Не твоë дело, Лëха (архив, не бечено)

      Всё, что сейчас хотелось Лёше, кроме как покрыть кого-то (точнее, кое-кого) трёхэтажным матом, — это побыть одному. Поэтому он направился в единственное приходящее на ум место во всём институте, где наверняка не было людей — в служебное помещение. То самое, в которое его повела во второй день знающая каждый закоулок этого учреждения Сонька. И всё было отлично, но только вот сучка-удача сегодня явно была не на его стороне. Когда до заветной двери оставались считанные метры, Лёша увидел спину самого худшего человека из тех, что мог встретиться у него на пути.       Лазаренко перешёл почти на бег и, схватившись за рукав, втащил ничего не предвещавшего Макса в небольшую наполненную всяким инвентарём комнату со знакомой и ставшей уже ироничной надписью «Посторонним не входить!». Дверь за ними закрылась, погружая парней во мрак, но не полностью — свет проникал сквозь щели и отверстие для держащейся на честном слове защёлки.       Лёша взял одногруппника за грудки и приложил к стене, глаза на секунду застелила злость.       — Ты недоразвитый?! — первая их фраза с той самой ночи. Если, конечно, не считать разговорами периодические переглядки на занятиях и вне.       Глаза немного привыкли к темноте, и Лёша смог заметить чужую ухмылку. Кажется, Максим быстро сообразил, что к чему.       — Что такое, Лёх? Что-то случилось? — он чуть наклонил голову к плечу, состроив самую невинной морду, на которую только способно это чудовище.       — Ты зачем книги подменил, конченный, меня же теперь убьют за этот проект!       — Тш-ш, спокойствие. Для такого человека, как ты, ты действуешь слишком уж, э-э-э, иррационально, — Макс проговорил последнее слово почти по буквам и достал из кармана пачку сигарет. — Давай покурим, обсудим всё. Только вот я зажигалку забыл, прикинь? И ведь не в первый раз уже, дырявая голова! Ну ничё, ты ж у нас пироман – ручкой махнёшь, вот эту хуёвину свою сделаешь и подожжёшь сигаретку!       Парень, кажется, искренне наслаждался сложившейся ситуацией, что никак не способствовало успокоению Лёши. Он приблизился почти вплотную к его лицу и со злостью прошипел:       — Ты чего добиваешься, Климов?       — Ничего. Два-один в мою пользу.       Лёша непонимающе свёл брови, но обдумать эту мысль не успел, потому что увидел чужой взгляд, опустившийся на его губы. Кажется, он перестал дышать.       — Я не пидор... — голос прозвучал не совсем так, как ему хотелось бы, а глаза хаотично забегали по лицу напротив.       — Это я не пидор...       Язык инстинктивно облизнул губы, в которые через секунду с размаху впечатались другие.       Рот предательски приоткрылся сразу, пропуская чужака, помня, на какие вещи он способен и как от них приятно. Он прошёлся языком по ряду зубов, втянул верхнюю губу, зализывая. Лёшины руки невольно разжались, опускаясь на его ключицы и подкачанные плечи. Разница в росте у них сантиметров шесть от силы, но, конечно, Лёше приходилось целоваться снизу вверх, приподнимаясь на носочках; он в желании то ли отомстить за это, то ли уже наконец избавиться от непривычной роли принимающего прикусил губу Макса, оттягивая. В ответ тот рыкнул и крепко обхватил худое тело, начавшее терять равновесие под его напором.       Лёша задыхался. Воздуха давно перестало хватать, но он не мог, не хотел останавливаться. Но, когда движение его рта сошло почти на нет из-за кружащейся головы и стеснения в районе груди, от него отстранились сами, всматриваясь в глаза. Парень мгновенно вдохнул, позволяя воздуху почти болезненно проникнуть в сжавшиеся лёгкие.       — Свяжи мне руки.       Эта фраза вырвалась полушёпотом сразу же, как он смог восстановить дыхание и вцепиться в ремень на чужих штанах. Сейчас это казалось самой естественной вещью во всём мире или как минимум в этой комнатке — с разбросанными вёдрами, бутыльками и макулатурой вокруг двух разгорячëнных студентов.       — Ты ёбнутый — послышалось напротив, но в противовес услышанному Лëша почувствовал рядом со своими руками чужие, расстëгивающие бляху.       — Сам такой, — выдал он, преисполненный надеждой, что в его голосе нельзя было расслышать подступающее предвкушение. Макс ему не отказал. Хотя как тут откажешь, когда в ткань штанов весьма однозначно упирается твоë достоинство. Это Лëша отчётливо успел заметить даже в полумраке, когда цеплялся за чужой пояс.       Этот полумрак сводил с ума. Казалось, что все ощущения обострились, отчего свист нетерпеливо вытащенного из шлëвок ремня и щелчок дверной защёлки почти оглушали. Лëша подавил в себе ужасное желание удовлетворённо промычать, но не смог сдержать позорного шумного выдоха, когда его развернули и впечатали грудью в стену; а через мгновенье Лëшины дрожащие руки свели сзади и обернули грубым кожзамом. Где-то сбоку, кажется, упало что-то типа швабры, но сейчас парень мог расслышать только этот блядски горячий голос, переходящий в рычание.       — Не слишком грубо? — лукаво поинтересовался Макс в самое ухо, снова опаляя дыханием и фиксируя туго затянутые запястья.       — У тебя, как я посмотрю, фетиш на ухо всякую херню говорить, — выдавил из себя Лëша, через ткань чувствуя сведëнными руками чужой ещë больше вставший член.       — Тебе то это, конечно, не нравится.       Лëша хотел было как-то умно нахамить, отстоять свою шаткую позицию в нынешнем-то положении, но все его желания тут же вылетели из головы, заменившись на другие, когда Клим сквозь ткань обхватил его изнывающий по ласке член. Лазаренко издал жалобный скулëж, борясь с желанием либо податься вперëд – к настойчивым рукам, увеличивая трение, либо прижаться своей ходящей ходуном грудной клеткой к его.       Макс носом провëл линию от загривка до сведëнных напряжением плеч и довольно промычал.       — Засос, так ещë и замазанный, правда плохо... Кто ж это тебя так?       — Закро... о-о-о... — Лëшины возмущения прервали быстро, впиваясь в его покрытую мурашками кожу и перемещая руки на талию.       — А у тебя, как я посмотрю, тоже фетиш есть... — сказал Максим между беспорядочным оставлением и зализыванием своих же следов, как животное, которое после голодовки добралось до своей жертвы, действуя то резко, с энтузиазмом, то медленно, сполна наслаждаясь реакцией. Дико. Совершенно дико. И сексуально — пиздец.       — Пожалуйста.       Лëша сходил с ума от возбуждения и сам не до конца понимал, о чëм именно просит, но Климов понял его сразу.       — Хочешь, чтобы я к тебе опять прикоснулся, м? — снова на ухо, только теперь уже шëпот проникал сразу в сознание, оседая в подкорке мозга. Промелькнула мысль, что позже парень будет очень отчаянно на этот шëпот дрочить.       — Иди нахуй, — он почти гордился этой фразой и тем, что смог сказать еë без запинки.       — Ну, это сначала нужно заслужить.       Руки Макса с талии плавно поползли вверх, приподнимая большими пальцами футболку, а остальными перебирая по рëбрам, чем заставили снова мелко задрожать.       — А сейчас ты своими ручками снимешь с меня штаны и отсосëшь.       «Бля-я-ять...» — ахуевше пронеслось в голове. Ноги, и так становившиеся всё более ватными, подкосились, однако парень не мог упасть, потому что его держали чужие сильные руки. Он как заворожённый разогнул напряжённые пальцы, сразу же нащупав штаны и потянув их вниз; те, не стесняемые больше поясом, легко поддались. Лёша приспустил бельё и попытался поудобнее развернуть кисти, чтобы взяться за член. Дыхание спëрло сразу: непривычно было ощущать чужой орган в своих руках, но удивляло не это — он стоял почти полностью. Твëрдый, с влажной от предэякулята головкой и, самое ужасное, не вызывавший ничего, кроме уже почти болезненного возбуждения и трепета. Пытка.       — Давай, Лёш, вверх-вниз... — промурлыкал экзекутор, продолжая движение руками по его груди и как бы невзначай касаясь сосков.       Лëшу передëрнуло. Пытаясь отвлечь внимание от этой позорной реакции, он послушно начал поступательные движения рукой, но было уже поздно.       — А я был не прав – у тебя не только шея чувствительная...       — Сука, как же ты меня бесишь, Макс.       В мозгу что-то щëлкнуло.       Климов с силой вдавил его в стену, прижимаясь вплотную, и одной рукой скрутил левый сосок, прокатив другой между пальцами. На секунду Лëше показалось, что он кончит в это же мгновенье, не прикасаясь к себе. Он издал жалобный звук и прогнулся в пояснице, откидываясь затылком на чужое сильное плечо.       — Повтори, — сказано гортанно, властно, с хрипом. Как тогда – в пропитанном алкогольным запахом туалете. Только сейчас никакого алкоголя не было.       Тело прошибло током.       «Блять, насколько же у тебя сексуальный голос», — пронеслось в голове.       «Макс...» — сорвалось с губ.       — Я тебе не разрешал останавливаться. Двигай руками.       И Лëша вновь начинает дрочить ему, не осмеливаясь выдать хоть какой-то акт неподчинения. Потому что ему нравится. Нравится чувствовать спазмы в затëкших руках от неудобных движений, которые он ни за что не прекратит, пока ему не скажет Климов. Нравится это доверие и полностью переложенная на Климова ответственность в виде символически связанных рук. Нра-ви-тся.       Низко? Да о какой низости может идти речь, когда тебя настолько сильно хотят, когда втягивают носом запах твоих волос, пытаясь насытиться, когда во всю хозяйничают по твоему телу и ищут нужные точки, чтобы доставить максимум удовольствия.       — Ма-а... кс... — зовëт, переходя в стон. — Сними... Возьми... — бормочет что-то бессвязное, потому что терпеть уже невозможно. И его понимают. Опускают одну руку вниз, к оставшейся без внимания поджавшейся мошонке и влажному стволу, обхватывают его кулаком, стянув штаны вместе с трусами.       Лëша теряет рассудок, когда ему начинают усердно надрачивать и изливается в подставленную ладонь слишком быстро. Хотя это, конечно, как посмотреть... Он почти стекает вниз по стене от нахлынувших ощущений, но его крепко держат. Отдалённо парень чувствует, как Макс расстёгивает ремень на его запястьях и, одной рукой продолжая поддерживать, доводит себя другой. Он тяжело дышит всего каких-то жалких секунд пятнадцать, прежде чем сматериться и убраться из тëмного помещения. Лëша переворачивается и всë таки оседает на пол.       Безумие.

***

      Листы, исписанные красивым и не очень подчерком, робко прошуршали, когда их почти уронили на преподавательский стол. Алхимик прижал руку чуть левее середины грудной клетки, пытаясь унять ноющую боль. В последнее время она приходила слишком рано, слишком часто даже по сравнению с прошлым полугодием. А ведь ещë тест у двух групп проверять...       Со стороны двери раздались три коротких стука. Кого там опять?..       — Рабочий день окончен, я на связи в мессенджере, но лучше отложить все дела до завтрашнего дня.       Дверь приоткрылась и проëме показалась светлая макушка, стыдливо выдавшая:       — Роман Львович, это я.       Губы растянулись в лëгкой улыбке.       — Проходи, София.       Девушка отзеркалила улыбку и присела за самую близкую к преподавателю парту.       — Опять за сердце держитесь.       — Ничего не могу поделать.       — А Вы лекарство пьëте или забываете?       — Пью, София, пью. Тебе ли знать, как трудно бывает боль контролировать. Как голова?       — Болит, Роман Львович, и у Лëши побаливала... Мама волнуется.       — Да, образование не только дар, но и самое ужасное оружие против психики.       — Угу...       Роман сложил руки в замок, опëрся на них своим выточенным подбородком и посмотрел так пристально, что у Сони поджались губы. Он любил так делать, когда какой-нибудь ученик делал то, что ему не нравилось — прищуривать свои светло-зелëные проницательные глаза, пока под ними у человека не терялся весь запал.       — Тебя что-то беспокоит, София?       — Да тут одна тема... Деликатная...       Соня отвела взгляд, пытаясь решить, стоит ли обсуждать с преподавателем такого рода вещи.       — Я слушаю, — спустя секунд пятнадцать молчания вкрадчиво подтолкнул к продолжению тот.       — Вы, возможно, знаете, что я с Федей Слепаковым в отношениях, — начала девушка, теребя ногтем облупившееся покрытие парты.       — Известно. Он что-то тебе сделал?       Соня подняла голову на Романа, голос которого стал более низким, а рука слишком сильно схватилась за чей-то бланк с ответами.       — Нет-нет, ничего такого! — для пущей уверенности она выставила по бокам от себя раскрытые ладони, убрав их от стола. — Просто... Знаете, с недавних пор он стал каким-то... женственным.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, краситься захотел, от Егора этого не отлипает и так далее.       Глаза напротив по-прежнему излучали враждебность, но Соне показалось, что в них зажглось что-то ещë, как будто искорка интереса.       — Я думаю, возможно, я просто накручиваю себя и всë такое... Ну правда, мало ли с кем он дружит и чем увлекается, это же всë второстепенное...       — София, — протянул неприятным тоном, словно у него на человека были большие надежды, а тот самым ужасным образом опростоволосился. Стало стыдно и неприятно. — Я тебя не узнаю. Ты, что-ли, забыла, что в местописаниях говорится о надлежащем поведении мужчины? «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут они преданы смерти, кровь на них», — процитировал так, словно объяснял очевидные вещи простыдившемуся ребëнку, и девушка снова потупила взгляд.       — Левит, глава двадцать, стих тринадцать...       — Верно, — голос его подобрел. — Я уверен, что ты и так прекрасно знаешь Священное Писание. Так отчего же твои сомнения, София? Пока, разумеется, поспешных выводов делать не будем, но если произойдёт что-то, что заставит тебя укрепиться в своих подозрениях, ты мне скажи, хорошо?       — Да, конечно, Роман Львович.       Это было именно то, что ему хотелось услышать, и он улыбнулся. Тепло так, по-родному — так, что Соня не смогла сдержать ответной улыбки.       — Как начало учебного года далось? Легче, чем прошлое? — алхимик сменил тему, и Соня, внутренне выдохнув с облегчением, радостно еë поддержала:       — Конечно, спрашиваете ещë!