Каждую ночь

Тревога. Она окутывает с головой, не позволяя сбежать. Сковывает все тело, каждый миллиметр, каждый сустав, мышцу, косточку. От нее не спрятаться, не скрыться, не сбежать. Ничего нельзя сделать. Полнейшая беспомощность, ощущающаяся так остро. Саше тревожно. И, к сожалению, он знает почему. Он знает, что ком к горлу подкатывает, что дышать трудно становится, что слезы на глаза наворачиваются и хочется кричать, но не получается только в одном случае. Когда близится приступ. Но он в это не верит. Он ведь нормально, адекватный и вполне здоровый человек. Это все неправда, ложь, его обманывают, водят за нос. Шизофрения. Такой страшный диагноз он услышал два года назад. Но это не про него, нет, он в порядке. Все ведь так же, как и раньше. Только вот он мертвых видит. И Поручик тише стал. Поручик вообще словно растворился из их квартиры. Он вроде как есть, но он сам словно призрак. Но нет, Шурик живой, Леонтьев проверял. Живее всех живых, и это главное, это хорошо. Только вот кожа у него бледная, глаза впалые и практически тусклые, он похудел раза в два, хотя и так был невероятно щуплым, на щеках уже была видна жесткая щетина. И молчит он почти всегда. Словно говорить разучился. Саша сидит на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. На столе все еще стоит банка прописанных ему таблеток и бутылка воды. Все это принес Шура, из-за чего они крупно поссорились когда-то. Но каждый раз, когда Леонтьев это убирал, тот ставил на место. Старший все еще питал надежды, что Ренегат сможет принять неизбежное. Но тот не принимал. Не хотел с самого начала, сколько бы Александр не доказывал, сколько бы не объяснял. Он сдался. Он боялся рушить и без того шаткие отношения с гитаристом. Он просто любил такой же больной любовью, продолжал заботиться. Только вот о себе совсем забыл. Ему было страшно. Каждый раз за Сашу страшно было когда начиналось это. Но он верил, что они переживут. Он сидел на кровати, когда вдруг его из мыслей выдернул крик младшего. Черт. Снова. Тот начинает оглядываться, всматриваться в углы, глаза его становятся стеклянными. Леонтьева медленно накрывает. Но Щиголев не может сдвинуться с места. Его будто парализовало, и все что он может делать — смотреть. Смотреть на то, как умирает его любовь. Саша кричит, на глазах его наворачиваются слезы, когда он отползает к кровати и спиной утыкается в ее бортик, понимая, что путей у него больше нет. Он закрывает лицо руками, ревет, ногтями впиваясь в кожу и плоть, раздирая ее до крови. Мечется из стороны в сторону, пытаясь унять судороги в конечностях, кусая губы в мясо. Он видит. Видит, как со всех углов они ползут к нему. Такие темные, с неестественно вывернутыми конечностями, с глазами горящими в темноте. И все они как один — мертвецы. — Почему?! Почему ты не видишь того же, что и я?! — орет Ренегат в отчаянии, пока соль от слез впивается в ранки, которые он сам себе разодрал, — Они все мертвые! Саша! Господи, Сашенька! Руками окровавленными он цепляется за ногу Поручика, но тот даже не шевелится. Он думает. Смотрит в никуда и пытается понять. Саша плачет, скулит и воет, но этот звук лишь отскакивает от стен, отражаясь эхом. Ренегат давным давно мог бы прекратить свои страдания. И Щиголев сделал все, чтобы ему помочь. Старший смотрит в зеркало напротив, оглядывая себя. Он видит что с ним стало. Что осталось от того жизнерадостного и харизматичного барабанщика. И внутри что-то скребет. Он видит в отражении Леонтьева. Тот выглядит вполне здоровым, ведь старший следил за тем, чтобы тот питался, мылся, занимался хоть чем-нибудь. Последние два года он жил жизнью Саши, а не своей. И становится мерзко. Сколько раз он говорил с Ренегатом, сколько раз умолял начать лечение. Но тот лишь считал, что Александр хочет от него избавиться. считал, что тот его не ценит. И Поручик злился на себя в первую очередь. А теперь он понимает. Не обязан. Надо идти. Если Сашу он спасти не сможет, то себя еще есть шанс. Он медленно поднимается с постели, но рука Леонтьева его не отпускает. Он в немой мольбе смотрит на Щиголева, но тот не реагирует. Да, он поступает возможно по скотски. Но жизнь никогда не была прекрасной. Особенно для него. — Саша?.. — шепчет младший, когда слезы снова наворачиваются у него на глазах. Он не хочет верить в то, что его собираются оставить одного. Он надеется в то, что на него снова посмотрят, снова заглянут, оденут, накормят и приведут в порядок, как было всегда. Но Поручик не оборачивается