-м… правда?       Хван нежно погладил его по спине, чувствуя, как тот расслабляется под его убаюкивающими движениями. — В тот день, на нашем первом фиктивном свидании, я показал тебе камелию. Помнишь её значение? — Ага… — пробормотал омега, уже погружаясь в полудрёму. — Что-то о любви… да?       Хёнджин слегка посмеялся, прижимая сонного Феликса крепче к себе, чувствуя его тепло и умиротворение, и вдохнул его сладкий клубничный феромон, поцеловав в макушку. — Ты делаешь мою жизнь лучше, Феликс. Ты — мой свет, поэтому камелия идеально подходит под описание моих чувств к тебе. Она значит: "Ты тот, кто делает мою жизнь лучше. Ты — неземное существо". Она про безусловную, спокойную, глубокую любовь. Про тебя, мой прекрасный Феликс.       Феликс не ответил сразу. Он словно растворялся: в голосе Хёнджина, в его объятиях, в прикосновениях, в чувствах, окутавших его. Прильнув всем телом к Хёнджину и прислушиваясь к биению его сердца, словно пытаясь запомнить каждый удар, он выдохнул, почти неслышно, словно признаваясь в самой сокровенной тайне: — И я тебя, Хёнджин.       Сердце Хёнджина отозвалось на его признание, забившись в унисон с ровным дыханием Феликса, словно две души, наконец, слились в единой мелодии. Он замер, боясь разрушить хрупкую гармонию момента, опасаясь одним неосторожным движением развеять её. Закрыв глаза, он позволил чудесной ночи и присутствию Феликса наполнить комнату глубоким смыслом, превращая её в их личный, неприкосновенный мир, где существовали только они. Лунный свет, пробиваясь сквозь сетчатую ткань штор, окрашивал их фигуры в серебристые тона, словно невидимой кистью рисуя картину их союза. Картину, полную обещаний и надежд. Картину, достойную вечности.

***

      Утро прокралось в комнату, стараясь не спугнуть тишину, что бережно укрывала всё вокруг после ночи. Золотистый луч, просочившись сквозь неплотно задёрнутые шторы, расплескался по стенам акварелью света. Он ложился на кожу Феликса нежным прикосновением, как будто само солнце гладило его по щеке, ласково пробуждая, но Феликс не спешил открывать глаза, наслаждаясь моментом. Он внимал тишине, в которой отчётливо слышалось ровное дыхание, доносившееся совсем рядом, и ощущал утреннюю безмятежность, которую так не хотелось разрушать.       Наконец, ресницы дрогнули, и он медленно поднял взгляд, встретившись с лицом Хёнджина, мирно спящего напротив. Прядь тёмных волос непослушно упала на его лоб, а вид был таким, словно он видел самые прекрасные сны. Он спал, умиротворённый и безмятежный, подобно ангелу, и от этого зрелища сердце Феликса болезненно сжалось от переполнявшей его нежности.       Ли осторожно протянул руку и невесомо коснулся пряди, упавшей на лоб Хёнджина. Тонкие шелковистые волоски скользнули между пальцами, когда он бережно убрал их. Хёнджин даже не шелохнулся, продолжая сладко спать. Сердце Феликса забилось чуть быстрее, подгоняемое неудержимым желанием. Он приблизился ещё немного и, не в силах сдержать порыв, нежно коснулся своими губами его губ. Совсем невесомо, словно прикосновение крыла бабочки, боясь потревожить его сон. Но этого мимолетного прикосновения оказалось достаточно, чтобы Хёнджин едва заметно вздрогнул и медленно распахнул глаза, ещё не до конца проснувшиеся и затуманенные сладостью сна. Несколько секунд он просто смотрел на Феликса, словно пытаясь понять, не продолжение ли это сна, однако, осознав, что это реальность, в уголках его губ появилась сонная, довольная улыбка. — Доброе утро, котёнок, — промурлыкал он, потягиваясь и притягивая хихикающего Феликса к себе крепче. — Доброе, Хёнджин-а, — прошептал в ответ Феликс, устраиваясь удобнее в его объятиях.       Хёнджин уткнулся носом в макушку Феликса, вдыхая его размеренный, чуть сладковатый запах, словно пытаясь заполнить им свои лёгкие. — Как спалось? — пробормотал он, не отрываясь от его волос. — Замечательно, — ответил тот, улыбаясь в его плечо. — А тебе?       Хёнджин слегка отстранился, заглядывая Феликсу в глаза. В его взгляде плескалась нежность и утренняя истома. — Теперь идеально, — произнёс он, понизив голос до шёпота, и снова коснулся губ Феликса, на этот раз более уверенно и настойчиво, словно утверждая свои права на это неземное сокровище.       Поцелуй был медленным и нежным, наполненным утренней негой и любовью, словно рассветное солнце дарило им своё тепло. Феликс ответил на поцелуй с таким же трепетом, утопая в этом моменте, растворяясь в объятиях любимого человека. Его пальцы зарылись в мягкие волосы Хёнджина, слегка сжимая их.       Когда они наконец оторвались друг от друга, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. На лицах обоих играли счастливые улыбки. — Хочешь кушать? — спросил Феликс, отстраняясь и поглаживая большим пальцем щёку своего возлюбленного. Его взгляд был полон обожания, будто он смотрел на самое прекрасное творение мира. — Только если ты меня покормишь, — хмыкнул он, лениво улыбаясь и медленно потянувшись, всё же позволил омеге выбраться с кровати. Тот поднялся, поправив свои взлохмаченные волосы, и протянул руку. Хёнджин взял её почти с неохотой — хотелось остаться, понежиться, прижаться ещё на минуту, зарыться в тепло, которое было только их. Но ему всегда было тяжело сопротивляться Ли Феликсу, его обезоруживающему обаянию, поэтому он всё-таки позволил вытянуть себя из постели, словно пленник, добровольно следующий в темницу любви.       Они, словно два неразлучных котёнка, спустились по лестнице, дразня друг друга тычками в бока, соревнуясь в шуточной борьбе за первенство. Их смех эхом разносился по дому, наполняя его утренней радостью и беззаботностью. И вдруг, как гром среди ясного неба, их взгляд наткнулся на сидящих за столом господина и госпожу Ли.       Феликс замер на последней ступеньке, словно его ноги приросли к полу, напрочь позабыв о том, что они тоже живут в этом доме и, скорее всего, вернулись спустя пару часов после их дерзкой вылазки. Хёнджин, стоявший чуть позади, тоже почувствовал, как его щёки заливает предательский румянец — неловкость ситуации была ощутимой, словно наэлектризованный воздух.       Господин Ли сидел за столом, с идеально прямой спиной, словно статуя, держа в руках чашку с дымящимся кофе. Его взгляд, острый и пронизывающий, скользнул по их сцепленным рукам, но ни одна мышца на его лице не дрогнула, не выдала никаких эмоций. Госпожа Ли, напротив, выглядела гораздо более живо: её брови слегка приподнялись от удивления, и в уголках губ заиграла едва заметная улыбка. Она явно пыталась сдержать смех, глядя на эту смущённую парочку. — Доброе утро, — неловко выдавил из себя Феликс, выпрямляясь и стараясь придать себе уверенный вид, в то время как Хёнджин учтиво поклонился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Феликс совсем не хотел, чтобы родители видели их такими, ибо это вызывало у него неприятное чувство оголённости. — Доброе утро, мальчики, — отозвалась Сонрён, всё же не удержавшись от довольной улыбки, которая осветила её лицо. Она окинула их оценивающим взглядом, словно подмечая каждую деталь их внешнего вида.       Вонджин, до этого сдерживавший вопрос, который сверлил его мозг с момента возвращения, когда он, намереваясь отчитать Феликса за побег с благотворительного вечера, поднялся к нему в комнату и увидел их спящими в обнимку в одной постели, всё-таки не выдержал: — Вы же не…       Но его внезапно оборвала госпожа Ли, хлопнув его по руке довольно ощутимо, так, что звякнула ложечка в чашке. — Вонджин! — одёрнула она, бросив на него предостерегающий взгляд, пока он смотрел на неё так, будто опасался за свою жизнь.       Феликс же глубоко вздохнул и закатил глаза. — Ох, папа… Отвечаю на твой вопрос: мы не занимались сексом, — выпалил он, пытаясь говорить как можно более спокойно, хотя внутри у него всё кипело.       Рот Хёнджина резко распахнулся от шока, и он почувствовал, как кровь приливает к лицу, окрашивая его в пунцовый цвет. Господин Ли выглядел так, будто гора свалилась с его плеч, но при этом он, так же как и Хёнджин, пребывал в состоянии глубокого потрясения. — Феликс! — воскликнула Сонрён с лёгкой укоризной в голосе, прикрыв рот рукой. — Мне двадцать четыре года, мам, — парировал Феликс, стараясь скрыть своё недовольство ситуацией. — Я думаю, могу уже использовать слово "секс", когда вы явно понапридумывали себе всякого в своих головах, — с этими словами он потянул за собой всё ещё ошарашенного Хёнджина, усаживая его на ближайший стул. Альфа послушно сел, словно вкопанный, не в силах произнести ни слова. — Пожалуй, мы пойдём на веранду… — поспешно поднялся Вонджин из-за стола, избегая смотреть кому-либо в глаза. — Приятного аппетита, дети.       С этими словами он быстро покинул кухню, оставив после себя лишь шлейф смущения и недосказанности. Госпожа Ли, бросив напоследок словно извиняющийся взгляд, последовала за мужем, оставив Феликса с Хёнджином в полном замешательстве и тишине, которая казалась в эту секунду оглушительной. — Прости… — пробормотал Феликс, глянув на альфу с виноватым видом, резко контрастировавшим с его недавним вызывающим заявлением.       Хёнджин, до этого сидевший с поджатыми губами и лицом, пылающим неконтролируемым румянцем, внезапно взорвался смехом, словно прорвало плотину. Смех был неконтролируемым, почти нервным, и, несмотря на это, в нём чувствовалось явное облегчение, словно кто-то наконец-то открыл окно в душной комнате. Ситуация была до абсурда неловкой, но то, как бесстрашно и вместе с тем немного нелепо Феликс вывернулся из неё, заставило Хёнджина почувствовать новый прилив нежности и влюбиться в него заново.       Феликс, глядя на смеющегося Хёнджина, и сам еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Уголки его губ подёргивались, а в глазах плясали озорные огоньки. — Ты… — Хёнджин вытер выступившие слёзы с уголков глаз, — ты ведь реально это сказал. Прямо вот так, ещё и своим родителям. — Ну это ведь была… правда, — пожал плечами Феликс, склонив голову. — Я просто решил срезать момент неловкости. Получилось, правда, чуть резче, чем планировал. — Чуть? — Хёнджин снова усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Я думал, дядюшка Вонджин на месте испарится.       Феликс фыркнул, качая головой, и, стараясь скрыть ухмылку, направился к рисоварке. — Да ну тебя… — пробормотал он, открывая крышку, откуда тут же вырвался горячий пар с ароматом свежесваренного риса. Феликс взял деревянную лопатку и начал аккуратно накладывать рис в миски — с горкой, чтобы наверняка выкатиться из дверей. Затем он добавил сверху несколько хрустящих листов нори, которые тихо потрескивали от тепла, и, повернувшись к плите, осторожно сняв крышку с кастрюли, налил в две глубокие чаши горячий миёккук — суп из водорослей, приготовленный мамой. — Ммм… — протянул Хёнджин, вдыхая аппетитный аромат. — Пахнет очень вкусно. — Мама постаралась, — с гордостью сказал он, поставив наполненные доверху миски на стол. Рядом уже стояла чаша с маринованным имбирем и тарелка с острым домашним кимчи.       Хван взял ложку, осторожно подул на горячий суп и сделал первый глоток. Его глаза на мгновение закрылись от удовольствия, и он тихо застонал, едва заметно покачиваясь всем корпусом. — Идеально, — выдохнул он. — Всё, день можно считать спасённым. Даже если я больше не смогу смотреть дядюшке Вонджину в глаза до конца своих дней.       Феликс рассмеялся, подцепляя рис палочками. — О, поверь, это будет взаимно. Он теперь будет говорить со мной через маму. Или через записки на холодильнике: "Сынок, не забудь про вечер у госпожи Ким" или… — он вдруг понизил голос, стараясь сымитировать интонацию отца, — "Феликс, я всё ещё в шоке".       Хёнджин не смог сдержаться и прыснул от смеха, хлопая ладонями. Феликс невольно залюбовался им, подмечая про себя, как смех преображает его лицо, делая его ещё более прекрасным. Когда Хёнджин искренне и заливисто смеялся, его глаза превращались в два очаровательных полумесяца, наполненных неподдельной радостью, делая его вид невероятно умилительным. В этот момент он казался совсем юным, беззаботным, словно время отступало, и перед ним снова стоял тот мальчишка, с которым он проводил дни напролёт, играя с водяными пистолетами на заднем дворе дома.       Феликс вдруг осознал, что хочет слушать этот смех всю свою жизнь и готов сделать всё, чтобы на лице Хёнджина всегда сияла именно такая улыбка. Его чувства к альфе оказались намного глубже, чем он предполагал, и страх перед будущим потихоньку отступил, уступая место сильному желанию быть рядом с ним, оберегать его и дарить ему счастье.