Камелия

      Свидания с Хёнджином всегда казались Феликсу волшебными, даже если со стороны они выглядели самыми обычными. В планетарии он чувствовал себя так, будто растворялся в бескрайнем космосе среди миллиардов звёзд и галактик, прогуливаясь рядом с ним. А в океанариуме, под синевой искусственного моря, когда мимо проплывали огромные, величественные скаты, он ловил на себе его взгляд, полный такого же безмолвного восхищения, и понимал, что настоящий океан — это глубина в его глазах, когда он смотрел на него. На занятии по гончарному делу всё напоминало кадр из фильма: Хёнджин обнимал его сзади, его большие, тёплые руки ненавязчиво направляли движения Феликса, и вместе они вылепили немного кривую, но безмерно дорогую сердцу вазу, которую Феликс потом забрал домой и хранил на полке в шкафу. Каждый раз, глядя на неё, вспоминал тепло его объятий и рук. А когда Хёнджин однажды увёз его к морю среди буднего дня, из-за чего на берегу не было ни души, Феликс ощутил себя героем книги, будто весь мир сузился до шороха волн и нежного взгляда рядом. Даже самые простые вещи с ним превращались в особенные: прогулка по вечернему городу напоминала сон, где огни витрин и уличных фонарей казались созвездиями, отражавшимися в глазах Хёнджина. И Феликс понял: для него ценность этих встреч заключалась не в месте и не в событии, а в том, что рядом всегда был Хёнджин — и этого одного хватало, чтобы любое мгновение становилось воспоминанием, к которому он будет возвращаться снова и снова, словно к источнику света.       Вот и сегодня, после посещения нашумевшего в интернете кафе, где они попробовали слишком сладкий десерт и обжигающе горький кофе, из-за вкусовых контрастов которого Хёнджин дразнил его всю дорогу, Феликс чувствовал себя особенно счастливым. — Нет, ну как ты можешь пить такой горький кофе? Тебя правда это устраивает? — с лёгким возмущением обратился Феликс к Хёнджину, который, улыбаясь, внимательно следил за дорогой. — Вполне устраивает, — ответил тот, забавляясь его негодованием. Он бросил на Феликса быстрый, игривый взгляд. — А я вот искренне не понимаю, как ты можешь пить эту концентрированную дозу сахара. — Потому что сам кофе горький, нужен баланс! — воскликнул он, чуть надув губы. Он знал, что Хёнджин просто дурачился, но эти поддразнивания почему-то начинали щекотать нервы. — Мой цветочек предпочитает такой же кофе, какой на вкус он сам, — промурлыкал он, томно и кокетливо глядя на него из-под длинных ресниц.       Феликс опешил, остужая всё своё возмущение, на мгновение потеряв дар речи. Отчего-то ему вдруг стало неимоверно стыдно, словно это он только что выдал такую глупую, шаблонную фразу, но при этом кончики его ушей предательски алели, выдавая то, что этот старомодный подкат пришёлся ему по душе. И это раздражало ещё больше. — Вот дурак… — пробормотал он себе под нос, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть подступающую улыбку, которая вопреки всему тянула уголки губ вверх. — Говорил же тебе: никакой вульгарщины и клише…       Хёнджин заразительно расхохотался, на секунду отняв руку от руля, чтобы потрепать Феликса за волосы, словно непоседливого щенка. Феликс лишь сильнее отвернулся корпусом к окну, стараясь сдержать расползающуюся по лицу улыбку. В такие моменты ему казалось, что он самый счастливый человек на свете. Хёнджин через пару секунд вернул свою руку на руль, но уголки его губ ещё долго не опускались. Он бросал короткие взгляды на Феликса, проверяя, не проступила ли сквозь маску наигранного недовольства эта спрятанная улыбка, и каждый раз встречал лишь упрямый профиль, ворчливое бормотание и щёку, прижатую к холодному стеклу.       Так, в борьбе нежных поддразниваний и сдерживаемых улыбок, они добрались до дома. В лифте, полном отголосков их смеха, они продолжали поддразнивать друг друга, слегка толкаясь плечами, словно дети. В прихожей Феликс привычно сбросил кеды и, наклоняясь, чтобы аккуратно их поправить, почувствовал, как Хёнджин слегка пихнул его бедром. — Ты неисправим, Хван Хёнджин, — буркнул Феликс, удерживаясь на весу, хотя по интонации было ясно, что обижаться он и не думает.       Тот в ответ лишь шкодливо прыснул, разуваясь и вешая свою куртку на вешалку, и быстро направился вглубь квартиры, к кухне. — Чаю? — донёсся его голос уже оттуда, сопровождаемый звуком включающегося чайника. — Или, может, ты хочешь чего-нибудь холодного? Я вчера манговый сок купил, очень вкусный. — Давай сок, — согласился младший, уместившись на диване и расслабленно вытягиваясь. — Хорошо, котёнок. Ты пока выбери фильм.       Он потянулся к пульту на журнальном столике и стал лениво листать список фильмов, прекрасно понимая, что сам выбор не так уж и важен. Важен лишь тот, кто будет сейчас сидеть рядом. Из кухни доносился приглушённый звон стаканов, плеск наливаемого сока и неторопливые шаги, становившиеся всё ближе. И вот, через минуту, Хёнджин появился в дверях гостиной с двумя полными стаканами и попкорном, опускаясь рядом на диван. Он поставил стакан перед Феликсом на столик, а миску с попкорном осторожно разместил между ними, на коленях. — Что хочешь посмотреть? — спросил Хёнджин, кивнув на экран, хотя его тёмные глаза скользнули по лицу Феликса и задержались там на мгновение дольше, чем следовало. Он не мог оторвать взгляд от его нежной кожи, прикрытой прядями светлых волос, и пушистых ресниц. — Да всё равно, — пожал плечами омега, тыкая на кнопку и проходясь глазами по описанию сюжета какой-то романтической комедии. — Лишь бы не ужастик, ты же знаешь. — Знаю, мой трусишка, — улыбнулся Хёнджин и совсем незаметно придвинулся ещё ближе, будто так было удобнее держать миску с попкорном. Их плечи и бёдра соприкоснулись окончательно, и Феликс почувствовал, как от этого простого касания внутри всё переворачивалось. Тысячи маленьких искорок пробежали по всему телу, от макушки до кончиков пальцев.       Феликс ощутил, как по его ушам и шее ползёт предательский румянец. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, превратившись в неслышный вздох. Не двигался, только сильнее вцепился в холодный пластик пульта, будто в единственное спасение от нахлынувших чувств. Хёнджин, заметив это, чуть наклонил голову и тихо, почти шёпотом, обжигающим дыханием спросил: — А можно я украду у тебя кое-что? Всего одну малюсенькую вещь.       Не сразу понимая, что он имел в виду, Ли нахмурился, и машинально, повинуясь вспыхнувшему любопытству, повернулся к нему. Их лица оказались опасно близко, разделенные лишь сантиметром воздуха, наполненного напряжением. Хёнджин чуть заметно улыбнулся одними уголками губ, смахнул миску на журнальный столик, и его взгляд стал каким-то отчаянно решительным. — Вот это, — прошептал он.       Его губы коснулись губ возлюбленного сначала с почти невесомой, исследующей осторожностью, словно это было пробное касание. Феликс непроизвольно прикрыл глаза, и Хёнджин, уловив этот безмолвный, но красноречивый ответ, скользнул ближе, глубже, настойчивее. Его рука медленно поднялась, чтобы коснуться веснушчатой щеки Феликса, нежно поглаживая выступающую скулу, и тот бессознательно потянулся ему навстречу, выпуская из ослабевшей руки пульт, который с глухим стуком упал на ковёр. До него им двоим в этот момент не было совершенно никакого дела.       Поцелуй постепенно перестал быть шутливой кражей, превратившись во что-то гораздо более реальное, ощутимое и безумно страстное. Феликс запустил пальцы в его волосы, и Хёнджин ответил низким, сдавленным стоном; его руки скользнули на талию Феликса, притягивая его ещё ближе, помогая пересесть к себе на колени. Ли не сопротивлялся ни секунды, позволив ему сделать это, лишь тихо вздохнув, когда их тела плотно прижались друг к другу. Он чувствовал каждую мышцу, каждое движение альфы под собой, и тогда, совершенно невольно, его тело отозвалось на близость самым естественным для омеги образом: сладковатый, нежный аромат спелой клубники заполнил собой пространство вокруг, опьяняя и дурманя. Хёнджин замер на секунду, его дыхание перехватило от переполняющих чувств, а затем в ответ его собственный, более густой и кислый аромат свежего зелёного яблока поднялся в воздух, мгновенно смешиваясь с клубничным облаком Феликса, создавая один на двоих опьяняющий коктейль.       Они дышали только друг другом, и в этот момент это казалось даже интимнее, чем сам поцелуй. Хёнджин глубже вжался в спинку дивана, прижимая Феликса к себе, и его руки нетерпеливо скользнули под его футболку, ладони прижались к горячей коже на спине, ища и находя каждый позвонок. Тот вздрогнул от неожиданного, но такого желанного прикосновения и выдохнул его имя прямо в губы, уже не помня, где он и что происходит вокруг. Существовал лишь один Хёнджин. Его сводящий с ума запах, его такие нежные, но уверенные руки и эти жадные, требовательные губы.       Ладони альфы, блуждающие по его спине, будто очерчивающие карту его тела, находили всё новые точки, от которых пробегали мурашки по коже, а затем медленно скользнули ниже, останавливаясь на ягодицах, к которым Феликс никому и никогда прежде не позволял так прикасаться. Он слегка сжал их, и это прикосновение отозвалось внизу живота омеги сладостной, тягучей волной жара, заставляя тело слушаться не головы, а инстинктов, выдохнув в его губы и судорожно вцепившись пальцами в его волосы. Сердце ударилось о рёбра с такой силой, будто хотело вырваться наружу — он задыхался от слишком острого, нового желания, но всё равно вжимался в него сильнее, как в единственную опору.       Словно опьяненный густым облаком смешавшихся феромонов, Хван через некоторое мгновение, казалось, потерял последние остатки контроля, и Феликс ощутил, как всё его тело напряглось, а затем — твёрдый, горячий упор в промежность, через слои ткани передающий каждую пульсацию. Бёдра Хёнджина начали двигаться с почти незаметной амплитудой, создавая медленное, томное, сводящее с ума трение. Каждый плавный толчок был пропитан накопившейся годами жаждой. — Хёнджин… — сорвалось с его губ надтреснутым шёпотом, в котором читалась вся беззащитность перед нахлынувшей лавиной желания.       Феликс запрокинул голову, позволяя губам Хёнджина коснуться его шеи. Он чувствовал, как его собственное дыхание срывалось, а сердце колотилось где-то в горле, пока альфа, словно одержимый, впивался зубами в нежную кожу, заставляя его вздрагивать и издавать тихие звуки, то тут же зализывал место укуса языком, будто таким образом извиняясь за свою несдержанность, за ту животную жажду, что вырывалась наружу. — Мгх, Хёнджин… — выдохнул он, прерывисто дыша. Он старался ухватиться за последнюю соломинку здравого смысла. Его пальцы судорожно сжали ткань рубашки старшего, таким образом пытаясь удержаться на грани. — А как же… фильм?       Хёнджин резко откинул голову назад, и в мерцающем свете экрана Феликс увидел его лицо. Оно было прекрасным и непривычным одновременно из-за бури страсти, преобразившей его. Таким его Феликс никогда прежде не видел и даже вообразить себе не мог. Глаза, обычно такие горящие от обожания, теперь пылали тёмным, почти затуманенным огнём. Губы, влажные и слегка припухшие от поцелуев, были приоткрыты. По его виску стекала тонкая, прозрачная нить пота, а волосы были взъерошены его же пальцами. — Какой фильм? — его голос прозвучал низко и хрипло, обжигающе искренне. Казалось, он и вправду на мгновение забыл обо всём на свете, кроме человека у себя на коленях, который сводил его с ума одним своим присутствием. — Тот, который мы хотели посмотреть, — ласково касаясь его влажной щеки кончиками подрагивающих пальцев, напомнил омега.       Феликс не был готов перейти на следующий этап их отношений именно сейчас. Ему нравился этот внезапный водоворот чувств, граничивший со страстью, но ему хотелось понимать, что его ждёт, чтобы быть полностью преданным процессу, каждому поцелую, каждому прикосновению, которые подарит ему Хёнджин, без роящихся мыслей в голове и страха перед неизвестностью. Всё-таки это будет его желанный первый раз, и он хотел бы подготовиться к нему как следует, изучив со всех сторон, чтобы не было и тени переживаний.       И Хёнджин, казалось, почувствовал Феликса, слышал, о чём он думал, читал его мысли, как открытую книгу. Оказываемое им давление сейчас — непозволительная роскошь. Он наконец-то сделал омегу своим, только приблизился к нему, и потерять его доверие сейчас было бы равносильно выстрелу себе в ногу. Вся та страсть, которая плескалась в его глазах минуту назад, мгновенно испарилась, заменяясь нежностью и пониманием. Он слабо вздохнул, словно возвращая контроль над собственным существом, и прижался лбом ко лбу Феликса. Их дыхание смешалось — уже не такое частое, но всё ещё неровное, и он лишь коротко коснулся уголков губ Феликса своими, обняв его крепко, но бережно. — Прости, — бесшумно выдохнул он, и в этом слове была не вина, а понимание его чувств. — Мы можем просто смотреть фильм. Всё, что ты захочешь, Феликс. Всё, что тебе нужно.       Его объятия сменились с жадных и требовательных на нежные, создающие кокон безопасности вокруг возлюбленного. Он снова оставил на его губах короткий, почти целомудренный поцелуй — не похоть, а клятва. Обещание, что время для всего придёт, когда они оба будут к этому готовы. И в этой смене настроения, в этой внезапной трезвости было что-то более интимное и мощное, чем самая пламенная страсть, — безоговорочное уважение к границам и чувствам того, кого он любил.

***

      Джисон нахмурился так, словно надкусил кислый лимон. Его взгляд, устремленный на Феликса, был полон непонимания и лёгкого пренебрежения, как если бы перед ним стоял юродивый, свалившийся с ближайшего дерева. — Ты что, совсем дурак? — процедил он, качая головой с такой медлительной обречённостью, будто всё человечество окончательно разочаровало его. — Вы реально смотрели фильм после этого?       Феликс сидел на диване в квартире друга, подобрав под себя ноги и сжимая в руках подушку, словно на очередном сеансе у психолога, рассказывая о событиях вчерашнего вечера, и чувствовал себя неловко. Реакция Джисона, этот прожигающий взгляд и убийственный вердикт, заставляли его горько жалеть о том, что вообще затеял эту исповедь. Он готов был провалиться сквозь этот самый диван. — Ну а что оставалось делать? — пробормотал Феликс, опуская взгляд, покрасневший от накатившего стыда. Пальцы нервно комкали край наволочки. — Мы посмотрели фильм, как и планировали…       Джисон закатил глаза с таким драматизмом, будто наблюдал худший спектакль в своей жизни. Он вздохнул, хватаясь за голову, словно пытаясь стереть с себя тупость происходящего. — Феликс, ты сейчас воочию демонстрируешь значение фразы "возбудим, но не дадим". Я повторяю вопрос: ты дурак? — Ты-то горазд пиздеть, — пытался защищаться он, скрестив руки на груди. — Взял и спокойно переспал с Минхо!       На лице старшего мгновенно расцвела самодовольная, хитроватая ухмылка, а сам он даже как-то расправил плечи, будто это был его личный повод для гордости. — Это было не "спокойно", — парировал он, с лукавым огоньком играя бровями и игриво прищуривая глаза. — Даже знать ничего не хочу, — поспешно оборвал его Феликс, резко вскинув руку, таким образом отгораживая себя от ненужных подробностей. Фантазии у него и без того хватало, чтобы дорисовать то, что ему совсем не хотелось представлять и видеть. В голове уже возникали живописные, но крайне нежелательные картины.       Подперев щеку ладонью, Хан замолчал, и его взгляд вдруг стал пристальным, изучающим. Он несколько секунд разглядывал друга, словно пытаясь прочитать между строк всё то, что тот так тщательно скрывал за слоем шуток и оправданий. — Ты же переживаешь из-за того, что это будет твой первый раз, да? — наконец спросил он спустя мгновение, и его голос потерял насмешливый оттенок, стал понимающее и серьёзнее.       Чёртов Хан Джисон. Вечный парадокс. Он мог часами издеваться, дурачиться и нести полную бессмыслицу, а потом внезапно, одним точным вопросом, пронзить самое сердце твоей тревоги, назвав всё своими именами. Защита Феликса окончательно рассыпалась подобно карточному домику под натиском сильного ветра. Плечи его обвисли, и он сдался, с облегчением выдохнув, что больше не нужно притворяться. — Я старался об этом не думать, — признался он, чувствуя себя пойманным с поличным, и устало потёр переносицу. — Почитал в интернете, как это происходит и как лучше подготовиться к сексу… — О-о-о, — Джисон протянул с явным удовольствием, подаваясь вперёд. В глазах его заплясали искры любопытства. — И что ты там вычитал, мой наивный девственник?       Феликс скосил на него прожигающий взгляд, но сдержался, проигнорировав очередную издёвку. — Ну… Общие вещи. Про гигиену, про предварительные ласки, феромоны и про то, что нужно общаться с партнёром. — Это же просто свод правил дорожного движения, но для постели, — скривился омега, мотая головой, будто услышал нечто удручающе скучное. — Но как же… как понять, что я делаю всё правильно? — голос Ли чуть сорвался, и он плотнее вжал подушку в грудь. — Как доставить ему удовольствие? А если мне будет больно? А если…       Джисон перебил поток его панических мыслей, грозящий снести их обоих вместе с диваном: — Стоп! Феликс, забудь про "правильно", — он сделал двумя руками своеобразные кавычки, выделяя это слово. — Первый раз — это не про идеальную картинку из порно, а про двух людей, которые учатся чувствовать друг друга. — Но… — Ли всё ещё сомневался, его мозг, зацикленный на перфекционизме, отказывался принимать такую хаотичную и пугающую истину. — Послушай, Хёнджин же тоже неопытный, так? — уточнил Джисон, приподняв бровь. Увидев утвердительный, смущённый кивок от Феликса, он продолжил: — Ещё лучше! Где ты видел, чтобы у девственников сразу всё получалось идеально?       Феликс невольно хмыкнул, уголки губ дрогнули, а железная хватка его пальцев на подушке понемногу ослабла. Кажется, в словах Джисона была доля правды. — Но теория-то тоже не совсем бесполезна? — робко уточнил он, всё ещё цепляясь за призрачную надежду на какой-то план. — Конечно нет! — оживился Хан, словно только ждал этого вопроса и возможность рассказать целую лекцию об этом. — Я дам тебе основу: страсть и желание. Ты должен этого отчаянно хотеть, иначе будешь весь процесс на нервах. — А как…       Тот наклонился ещё ближе, подзывая его загадочным жестом руки. Феликс, недоверчиво нахмурившись, всё же покорно придвинулся к нему. Джисон посмотрел ему прямо в глаза, и на его губах играла та самая авантюрная, заговорщическая улыбка, которая либо сулила величайшую аферу, либо гениальное прозрение. — У меня есть идея, послушай…