Не твоë дело, Лëха (архив, не бечено)

      Клим лежал на кровати и пялил в потолок. Кажется, он уже смог привыкнуть к новому месту жительства: к безэмоциональным стенам, чуткой до каждого движения скрипящей мебели и вечному шуму. Хотя нет, к последнему привыкать и не пришлось — годы, прожитые с самым социальным в мире отцом, не любившим тишину и одиночество, сделали свою дело. Частично Максу теперь было даже как-то необычно засыпать без стонов какой-то шлюхи за стенкой.       Стоны... Все события этой ночи отдавались только тупой ноющей болью в голове и тошнотой... все, кроме одного конкретного. Вспоминать о нëм было жутко, тошно и в какой-то мере мерзко. Макс помнил, как они с пацанами толпой поджидали в подворотне тех, про кого ходили «неправильные» слухи, помнил, насколько пренебрежительное было к подобным людям отношение. И теперь понимать, что твой член сам, добровольно встал на другого парня — да что там член, его хозяин своими собственными руками дрочил не кому-то там, а ëбаному Лëше! — было невыносимо. Пусть и, конечно, по пьяни, но это бы нисколько не остановило кулаки дворовых приятелей. Или чего похуже... Дело-то как раз было не в самом избиении, а в подрыве авторитета, взглядам свысока и издëвкам вслед.       Макс был уверен, что это событие надолго отложится у него в памяти и будет мучать ночными кошмарами. Он пытался всячески отвлечься от дурных мыслей, слушая незатейливый диалог присутствующих в комнате, и даже решил поучавствовать в нëм, предъявив Тиму насчëт вчерашней ситуации с коробками, в результате которой парню пришлось выпить эту ненавистную магическую дрянь, умалчивая, что тогда бы не случилось этой ебаной туалетной дрочки.       — Клим, честно, извини, но сейчас сказать что-то кроме «я у тебя в долгу» не могу, сам никакущий... — промычал сквозь руки Тимоха. — Какое же счастье, что сегодня выходной.       — Ты ещë резче градус бы понижал, тогда вообще море позитива щас получал, — Федя устало ухмыльнулся. Он лежал на кровати, согнув колени, у которых сидел Егор, облокотившийся лбом о стену.       — Да что я только с этим градусом вчера не делал... Но твоя зависть излишня.       — А у меня тоже голова трещит как ненормальная, не понимаю почему, ни капли в рот не брал... — Рыжий приподнял очки, чтобы помассировать переутомлëнные глаза.       В комнате нашлось ещë несколько человек, которых мучала мигрень. Если честно, первые неделю-полторы это можно было списать на смену обстановки и непривычку организма к постоянной магической практике, но с каждым днëм боль не уменьшалась, а подозрения лишь усиливались.       «Интересно, у Лëши тоже болит го... Блять!»       — Слушайте, — немного резче, чем стоило бы, подал голос Макс. — А никто не знает, можно ли дополнительный предмет сменить?       — Ой, а зачем тебе? — впервые обратилась к нему стриженая под каре блондинка, сидящая сбоку от Тима. Кажется, они встречались.       — Да на зельеварении есть один парень, так не хочу с ним пересекаться, уже заебал. Я, кстати, Клим.       — Я Катька. Если прям суперские отношения с ректоршей иметь, то можно что угодно сменить.       — Это ты на свою персону намекаешь? — ухмыльнулся Макс.       — О-ой, да нет уж, там такая история! — оживилась девушка. — Я в качестве артефакта решила использовать пирсинг, — она как-будто даже с гордостью указала нарощенным ногтищем на нос, в котором поблëскивало серебряное кольцо. — А Ксинька, сучка, обвинила меня, что я таким поведением порчу репутацию этой шаражки, да и вообще это непрактично, бла-бла. Пиздец.       — Катя, а тебе не надо было к мед.сестре из-за головы зайти? — спросил Тимофей.       — Ой, да, забыла! — девушка встала, чмокнула в губы Тима и недовольно поморщилась. — Капец, ну и перегарище от тебя.       — Чëрт, у нас же по ритуаловедению экзамен завтра... — Тим обречëнно уронил голову на свои скрещённые руки.       — А нахуя ты его выбрал-то? Ходил бы щас с нами на «зелья», — спросил у него Клим, провожая взглядом короткую юбку удаляющейся из комнаты девушки.       — Да там такая преподавательница, м-м-м...       Макс закатил глаза и уже был готов сказать что-нибудь колкое, но его неожиданно опередил Егор, который за всë утро не проронил ни слова:       — Тимоха, а ты, сука, можешь думать о чëм-то ещë, кроме баб, а?!       Федя успокаивающе положил ладонь ему на руку и спросил тихо:       — Ты таблеточки выпил?       — Не...       — Жор! Сказать тебе, чей это ответ? — в его голосе сквозило нескрываемое волнение. — Бестолочь, раньше ты не забывал... Вот станет мне не за кого переживать и...       Федя поднялся с кровати и подошëл к тумбе, чтобы достать по нужному колличеству таблеток каждого вида из таблетницы. Когда они вот так рядом, как сейчас, контраст становится виден максимально: невысокий, шебутной Федька и почти двухметровый, но эмоциональный на уровне ручки Егор. Забавно.       — Сорян заранее, давно хотел узнать, а что это за таблетки? От чего? — подал голос Клим, от скуки прокручивая ту самую ручку между пальцев.       — Тебе, блять, какое де... — грубо начал было парень, но его остановили:       — Егор...       Даже то, как он произносил его имя, было чем-то особенным: звонкое «е», мягкое «г», протяжное «о» и мурчащее «р», и тот сразу же расслабляется, а взгляд его теплеет.       — Понимаешь, м-м-м... — пустился в объяснения Федька. — Бывает, что в голове – такой же лес, как вот у нас за окном, только в разы непроходимее и непонятнее. И чтобы пока ты пытаешься в этом лесу разобраться не агриться на окружающих – возможно с участием чего-то более интересного, типа огня – и нужно пить... всякое подавляющее. И вот это всë как раз наш случай, — он сказал эту фразу, взмахнув рукой в стакан, стоящий на столе Егора. Тот коë-как наполнился водой наполовину под Федино возмущённое «Блин, нафига я на стихии пошëл» и отправился в руки к хозяину вместе с отобранными таблетками.       А Макс сидел и думал о том, что обычный человек ответил бы просто: беды с башкой у чела, чтобы не ëбнуть кого-то случайно таблы пьëт. А Федя сказал немного по-другому. Кажется, он действительно и воспринимал эту Егорову особенность по-другому, как и всего Егора. Климу иногда в голову приходила мысль, что их имена и фамилии очень им подходили: Егор своей несуразной внешностью соответствовал своему будто бы специально грубоватому и как-то даже отталкивающему имени, а Федька Слепов, как настоящий слепой, ничего этого в упор не видел и отталкиваться не желал.       И всë это почему-то было так правильно и хорошо. Во дворе бы за такое ëбнули.

***

      Если закрыть глаза на некоторые незначительные моменты, то можно было сказать, что Максово самолюбие задето чисто тем, что Лëша спалил его учителю, что в итоге привело к... хуëвым последствиям. План мести созревал недолго. На беседах об истории Лëша вызвался сделать доклад на тему, материал о которой хранился в институтской библиотеке, чем подписал себе смертный приговор...       — Тим! Срочно! — чуть ли не крича начал забежавший в комнату Климов, чем заставил вздрогнуть и вышеуказанного Тимофея, и, неожиданно, Катю, рука которой сейчас многозначительно лежала на чужой ширинке.       — Н-да. Я пойду, — с разочарованние протянула девушка, кажется, совсем не смутившись. Видимо, Клим прервал их поцелуй и намечивающееся «что-то» поинтереснее.       — Ну ты нормальный, подскажи? — сразу начал с козырей раздосадованный Тим, как только многострадальная дверь нарочито громко закрылась.       — А ты не ахуел своих подружек трахать в нашей комнате, когда мы в любой момент можем прийти?       Довод Тимофея самым бесстыдным образом никак не повлиял на горящие глаза Макса. Сейчас его мысли были заняты немного другим:       — Мне нужна твоя, так сказать, помощь. Сгоняй кабанчиком в библиотеку и замени пару книжечек на мои!       — А в пешее эротическое, так сказать, тебе не нужно? — передразнил его друг, выгнув бровь.       Туповатый, но время от времени сообразительный мозг Макса удачно провëл аналогию с недавней ситуацией, в которой Тим просил его пронести алкоголь, безответственно бросив «я у тебя в долгу». Ну и какой же Клим друг, если этим не воспользуется?       — Напоминаю, что за тобой должок! Ну ладно тебе! Смотри, я всë рассчитал: подкатишь к Соне, она как раз щас в библиотеке дежурит, жалостливо попросишь заменить парочку книг на несколько дней, потом вот также томно бровями поиграешь – и дело в шляпе! Учебники, на которые нужно подменить библиотечные, вот... — он уложил пакет с книгами на матрас, сбоку от Тима. — здесь! Список что на что поменять тоже там. Тебе самое лëгкое осталось!       — Ни за что! Тебе это зачем вообще?       — Да вот, Лазаренко проектик один делать собирается, а я решил помочь бедному парнишке, а то в нашей библиотеке не совсем достоверная информация, — наигранно невинно сказал Макс, даже не пытаясь унять внутренних злорадствующих демонов, которые смеялись всë громче и уже водили победные хороводы.       — Опять Лëша? Я думал, вы уже поумнели и закончили эту деградацию. И Соня мне абсолютно точно не нравится, не хочу давать девочке ложных надежд...       Под конец голос Тима растерял весь свой напор. Климов ухмыльнулся, уверяясь в своих догадках.       — Конечно не нравится, братан, никто и не сомневается даже.       — Мне нравятся не такие, как она! Уверенные... — непривычно растерянно для себя выдал студент, уловивший нотки сарказма своего визави.       — Да понял я! Только пожалуйста, поторопись – не хочу, чтобы мой план провалился из-за твоих капризов. Ну правда, ты же тогда сказал, что у меня в долгу.       — Ты не понимаешь? Она встречается с другим!       — Пф-ф, ты серьёзно сейчас? Федя еë даже за ручку не держал ни разу за две недели! И ты не на секс еë разводишь!       — Клим... — начал было татарин, но, смирительно вздохнув, сдался. Последнее, что он сказал, выходя из комнаты с пакетом под руку, было ворчливое: «Лучше бы ты так к урокам готовился». Но Макс не услышал его, с чувством выполненного долга падая на кровать и уже предвкушая свою победу.

***

      Учебные дни проходили странно — то бежали с неуловимой скоростью, то текли медленно, словно сгущëное молоко «моя цена» из магнита, которое Лëша любил добавлять в чай. На этот самый чай, к слову, он сейчас и дул, пытаясь остудить кипяток потоками прохладного воздуха. Соня всегда делала так — заполняла стакан до краëв обжигающей жидкостью, чтобы напиток дольше оставался тëплым, и тогда даже холодная сгущёнка не спасала. А то что этот напиток невозможно пить ещë минимум минут пять — это ничего! Так ещë и держать неудобно... Лëша повернул кружку и взглянул на излюбленный им принт. На белой, пережившей многое поверхности красовалась вытянутая в останавливающем жесте ладонь со стрëмной курсивной надписью «Мальчики, не пишите мне, я люблю АЛЕКСЕЯ». Это каждый раз заставляло парня ухмыляться, вспоминая, как он подарил сестре эту кружку на восьмое марта. Сонька ужасно полюбила еë и таскала во все поездки, шутя, что «мало того, что она забавная, так ещë и практичная — меньше будут искать нашей маме зятя».       Сама Соня сейчас сидела на собственной кровати напротив Лëши в позе лотоса и разговаривала по телефону с вышеупомянутой мамой. Парень принимал участие в разговоре, расспрашивая Свету о самочувствии, на что та отмахнулась, лишь пожаловавшись на чрезмерное присутствие отца в доме, который, кажется, окончательно осел там, и перевела тему на расспросы о их успехах в учëбе и головной боли. Соню, к слову, второй год мучали мигрени, и это было причиной, по которой мама уговаривала Лëшу подумать ещë — стоит ли поступать в этот институт, а то «такой стресс, аж организм не справляется!» Но он настоял на своëм, о чëм сейчас совсем не жалел.       Сонька, больше перенявшая протестантизм от матери, чем Лëша, много спрашивала маму о церкви — купили ли они новые микрофоны для группы прославления, приходил ли кто-то новенький покаяться и уладили ли проблемы с арендой. Лазаренко сам даже десять минут на автобусе не хотел проезжать до церкви, честно считая, что это совсем необязательно, а мама никогда не настаивала, поэтому его всегда искренне удивляло, что самым стабильным в его жизни по праву можно было считать именно Сонины ежевоскресенские поездки через весь город, просто чтобы два часа побывать в «доме Божьем». Даже теперь, переехав в общежитие, девушка продолжала исправно раз в неделю смотреть прямые трансляции от церкви.       — Ой, дети мои, я вам сейчас одну ситуацию расскажу! — сказал родной голос, искажённый телефонным звонком. — Неправильно, конечно, так делать, но не могу уже... Мы когда для исповедования разделялись на последней домашней группе одной девочке пары не хватило и с ней встала я. Спрашиваю еë: дорогая, последние несколько часов вижу, что тебя что-то беспокоит, в чëм дело? А она мне отвечает, что девочку полюбила... И знаете, что самое страшное? Она мне сказала, мол, «но Вы не переживайте, я себя уже приняла, только с родителями поссорилась... Не знаете, как помириться теперь?». Представляете? Горе то какое...       По Лëшиному затылку прошёлся холодок. Он до сих пор не мог отойти от всплывающих воспоминаний о событиях той ночи. Больше всего запомнились звуки — сбитое дыхание, блядский низкий голос... — и, конечно, ощущения. Как его прижимали к холодному подоконнику горячие руки, как язык хозяйничал во рту... Но важнее было то, чего не было. А точнее не было желания хоть как-то дать отпор, противиться этому безумию. Квинтэссенция разврата! Пиздец!       — Ничего себе... Я не знала, что у нас в церкви такие есть... — подлила масла в огонь Соня.       Лëша поставил стакан на тумбу и принялся бестолково тыкать что-то в телефоне, пытаясь скрыть нервно забегавшие глаза.       — Ну нет, Сонечка, они были всегда и везде. Поэтому я и говорю, что...       Свету перебил оглушительный грохот, а затем и многозначительное «Блин!» с другой части квартиры.       — Вот же-ж напасть... Володя, что у тебя происходит?!       — Всë под контролем!       — Мам, это что? — спросила опешившая Соня.       — Да это ничего, просто ваш папаня решил повесить картину, которую не мог повесить на протяжении всей нашей совместной жизни!       По ту сторону трубки снова что-то бахнуло.       — Да ëкэлэмэнэ, Вадик!!! Это же просто забить гвоздь! Так, дети, прошу прощения, но я вынуждена срочно откланяться, пока этот мужчина себе что-то не сломал! Целую!       Из динамика раздались гудки. А по телу Лëши прошлось какое-то уже давно позабытое и отмороженное годами тепло, потому что в попытках перекрыть всë злой интонацией он мог буквально немного, совсем чуть-чуть услышать намëк на искреннее беспокойство. И это было так близко и одновременно так далеко.       Наконец-таки не было этого Павла. Лëша никогда не настаивал на окончании их отношений, возможно, уважая мамин выбор, а возможно понимая, что уйти от абьюзивного партнёра в сотню раз сложнее, чем кажется, особенно будучи с ребëнком.       — Что за мерзота в мире твориться... — вернула его в настоящий мир Соня. — И ведь таким вот человеком может оказаться кто угодно, даже самый близкий человек!       Лëша неловко поправил воротник своей кофты, будучи всë ещë не готовым поднять на сестру взгляд, и вдруг в отражении экрана телефона увидел тëмно-красное пятно. «Су-ука-а...» — мысленно протянул он и закусил губу, чтобы не простонать от отчаяния. Теперь Лëшенька знает, как в реале выглядят засосы. Ну, не то чтобы он не знал, конечно, но что через время они настолько заметны представления точно не имел. Или, возможно, дело было в светлом оттенке кожи... Во всяком случае, парень точно представление имел о том, откуда этот «след любви» на этой самой коже очутился.       Лëша прокашлялся от вставшего в горле кома.       — Сонь, а ты мне тоналку на пару дней не одолжишь?       — Тю, блин, я такую важную тему подняла, а ты у меня тоналку просишь! Тебе она зачем вообще?       Парень выдавил полуулыбку. По крайне мере, попытался.       — Так, ты не юли... — более настойчиво продолжила сестра, уловив непонятную смену Лëшиного поведения. — Краситься захотел, тоже в голубые ряды заделался?       — Да ну нет, ты чего, скажешь тоже! — отмахнулся тот.       — А в чëм тогда дело, Лëш? Ты... Ты... Ты что, опять обжигаешь себя?...       Его глаза распахнулись шире, взгляд заметался по родному лицу, которое сейчас исказил подступающий ужас.       — Лëш, не молчи! Мы же это всë уже пережили, проработали... Покажи руки! Лëша, покажи мне руки!       Соня потянулась к его рукаву и резко подняла наверх. Никаких ожогов не было.       — Фух... Лëша, Лëшенька, не пугай меня так, пожалуйста...       Она рухнула головой на его колени, шепча что-то про любовь и раскидав вокруг свои светлые волосы — совсем такие же, как и у него. Это было их самым большим внешним сходством, да и вообще они выглядели так, что с первого взгляда было понятно — брат и сестра.       В душе растеклось липкое, мерзкое ощущение. Лëша предатель. Предатель, которому повезло. Это была не та рука. Он всегда делал что-либо только с левой, чтобы не причинять себе лишний дискомфорт при письме или других бытовых вещах. Но он готов был терпеть дискомфорт душевный и эту липкость внутри, потому что видел, как дрожали Сонины руки минуту назад, слышал, как она пыталась сдержать рыдания, увидев впервые эти отвратительные ожоги.       — Всë нормально, Сонька... Мне так нравится, когда ты такие вещи говоришь. Приятно.       — Нда, девушку бы тебя найти, совсем по теплоте соскучился. К слову... Вероничка про тебя несколько раз спрашивала, больно ты ей понравился, ну я и подумала, может дать ей твой но...       — Так! — перебил еë Лëша, прекрасно понимая, к чему всë идëт. — Софа, я тебе в сотый раз говорю – не надо мне подружек искать!       — Так я и не ищу, они сами тебя находят, — ухмыльнулась та.       — Пожа-алуйста, давай сменим тему? — обессиленно простонал Лазаренко. — Лучше о твоей личной жизни поговорим.       Сестра резко выпрямлась, вернувшись в прежнее положение, а лицо еë вдруг сделалось серьëзным.       — А что о ней говорить. Поссорились недавно.       — Да ладно?! Всë бывает в первый раз?       — Скажешь тоже... Мы с Федей и раньше ссорились, просто несильно, а сейчас прям припекло у меня. Вот примерно как мы стали рядом жить, так я и начала замечать вот эти вот его... феминные повадки. То интонация эта, то со мной по магазинам одежды походить хочет, а недавно попросил научить стрелки делать! Нет, я всё понимаю, но это уже перебор...       — Так и что! Вы только из-за такой мелочи поссорились?       — Лëш... — девушка встала с кровати и открыла тумбочку, начав что-то искать в ней. — Давай закроем тему. Не знаю, зачем тебе тоналка, но держи, — она протянула ему в одной руке небольшой бежевый флакон, а в другой кружку с «АЛЕКСЕЕМ». — И пей чай уже, совсем остыл, я кому делала!       Лëша прыснул со смеху, положив тоналку в карман и отхлебнув чай, удовлетворенно отметив — теперь не такой горячий.       — От твоих рассказов можно подумать, что тебе мега-бруталы нравятся. Вон, как Тим, например!       — Ужас, сплюнь! Он бабник редкостный, никогда таких не понимала! А знаешь, что на днях вычудил? В моë дежурство в библиотеку запëрся и начал умолять поменять несколько книг из серии про влияние астрологии на магический мир на его издания! Типа, те неправильные, и Клима – как раз того самого, который тебя бесит – учитель попросил, но Клим, видите ли, не может, поэтому попросил его. Я тогда пожала плечами и поменяла учебники, а сейчас думаю – ну что за бред, а я поверила...       Лëша, собиравшийся сделать ещë один глоток чая, замер с кружкой у рта.       — Сонь, — начал насторожëнно, — а это не те случайно книги, которые я к тебе приходил брать для проекта?...       — Ой...       Сонины глаза сейчас передавали всë сожаление, отчаяние и скорбь мира одновременно.       — Соня! Я этот проект сдал вчера! Мне же пиздец теперь! Этот Климов стопроцентов самые дерьмовые издания подобрал, где псевдонаучная хрень написана! Меня же Лариса убьëт за такое!       — Прости-и... Я правда не знала...       Лëша был вне себя от злости, но понимал, что срываться на Соньку будет неправильно. Он подскочил с кровати, пролив немного чая на простынь, по которой тут же расплылось тëмно-коричневое пятнышко, и, извинившись направился к выходу из комнаты.