Камелия

      Ли Феликс всю сознательную жизнь относился к сексу без лишнего драматизма. Не возносил его на пьедестал "неповторимого момента", но и не обесценивал до простого способа снять напряжение. Учеба в медицинском университете пожирала всё его время и силы без остатка, выжимая из него по капле все мысли и желания. Бесконечные лекции, зубрежка, дежурства в больнице — о каких отношениях тут можно было думать? А уж о физической близости и подавно пришлось забыть, поэтому он с гордостью носил звание девственника в свои двадцать четыре года. К счастью, циклы у него протекали довольно спокойно. Не было ни лихорадочного возбуждения, ни навязчивых мыслей, которые сводили бы его с ума. Так, лёгкий дискомфорт, который он вполне мог унять самостоятельно, не прибегая к чьей-либо помощи.       Однако мысль о первом разе, да ещё и с Хёнджином, заставляла сердце биться чаще. В голове роились хаотичные образы, рисующие картины возможной катастрофы, моменты, где он неминуемо облажается. Джисон, правда, немного успокоил его на прошлой неделе, поделившись своими советами. Зная хотя бы примерный план действий, Феликс чувствовал себя увереннее. Он готовился к этому моменту, как к сложному экзамену: мысленно составлял сценарии, ожидал дня, когда сможет воплотить свою идею в реальность. Но, в отличие от билетов по анатомии, которые он когда-то зубрил до тошноты, здесь не было правильного ответа. Был только он сам — со всеми его сомнениями, робостью и затаённым трепетом.       Когда он лгал Хёнджину о забытом кошельке, предупредив о том, что заедет вечером и подождет его, он чувствовал себя каким-то аферистом. Голос в трубке, уставший и немного рассеянный из-за работы с бумагами в кабинете, уверил Феликса, что тоже скоро будет дома, а затем послал в трубку воздушный поцелуй. Это невинное проявление чувств обожгло его щёки краской стыда. Он обустраивал квартиру Хёнджина к его возвращению, как горе-любовник из второсортного романа: задернул плотные шторы, приглушив свет до интимного полумрака, зажег ароматические свечи с лавандой, купив их заранее, а на тумбочке возле кровати оставил упаковку ультратонких презервативов. Он чувствовал себя вором, когда выудил из шкафа Хёнджина его рубашку и накинул её на своё голое тело, чтобы окончательно свести его с ума. И, в конце концов, чувствовал себя последним фетишистом, когда схватил первую попавшуюся футболку Хёнджина со стула, которую тот, видимо, собирался постирать, и, лёжа на постели своего возлюбленного, прижал её к лицу, закрыл глаза и жадно вдохнул аромат его тела, смешанный с запахом его яблочного феромона.       Голова немного закружилась от волнения и предвкушения, когда он начал ласкать свой член сквозь рубашку, чувствуя, как по коже бегали мурашки, а узел скручивался внизу живота, обжигая огнём желания. Каждое прикосновение было обострено до предела, каждый шорох ткани отзывался эхом в тишине комнаты. Он представлял горячие руки Хёнджина, его взгляд, полный страсти и неприкрытого обожания, его голос, шепчущий ласковые или возбуждающие слова на ухо, и это заставляло кровь пульсировать в висках и гудеть в ушах. Он уже почти не слышал ничего, кроме собственного учащенного дыхания и шуршания ткани, потому внезапный писк открывающегося замка прозвучал как оглушительный хлопок, заставивший его вздрогнуть и замереть на месте. Сердце ухнуло вниз, когда распахнулась входная дверь в квартире. — Цветочек, я дома! — раздалось из прихожей, пока Феликс судорожно выпрямлялся на кровати, прикрывая свой стояк и проклиная себя за нерасторопность. Надо было выехать чуть раньше, успеть подготовиться к его возвращению… теперь же он выглядел как извращенец, пойманный с поличным. — Я в твоей комнате, — глухо ответил омега, ощущая всю комичность и нелепость ситуации, но смеяться ему совсем не хотелось. Наоборот, хотелось провалиться сквозь землю от стыда. — Ты нашёл свой… — отложил Хёнджин свою сумку в сторону, заходя в комнату, замер и остался стоять как вкопанный, словно пораженный молнией, забыв, о чём изначально хотел спросить. Перед собой он увидел картину, которая выбила воздух из лёгких и заставила сердце пропустить несколько ударов: Феликс с растрёпанными волосами, облачённый в его рубашку, подогнул колени, лихорадочно пытаясь прикрыть свой пах. Рядом лежала его скомканная футболка, а на тумбочках стояли упаковка презервативов и ароматические свечи, которые не могли перекрыть пропитавший всю комнату клубничный феромон омеги. — Феликс?… — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от смущенного омеги. В его глазах читалось замешательство, удивление и… накрывающее желание.       Тот молчал и опустил взгляд в пол, вцепившись в края рубашки и стараясь прикрыть свою наготу хотя бы так. Щёки пылали адским смущением, а глаза метались. Он мечтал исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы избежать этой неловкой ситуации. В этот момент Хёнджин медленно приблизился к кровати и опустился на край, сохраняя между ними безопасное расстояние. Его рука осторожно потянулась к Феликсу, и кончики пальцев, едва коснувшись его кожи, пронзила искра, словно электрический разряд. Феликс вздрогнул от неожиданности. Хёнджин смотрел на него, ожидая его ответа, и в глубине его темных глаз плескалось невыразимое сочетание нежности и недоумения, что у омеги перехватило дыхание. Собравшись с духом, Феликс выпалил признание на одном дыхании, судорожно зажмурившись: — Я… я хотел, чтобы всё было идеально. Чтобы тебе понравилось. Хотел сделать тебе сюрприз, заранее подготовившись, но не успел. Я знаю, что это глупо и нелепо, но я… я хотел быть с тобой.       Хёнджин молчал, переваривая каждое слово, каждую эмоцию, прозвучавшую в его голосе. В его глазах отражались удивление, нежность и неудержимо нарастающее желание. Наконец, на его губах расцвела мягкая, понимающая улыбка, и он осторожно приподнял подбородок Феликса, заставляя его поднять взгляд. — Глупый ты, мой цветочек, — прошептал он, накрывая его губы коротким, робким поцелуем. — Для меня всё будет идеально, слышишь? Идеально, если ты рядом со мной. Не нужны никакие сюрпризы, как и приготовления, один лишь ты. — Правда? — Иди ко мне, — Хёнджин, не отрывая взгляда, подхватил его под бедра, усаживая на свои колени. Шумный вздох сорвался с губ Феликса от неожиданности, но он не отстранился. Напротив, пальцы сплелись на загривке альфы, вызывая у того сдавленное мычание.       Видеть Феликса таким пылающим и целиком принадлежащим только ему заставляло внутреннего альфу клокотать от первобытного блаженства. Каждое прикосновение к его горячей коже побуждало ластиться, будоражило самое нутро, туманило сознание шлейфом феромонов. Их феромонов. Фруктовая симфония из сладкой клубники и яблока делала воздух более гуще, заставляя возбуждаться всё сильнее.       Хван целовал его робко, без нажима, нежно сминая губы в поцелуе, словно хотел стереть, сцеловать каждое сомнение и каждый призрачный страх. Он не понимал, как тот мог волноваться, что их первый раз будет не идеален. Сам факт, что они перелистывали страницу, за которой начиналась новая, сокровенная глава, уже был для Хёнджина абсолютным совершенством. Ему до одури нравилось всё: начиная от свечей и заканчивая собственной рубашкой, свободно свисавшей с хрупких плеч, беспорядочно усыпанных созвездиями веснушек. Такая близость с Феликсом ему даже и не снилась ранее, а теперь его пальцы пробирались под ткань. Они с лёгким нажимом огладили тонкую, изящную талию, поднимаясь выше, к лопаткам, и Хёнджин с наслаждением почувствовал, как под подушечками пальцев пробежали сотни мурашек с каждым касанием.       Феликс дрожал, но то не была дрожь страха. Её и следа не было в этом сладком забвении желания. Это была жажда слияния, стремление познать грани друг друга и взглянуть за пределы их платонической привязанности. Эта ночь пробуждала мечту о той самой, воспетой в излюбленных романах близости — сплетении душ в едином, бурлящем потоке любви. И пока им это удавалось.       Поцелуи стали глубже, в них ворвалась страсть, томительное ожидание и сладкое, неизбежное подчинение друг другу. Феликс, словно изголодавший и жадный до прикосновений, в порыве прикусил нижнюю губу альфы, желая поглотить его целиком. Низкий, почти сдавленный стон, проникнувший прямо под кожу Ли, вырвался из губ Хёнджина. Воздуха не хватало, а тело обжигало пламенем, неумолимо разгорающимся внизу живота, требуя утоления. Забыв о смущении, он прижался ещё ближе, едва не поскуливая от того, как сгустился феромон Хёнджина, и ощутил его твёрдую, набухшую от желания плоть, настойчиво выпирающую сквозь его ткань брюк. Это прикосновение словно подпалило его изнутри, заставляя кровь по венам двигаться с удвоенной скоростью.       Тяжело дыша, Хёнджин отстранился, и его взгляд, опаляющий и нежный одновременно, скользил по покрасневшему лицу Феликса. В глубине его зрачков плескалась такая любовь и обожание, что у омеги замерло сердце на мгновение, пропуская удар. Не говоря ни слова, он осторожно уложил его на кровать, бережно придерживая его, пока тот не коснулся спиной подушек, и навис сверху, останавливаясь на миг, чтобы посмотреть в любимые глаза. Он был готов перерождаться вновь и вновь, лишь бы каждое утро просыпаться рядом, смотреть в эти карие глаза, вечно тонуть в их глубине, пересчитывать каждую веснушку на лице. — Всё… хорошо? — выдохнул Феликс, его голос дрожал от неуверенности и смущения под пристальным взглядом. — Всё идеально, — без тени сомнения ответил Хёнджин, и его обезоруживающая улыбка заставила сердце омеги в очередной раз забиться чаще.       Он снова прильнул к его губам, плавно спускаясь поцелуями чуть ниже, к шее, вдыхая сладостный аромат клубники, и провёл языком по запаховой железе, чем вызвал у Феликса трепетный стон. Он принялся неспешно расстегивать рубашку, хотя желание поскорее ощутить тепло его кожи жгло изнутри. Однако он не мог себе позволить спешку, не сейчас, не в их первый раз. Феликс доверился ему, открыл ему своё сердце, и альфа скорее умер бы, чем предал его доверие и ожидания.       Пальцы Хёнджина скользнули по коже, обвели ареолы сосков, которые моментально затвердели в ответ на его ласку. Он склонился и коснулся одного из них языком, дразня и распаляя, а затем перешёл к другому, и Феликс вздрогнул, едва не сходя с ума от нахлынувших ощущений. Такое, казалось бы, простое касание накрывало с головой, словно бушующая океанская волна. Ему становилось дурно, пьяно от того, что ласки Хёнджина были повсюду: едва его губы опускались ниже, на смену им приходили ладони, согревавшие те места, где только что побывали поцелуи. Неловкость и возбуждение одновременно обожгли его от осознания того, что внизу стало предательски влажно. — Ты такой красивый, — прерывая поток мыслей Феликса, послышался низкий голос.       Эти слова, произнесенные с придыханием в полутьме комнаты таким взглядом, заставили щёки Ли вспыхнуть обжигающим румянцем. Затем внутри всё сжалось от сладкого предвкушения, когда Хёнджин отстранился, чтобы снять с себя пиджак, и принялся расстегивать свою рубашку. Феликс на мгновение замер, шумно сглотнув, не в силах оторвать взгляд, завороженный открывшимся видом. Каждая линия казалась совершенной. Его пальцы машинально потянулись к подтянутому телу Хёнджина, желая коснуться, изучить, понять, что не только его тело было чувствительно к прикосновениям. Едва коснувшись, он ощутил, как в ответ на его прикосновение мускулы напряглись, словно унимая дикий, необузданный порыв. — Я могу… — начал Хёнджин, его голос стал хриплым от сдерживаемой страсти. — Ты можешь всё, — поспешно оборвал его тот.       В глазах Хёнджина вспыхнула искра, отражение его собственного трепетного желания. Он лишь коротко кивнул перед тем как опуститься ниже, к тазовым косточкам, прикусывая их в порыве, а затем зализывал кожу, с вожделением глядя на то, как Феликс откидывает голову, прикусывая губу на судорожном выдохе. От концентрированного аромата клубники голову кружило, из-за чего и его феромон становился ярче, слаще. Опустившись ещё ниже, Хёнджин позволил инстинкту вести себя. Язык прошёлся по влажной головке, посасывая её и выбивая из Феликса первые громкие стоны. Его пальцы впились в волосы Хёнджина, притягивая, умоляя, требуя не останавливаться. И Хёнджин тонул. Блаженствовал тому, как наслаждался ласками омега… его омега.       Его губы сомкнулись вокруг твёрдой, пульсирующей плоти с новым, жаждущим голодом. Когда он начал ритмично двигаться, в глазах Феликса вспыхнули настоящие салюты — яркие вспышки света, застилавшие зрение и заставлявшие мир плыть. Мысль, туманная и неосознанная, пронеслась в его помутневшем сознании: почему они не делали этого раньше? Почему он лишал себя этого безумия? Его тело жило своей собственной жизнью: оно то расслаблялось, полностью отдаваясь горячим ласкам, то внезапно напрягалось в сладком предвкушении, а затем вновь терялось в омуте новых, неведанных до сих пор ощущений. В тишине комнаты, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и хлюпающими звуками, проскользнуло сдавленное, совсем надломленное: "Хёнджин...", что побудило его взять член глубже, расслабляя стенки горла, ответив мычанием, вибрация от которого прошлась до самого основания, заставив Феликса выгнуться и сжать волосы альфы крепче.       Пальцы Хёнджина, до этого момента нежно сжимающие его бёдра, скользнули ниже, между двух половинок ягодиц, чуть надавливая и проникая внутрь, предварительно проведя подушечками по влажному колечку мышц. Он едва сдержал низкий стон, когда ощутил, как стенки податливо сжались вокруг его пальца, когда он проник им до основания. Согнутые в коленях ноги Феликса задрожали, а свободная ладонь судорожно впилась в простыни, когда Хёнджин добавил второй палец, продолжая брать член глубоко. Внутри него творилось что-то невообразимое. Он чувствовал себя распахнутым, обнажённым до самой души, и от этой уязвимости перехватывало дух. — Хёнджин, я не могу больше терпеть, — выдохнул он, и в его голосе слышалась настоящая мольба.       Он надеялся, что Хёнджин поймёт его просьбу прекратить или довести руками, но тот, казалось, слышал только его тело, а оно кричало совсем о другом. Вместо того, чтобы замедлиться, он стал двигаться ещё активнее, растягивая его внизу пальцами, пока его влажные от слюны губы скользили по напряжённой плоти с новой силой, не оставляя Феликсу ни единого шанса оттянуть неизбежное. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырываясь из самых глубин хриплым стоном на выдохе. Его тело содрогнулось в мощной судороге наслаждения, которая окутала его с головы до ног. Сознание помутнело, а мускулы совсем обмякли.       Хёнджин удовлетворенно облизнулся, стирая с губ остатки спермы подушечками пальцев, не в силах отвести взгляд от его лица, запрокинутого на подушке в блаженном изнеможении. Вся картина была настолько совершенной, что заставляла сердце альфы сжиматься от переполнявших его чувств. Его губы, чуть приоткрытые, выдыхали короткие прерывистые вздохи — каждый из них был музыкой для ушей Хёнджина. Не медля более, он развёл его ягодицы, чем заставил Феликса вздрогнуть от неожиданности. И тогда он склонился ниже. Первое прикосновение языка к его сфинктеру было подобно удару тока. Хёнджин с наслаждением водил кончиком языка по чувствительной коже, собирая его же собственную смазку, вкус которой сводил с ума — чистый, концентрированный аромат омеги, сладкий и терпкий одновременно. Внутри у него всё рычало от первобытного удовлетворения, а собственный член уже давал о себе знать, требовательно пульсируя в брюках. Он даже боялся представить, каким будет Феликс в течку, если сейчас его сознание застилала белая пелена от одного лишь этого вкуса. Потеряв всякий стыд, он толкнулся языком чуть глубже внутрь, исследуя, собирая смазку уже с внутренних стенок, и в ответ тело под ним прогнулось в немой, сладостной агонии, выгибаясь в дугу. — Блять… — прохрипел Феликс, сжимая простынь под ладонями. — И ты хотел лишить меня этого? — с лёгкой хрипотцой в голосе проговорил он, на секунду отрываясь. — Я бы расстроился, если бы ты подготовил себя сам, котёнок.       Феликс, заливаясь румянцем, прикрыл лицо руками, пытаясь спрятать охватившее его смущение: — Прекрати…       Но даже сквозь дрожь в голосе и алые щёки сквозил счастливый трепет. Внутри у него всё ликовало — его только что вылизывали с таким благоговением, и это осознание сводило с ума. По его разгоряченной коже бежали мурашки, а сердце колотилось где-то в горле, выстукивая безумный ритм. Он замер, когда Хёнджин ласково отвёл его дрожащие руки от лица, и, прежде чем он успел что-то сказать, приник к его губам в страстном, влажном поцелуе. Хёнджин словно пытался утолить вековой голод, вкладывая в этот поцелуй всю нежность и вожделение, на которые был способен. В ответ тот прижался ближе, цепляясь за плечи и позволяя себя увлечь в этот вихрь чувств.       Непроизвольный, сдавленный стон сорвался с губ Феликса прямо в поцелуй, растворяясь в нём, становясь частью их общего дыхания, когда Хёнджин вставил палец внутрь. — Вот так, умничка, — похвалил он, выдыхая прямо в губы, чувствуя, как Феликс раскрывался по мере добавления второго пальца.       Начитавшись форумов в интернете, где каждый второй кричал о нестерпимой боли, Феликс готовился к ней. В его голове роились тревожные мысли, рисующие картины мучений, которые пришлось бы мужественно скрывать, чтобы не испортить их первый раз. Но реальность оказалась совсем иной. Хёнджин окружал его такой нежностью и заботой, вкладывая любовь в каждое прикосновение, что все страхи и сомнения разом отступили. Феликс утопал в этих ощущениях, чувствуя лишь одно — неутолимое желание. Лёгкое, почти неуловимое чувство дискомфорта возникало лишь в самый первый момент, когда пальцы Хёнджина проникали внутрь. Но и оно тут же рассеивалось под воздушными поцелуями-бабочками, которыми Хёнджин укрывал его лицо и шею. Казалось, он боялся, что без тепла его губ тело Феликса на мгновение остынет или вовсе испарится. В каждом его прикосновении сквозили любовь, нежность и безграничное желание доставить ему удовольствие.       Он выбрал правильного человека. — Тебе нравится? — промурлыкал Хёнджин на ухо, слегка прикусывая мочку зубами.       Не в силах сдержать бурю эмоций, Феликс вцепился пальцами в его плечи, скользя ладонями к спине и оставляя едва ощутимые царапины, словно желая так пометить. Он приоткрыл рот в беззвучном стоне, когда Хёнджин, не останавливаясь, добавил третий палец, ритмично сгибая их внутри. Крупная дрожь, подобная разрядам тока, пронзила всё тело, заставляя каждый мускул напрячься, но это лишь распаляло его, разжигая пламя желания с новой силой. Феликс отчаянно прижал к себе Хёнджина, впиваясь в его губы жадным, требовательным поцелуем, кусаясь и царапаясь, пытаясь таким образом выразить всё, что чувствовал в данный момент. — Д-да… да, — просипел он, словно выдавливая из себя каждое слово.       Это был тихий, сдавленный ответ, но в нём чувствовалось столько неподдельного желания и доверия, что Хёнджин готов был поклясться, что его собственное сердце сейчас выпрыгнет из груди, чтобы оказаться в руках возлюбленного. Он проник пальцами глубже, разминая податливые мышцы, осторожно двигаясь круговыми движениями. Каждое касание к чувствительным внутренним стенкам заставляло омегу вздрагивать и тихо постанывать. — Мой самый красивый цветочек, — шептал Хёнджин, чувствуя, как Феликс начал двигать бёдрами в такт его пальцам.       В этот момент Хёнджин удостоверился, что тот достаточно растянут, и медленно извлек пальцы, оставляя его в мучительном ожидании. Он поднес их ко рту и, не сводя взгляда с раскрасневшегося лица, облизал каждый, ощущая на языке сладковатый привкус. Феликс, едва дыша, смотрел на Хёнджина затуманенным, полным желания взглядом, когда тот снял брюки вместе с бельём, представая перед ним обнаженным. В полумраке комнаты его силуэт выглядел ещё более завораживающим, подобно высеченной из мрамора скульптуре греческого бога. Феликс невольно прикусил губу, ощущая, как сердце бешено колотилось в груди.       Альфа потянулся к упаковке, лежавшей на прикроватной тумбочке, и прочитал надпись на ней с лёгкой ухмылкой. — Ультратонкие? — в его голосе прозвучала игривая нотка. — Не паясничай, — пробормотал Феликс, отводя взгляд, но не в силах скрыть румянец на щеках. — Я вычитал, что так ощущения более... естественные.       Хёнджин засмеялся едва слышно, так, что смех больше походил на выдох. Улыбка тронула его губы, когда он представил Феликса, сосредоточенно читавшего статью о сексе с невозмутимым лицом. Значит, он не один, словно смущенный подросток в пубертате, готовился к их первому разу, прошерстив интернет в поисках полезной информации, о чём он обязательно скажет своему любимому позже. А сейчас его пальцы ловко вскрывали упаковку презервативов и раскатывали латекс по возбужденному члену под завороженный взгляд Феликса.       Комната наполнилась тихим ожиданием, только прерывистое дыхание выдавало их волнение. Он поднял глаза на Феликса, ища подтверждения в его взгляде, словно прося безмолвного одобрения, отчаянно нуждаясь в подтверждении, что они оба готовы к этому шагу. И нашёл его в тёплом, доверчивом блеске широко распахнутых глаз, в приоткрытых губах, в руках, притягивающих его за шею к себе ближе. Сердце Хёнджина бешено колотилось, готовое вырваться из груди. — Будь со мной нежен, иначе изобъю неврологическим молоточком, — прохрипел Феликс, стараясь скрыть дрожь волнения в голосе за шутливой угрозой.       Уголки губ Хёнджина тронула нежная и понимающая улыбка. Он знал, что за этой бравадой крылась уязвимость, и обещал себе оберегать её. В его сердце разлилась новая волна нежности и заботы. — Это и мой первый раз, — напомнил он, касаясь лбом его лба, сливаясь в одном дыхании с ним. — Говори мне, если что-то не нравится, хорошо? Я остановлюсь в любой момент, — добавил он, вкладывая в каждое слово всю свою искренность и готовность поставить комфорт Феликса превыше всего.       Слабый, почти робкий укус за нижнюю губу стал его ответом. Член, набухший от желания, болезненно пульсировал, напоминая о том, как сильно он хотел Феликса. Собравшись с духом, Хёнджин медленно приставил головку ко входу, кончиком ощущая влажную, податливую плоть. Сладостное предвкушение опьяняло. Прежде чем войти, он несколько раз провел им по нежной коже, дразня и распаляя Феликса, который от этого короткого прикосновения нетерпеливо вздрагивал и тихо мычал, чем заставлял кровь Хёнджина кипеть.       Он медленно, со всей бережностью начал входить, заглядывая в глаза омеге, ловя каждую эмоцию на его лице. Первое ощущение для Феликса было чересчур противоречивым: вместо ожидаемой острой боли его обволокла удушающая заполненность, заставившая всё внутри сжаться в тугой комок. Он шумно выдохнул, его пальцы впились в спину Хёнджина, но тот продолжал медленное движение, давая его телу привыкнуть. Он видел, как по лицу Феликса пробежала тень дискомфорта, и замер, покрывая его лицо нежными поцелуями. — Всё хорошо, — успокаивал Хёнджин, гладя его раскрасневшуюся щеку дрожащей рукой. Его самого переполняло от затопивших ощущений. — Ты справляешься... Ты такой молодец, Феликс. — Это… странно, — выдохнул Ли в губы, сжимая его загривок и вовлекая во влажный поцелуй. Оторвавшись на секунду, он заглянул в его глаза и произнёс: — Двигайся.       Хван Хёнджина вело. Он повиновался. Медленно двигался вперёд, не сдерживая стоны от того, как плотно обволакивали его стенки. От этой узости в глазах рябило, и он слегка сжал его бёдра сильнее, когда вошёл чуть глубже. — Блять, Феликс, — имя сорвалось с губ на низком, прерывистом выдохе, полном чистого, неподдельного желания, что это на мгновение поразило даже его самого. Он редко матерился, а перед Феликсом и вовсе никогда. Но в этот миг иных слов просто не существовало.       Он прижался к шее, вдыхая концентрированный аромат, и наконец вошёл полностью, до основания, позволяя привыкнуть к новым ощущениям не только Феликсу, но и себе. — Мгх… Хёнджин-а, — едва слышно, почти поскуливая, прошептал омега, его голос был низким и разбитым, но в нём звучал безошибочный призыв. Он вцепился в его спину, его ноги обвились вокруг талии альфы, притягивая его ещё ближе. — Пожалуйста…       Ему дважды повторять не нужно, хотя голос Ли он готов был слушать каждую секунду своей жизни, но сейчас он упивался стонами, которые срывались в унисон движениям. Хёнджин продолжил двигаться, медленно и размеренно, позволяя Феликсу привыкнуть к ритму, чувствуя, как его тело понемногу расслаблялось и откликалось на каждое движение. Постепенно он наращивал темп, его движения становились более уверенными и глубокими, заполняя омегу собой без остатка. Феликс отвечал на каждый толчок, изгибаясь в его руках, царапая спину ногтями, шепча его имя между поцелуями. Он прямо чувствовал каждой клеткой своего тела, как в нём двигался член, попадал по сгустку нервов, провоцируя на громкие стоны. То буйство красок, чувств и эмоций, грозящиеся вырваться наружу слезами, пробуждали к большему — глубже, быстрее.       Хёнджин чувствовал, как с каждой секундой он всё больше терял контроль, как его разум затуманивался, уступая место первобытной страсти. Он целовал Феликса в губы, в шею, в плечи, стараясь выразить всю свою любовь, обожание и нежность в каждом прикосновении. Его руки жадно сжимали бёдра, толкаясь между ними, направляя движения, и поднимались выше, к рукам, переплетая их пальцы. Он знал, что сейчас Феликс полностью принадлежал ему, и это ощущение пьянило его, наполняло неземным блаженством. Он был готов утонуть в нём, в его стонах, в его запахе, в его любви. — Феликс… гхм… Феликс, — будто в бреду звал его по имени. Его шёпот был горячим и хриплым, пропитанным желанием войти всё глубже, слиться воедино, стать одним целым.       Дыхание обоих участилось, превратившись в прерывистые вздохи, заполнившие комнату. Живот Хёнджина терся о напряженный член Феликса, вызывая острую волну удовольствия, косвенно стимулируя и поджигая кровь. Он вернулся к его губам, и на этот раз поцелуй был более требовательным, более страстным. Он углубил его, впуская свой язык во влажный рот омеги, сплетаясь с его языком. Феликс издал протяжный стон, хватаясь за волосы Хёнджина, то нежно лаская, то сжимая их в порыве страсти. Он чувствовал себя беспомощным, отданным во власть его желания, но это ощущение ему определенно нравилось. — Я люблю тебя, Феликс, — сорвалось с его губ в промежутке между поцелуями. — Больше всего на свете люблю…       В этот самый миг, словно ответ на эти слова, волна невообразимого блаженства обрушилась на Феликса, выгибая его в спине от нестерпимого удовольствия. Из груди вырвался судорожный, прерывистый вздох, и трепетная дрожь разлилась по всему телу. Он кончил себе на живот, а его внутренние мышцы инстинктивно сжались вокруг Хёнджина, выжимая из альфы низкий, хриплый стон. Эта узость стала для Хёнджина последней каплей: член начал пульсировать, и, войдя до упора, он излился в презерватив с протяжным мычанием.       В голове ещё пульсировали отголоски страсти, а тело горело приятной истомой. Он, тяжело дыша, с трудом приподнялся на локтях, чтобы снять презерватив и бросить его в урну, предварительно завязав его. Выудив из тумбочки влажные салфетки, он рухнул обратно на смятую простынь рядом с не менее измотанным Феликсом, бережно протирая остатки их страсти с его живота. Пока мир медленно возвращался в фокус, он притянул его к себе, накрывая их тёплым одеялом. Несколько секунд они оставались в этой близости, связанные телом и чувствами, прежде чем мышцы начали понемногу расслабляться, возвращая их обратно в реальность. — Всё в порядке? — Хёнджин нежно коснулся губами его лба, чувствуя необходимость убедиться в том, что этот момент был таким же прекрасным и для Феликса. — Всё-таки Джисон оказался неправ, — устало пробормотал Феликс, посмеиваясь и прижимаясь к Хёнджину ещё крепче, пока в голосе звучала лёгкая хрипотца, а в глазах плясали озорные искорки. — М? — недоуменно промычал он, зарываясь носом в мягкие, блондинистые волосы. — Он сказал, что у двух девственников не сразу секс будет идеальным.       Хёнджин рассмеялся на такой красноречивый и честный ответ о впечатлениях после их первого раза. Он крепче обнял возлюбленного, ощущая, как их сердца бьются в унисон. — Выходит, мы исключение.       Феликс лишь удовлетворенно промычал в ответ, уже почти засыпая от нахлынувшей усталости и глубокого, сладкого удовлетворения, разливающегося по всему телу. В последний момент, прямо на грани сна, он пролепетал, почти неразборчиво: — Я тебя люблю…       В области солнечного сплетения разлилось щемящее чувство нежности и безграничной любви. Мир сузился до этих объятий, до душевного умиротворения. До одного лишь Феликса. Хёнджин нежно прикоснулся губами к его макушке, вдыхая цветочный аромат его волос. Убаюканный теплом и близостью, он тоже закрыл глаза, проваливаясь в сон, прислушиваясь к ровному дыханию любимого и сжимая в объятиях самое дорогое, что у него было.