all that's said in the low light

      Никогда не стоит недооценивать всю беспощадность гостиничного звонка-будильника.       Из глубокого сна его выдёргивает телефонная трель. Тёплое тело, на котором лежит Джонни, резко разворачивается, вынуждая его плюхнуться обратно на матрас.       Тишину заполняет приглушённое бормотание в трубку:       — Мнф... ммм... да... спасибо, — и он чувствует, как Саймон с долгим, тяжёлым выдохом садится на кровати.       — Скольк ща? — тихо бубнит Джон, протирая глаза. В комнате по-прежнему царит кромешная тьма.       — Рано,— звучит в ответ хрипловатый голос. — Ложись спать.       Раздаётся ещё один утомлённый вздох, следом — шорох, с которым Саймон проводит пятернёй по волосам, после чего чужой вес исчезает с матраса.       Джонни едва различает во мраке его смутный силуэт, щурится на тусклые часы, которые сейчас показывают пять тридцать один.       Поехавший ублюдок…       Единственная причина, по которой эти совершенно безумные привычки не вызывают у Джонни вопросов, — он знает этого человека как облупленного. Потому что, вопреки расхожему мнению, Саймон Райли — ни разу не утренняя пташка.       Джон уютно зарывается обратно под одеяло, уже начиная скучать по тяжёлому, горячему телу под боком. Слушает, как Саймон принимается вяло бродить по комнате. Он знает, что с момента пробуждения тому требуется минимум час, чтобы вернуть себе нормальный человеческий облик, — отсюда и безбожно раннее время подъёма, но Джон до последнего надеялся, что хотя бы на этот раз его партнёр согласится поспать подольше.       Слышно, как Саймон шаркает в сторону ванной, где, как известно Джонни, тот проведёт не меньше пятнадцати минут, методично плеская водой в лицо. Джону уже довелось наблюдать за ним в его лондонской квартире. Джон тогда пытался понять, почему обычно просыпается в пустой постели. Это один из тех моментов, после которых не остаётся никаких иллюзий, свидетельство того, что Саймон вовсе не такой потусторонний, как его позывной — просто человек, которому нужно немного времени по утрам, чтобы прийти в себя.       Должно быть, Джону стоило бы понаблюдать за ним прямо сейчас, — когда ещё выпадет такая возможность.       Но факты таковы, что он по-прежнему чертовски измотан, глухая боль, засевшая в центре спины, не предвещает ничего хорошего, поэтому Джонни снова позволяет себе задремать, убаюканный тихим шумом воды, доносящимся из ванной, хотя всё, чего ему хочется прямо сейчас, — это прижаться лицом к теплой коже Саймона.       Спустя какое-то время он вновь шевелится и сдавленно мычит, улавливая какое-то движение и шорох поблизости: судя по всему, Саймон роется в своих вещах. Джон пытается приподняться и посмотреть, что тот делает, когда мужчина негромко фыркает:       — Не хотел тебя будить.       — Не, прядк, — бурчит Джонни, бросая взгляд на часы. Шесть двадцать восемь. Всё ещё пиздецки рано.       Саймон, похоже, натягивает кроссовки, уже одетый в спортивки и толстовку.       — Собираюсь спуститься за чаем. Хочешь чего-нибудь?       Соображай Джон получше, он бы точно поржал над тем, как нелепо оба они звучат. По утрам манчестерский акцент Саймона всегда прорезается особенно явно, более ярко и звучно, когда мужчина не пытается прилагать усилия, чтобы его подавлять. И Джонни в курсе, что его собственный говор стал только хуже с момента, как он вернулся обратно в родные края. Королевская особа и деревенщина — не парочка, а загляденье…       — Не, нормальн, — бормочет он, переворачиваясь на бок и морщась.       — Понял. — Саймон заканчивает шнуровать обувь, после чего, кажется, секунду-другую смотрит на него сверху вниз, прежде чем выйти из комнаты, не сказав больше ни слова.       Джон старательно игнорирует то, как беспокойно саднит внутри от звука захлопывающейся двери.                     Окончательно просыпается он в районе семи тридцати. Потягивается, раскинув босые ноги на мягких, роскошных простынях. Перекатившись на живот с хриплым стоном, Джонни оценивает болевые ощущения в теле: сегодня стрелка замерла где-то на уровне «бывало лучше». Не исключено, что отчасти затянувшийся дискомфорт связан со вчерашними… ночными активностями, но он ни капельки не жалеет о случившемся.       С трудом заставив себя подняться на ноги, мужчина всё же умудряется доковылять до ванной, ни разу не навернувшись и наконец-то получая возможность ополоснуться после вышеупомянутых активностей. И, господи, — никогда ещё он не был так рад гостиничным удобствам.       Почистив зубы бесплатной зубной щеткой, он возвращается в кровать, натягивает свитер, но продолжает просто валяться, не желая встречать предстоящий день, что включает в себя: встречу с Каро в восемь, медицинскую консультацию в восемь тридцать, предположительную встречу с Саймоном перед его отъездом, а затем...       Он не хочет думать об этих сплошных многоточиях.       Джонни всё ещё размышляет о своём последнем психологическом срыве, когда слышит тихий щелчок открывающейся двери.       — Ои, — окликает Саймон, входя в комнату и бесцеремонно швыряя что-то в его сторону, — подъём.       На грудь плюхается упаковка с маффином.       — Что это? Не стоило, — фыркает Джонни, с подозрением косясь на кекс.       — Не моя вина, что нашему Джонни нравится завтрак в постель. — Саймон бросает на стул пакет, снимает куртку и маску, после чего подходит ближе, нависая над ним. — Это тоже тебе, — сообщает он, метнув в Джонни ещё одним предметом, на проверку оказавшимся упаковкой с так нужным сейчас обезболивающим.       — О, ты определённо знаешь, как обращаться с мужчинами, Райли. — Джонни открывает упаковку и закидывает в рот сразу две таблетки, глотая насухую.       — Кажется, прошлой ночью именно так ты и думал. — Боже, с этой его прямотой подобное заявление едва ли смахивает на флирт, но от этих слов Джона всё равно окатывает волной жара с головы до ног. Тот факт, что он по-прежнему в одних боксерах, как-то внезапно привлекает внимание обоих.       Прокашлявшись, Джонни рвёт зубами упаковку маффина, втихаря надеясь, что со стороны действие будет смотреться секси. Увы, «секси» не задаётся. Саймон тихо посмеивается, наблюдая, как он выплёвывает изо рта кусок пластика.       Джонни не может не заметить — сегодня тот выглядит значительно лучше. Лицо отдохнувшее и посвежевшее, глаза больше не опухшие, особенно сейчас, когда мужчина окончательно проснулся. Флирт тоже неплох, если это можно так назвать. У них практически никогда не было возможности наблюдать друг друга по утрам, сменявшим ночи вроде этой. Такова уж специфика интрижек в зонах активных боевых действий.       — Значит, увидимся позже? — спрашивает он, медленно откусывая от маффина и исподтишка поглядывая на Саймона, как самый настоящий вуайерист, каковым и является. Тот начал снимать с себя одежду: несомненно, чтобы переодеться для предстоящей встречи в Кентигерне, но Джонни не может отделаться от ощущения, что всё это — затеянный ради него стриптиз. Во рту мгновенно пересыхает. С тем же успехом кекс мог быть слеплен хоть из чёртового песка.       — Думаю, да. В аэропорт мне не раньше двух дня.       Господи, у них осталось всего около шести часов…       — Тогда, может, просто встретимся здесь же, а? — предлагает Джонни и так и застывает с приоткрытым ртом: прикипает взглядом к тому, как Саймон стягивает спортивки. Боже, эти ноги просто что-то с чем-то…       — Ои! — его окликают, и Джон возмущённо крякает, когда что-то вновь прилетает ему прямо в лицо. — У администратора на стойке есть второй, — поясняет Саймон, пока мужчина изучает ключ-карту, которая только что чуть не выбила ему глаз.       — Точно. Скорее всего, мой приём закончится раньше твоего, так что потусуюсь в номере, пока ты не вернёшься.       — Почему у меня такое чувство, что это просто предлог, чтобы оккупировать мою ванну, Джонни?       — Ага, только это ж не твоя ванна, не так л?.. — Джонни запинается на полуслове: нить разговора мгновенно теряется, стоит мужчине начать застёгивать элегантную чёрную рубашку, пуговицу за пуговицей, с каждым движением пальцев всё больше скрывая за тканью алебастровую кожу. — Матерь божья, чувак, ты для чего так модно вырядился? — с недоверием спрашивает он. Нечасто выпадает возможность увидеть Саймона облачённым во что-то, что не является частью стандартной снаряги. Не то чтобы Джону не приходила в голову пара-тройка вариантов...       — Не понимаю, о чём ты, — фыркает Саймон.       — Вот он я, в одних трусах, а ты тут прихорашиваешься для кучки толстосумов из Министерства обороны?       Саймон в ответ лишь вскидывает бровь, поправляя манжеты рубашки, после чего медленно надевает пиджак: вещь садится как влитая, идеально обрамляя его впечатляющую мрачную фигуру. Скользит взглядом по Джону, по-прежнему растянувшемуся на кровати, и с усмешкой бросает:       — Будь ты истинным шотландцем, Джонни, ты бы сбросил трусики.       Джон в ответ на это только и может, что закашляться, едва не подавившись от смеха чёртовым кексом.       Впрочем, в себя он приходит достаточно быстро, чтобы успеть насладиться открывающимся видом, и указывает на Саймона, вращая пальцем:       — Ну же, давай, покрутись.       — Отвали.       Джонни хмыкает, наклоняет голову, оценивающе разглядывая тёмные зауженные брюки, и невольно облизывает губы.       — Мистер Райли, осмелюсь предположить, что вы вернётесь с достойной финансовой поддержкой.       — Хорош заливать. — Саймон резко отворачивает голову в попытке скрыть явный румянец. Какая жалость, что маска наверняка спрячет его, но прямо сейчас Джонни смакует этот вид; возможно, даже слишком сильно, учитывая жар, разливающийся внизу живота. — К тому же, — добавляет Саймон, — это ты у нас красавчик, а не я.       Джонни сдавленно хрипит, застигнутый врасплох неожиданно эффективным флиртом. Господь всемогущий, он никогда так себя не ведёт...       Перед его лицом щёлкают пальцами, разрушая момент — привычный привлекающий внимание жест от Саймона, на случай, если Джонни начинает терять фокус внимания. Что, в общем-то, не редкость.       Джонни лишь беспомощно хлопает глазами, глядя снизу вверх на то, как Саймон возвышается над ним, на безупречный, идеально выглаженный костюм и на то, как чужая нога прижимается к его собственной — всё это, вместе взятое, творит чудеса, распаляя воображение, подкидывая всё новые и новые соблазнительные фантазии…       — Ои, мудила. — А вот над словарным запасом не мешало бы поработать… — У тебя через десять минут встреча с сестрой, помнишь?       Джонни трясёт головой, уныло бормочет: «Точно», — и протягивает руку, позволяя Саймону помочь ему подняться.       И когда тот тянет его на себя, вполне естественно, что Джон инстинктивно пытается удержать равновесие: обхватывает рукой крепкую талию, ту самую, которая в этом пиджаке выглядит такой блядски узкой…       Будет ли слишком смело с его стороны податься чуть ближе и…       Поразительно, но именно Саймон целует его первым. Но что поражает ещё сильнее — так это то, сколько нежности в этом поцелуе. Касание губ лёгкое, едва уловимое. Саймон поднимает руку, мягко проводит большим пальцем по его нижней губе. Негромко напоминает:       — Надень штаны, красавчик.       Удивительно, как после подобного Джонни умудряется устоять на своих двоих.       Господи Иисусе… да что на него нашло сегодня?       Саймон помогает ему натянуть джинсы, тактично не комментируя полутвёрдую выпуклость в чужих боксерах. Но Джонни отмечает, что рука, скользнувшая по его заду, задержалась там дольше необходимого.       Почему они просто не могут провести все оставшиеся шесть часов здесь, в этом номере? О, Джонни мог бы подкинуть несколько весьма выгодных предложений, чтобы заполнить квоту этого человека…       — Я пошёл, — бурчит Саймон, возвращая чёрную маску на место и тем самым частично теряя свой шарм. Впрочем, выглядит он по-прежнему как чёртово совершенство.       — Хорошо, — отзывается Джонни, чувствуя себя на грани сердечного приступа от того, настолько всё нетипично для них в это утро. — Тогда до встречи.       Саймон не прощается.       Вот это уже больше похоже на правду.                     С Каро он в итоге встречается в лобби отеля в пять минут девятого, потратив порядочно времени на то, чтобы понежиться в удобной кровати и утихомирить явный стояк. Однако не думать об этих длинных ногах — задачка не из лёгких, и, должно быть, во всём его виде прослеживаются какие-то отголоски вожделения, потому что Кэролайн приветствует его с особенно нахальной ухмылкой и лукавым вопросом:       — Ну что, мальчики, повеселились?       — Ни слова, — напоминает он сестре, и они направляются на улицу, ловить такси.       Поездка до медицинского центра отрезвляет, помогает вернуться в суровую реальность. Джон откидывается на сиденье, пережидая затяжной спазм в спине, жалея, что не может просто поставить всё это дерьмо на быструю перемотку вместо того, чтобы тратить ближайший час или около того на обсуждение своей травмы.       Каро усугубляет ситуацию, извлекая что-то из своей сумочки.       — Мама просила напомнить тебе принять их, хорошо?       Джонни кривится, но таблетку проглатывает. Сестра подчёркнуто не спрашивает о том, что это за препараты, хоть Джон и догадывается, что та наверняка прочла надпись на этикетке: антидепрессанты, которые он пообещал маме снова начать принимать.       Потому что, несмотря на потрясающую ночь, Джонни прекрасно осознаёт, что его психическое здоровье сейчас оставляет желать лучшего.       Прибыв в спинальное отделение Университетской больницы королевы Елизаветы, Джонни приходит к выводу: даже если бы поездка заняла шесть часов, этого времени всё равно не хватило бы, чтобы смириться с мыслью, каким же ёбанным неудачником он себя чувствует. В действительности же маршрут занял от силы минут десять, поэтому готовность его — где-то на уровне 0,05%.       Вскоре по прибытии их встречает медицинский персонал, и Джонни с сестрой сопровождают в отдельную комнату для начала консультации.       Джонни нервно сидит в смотровом кресле. Нога снова подпрыгивает на месте, отбивая по полу рваный ритм, пока Каро тщетно пытается успокоить брата.       — Итак, мистер… МакТавиш. — Хирург, доктор Джулиан Лэмб, бегло изучает только что заполненные им медицинские бланки и, скрестив на груди руки, переходит сразу к делу. — Один из парней Дилана, да? Как проходит терапия?       — Нормально, сэр, — бормочет Джонни, переживая приступ неловкости, пока мужчина с чрезмерно пристальным вниманием просматривает содержимое очередной карточки.       — Что ж, должен сказать, внушительное у тебя досье, сынок. — Джону решительно не нравится то, как всё произошедшее можно свести к одному этому предложению. Так, будто слов и диагноза в бумажке достаточно, чтобы объяснить все те мучения, которые ему приходится терпеть изо дня в день. — Бывший военный, верно?       Джон молча кивает. Краем глаза видит, как сидящая рядом с ним Каро коротко улыбается в знак поддержки. Помогает мало.       — Сейчас мы направим тебя на МРТ, — говорит Лэмб. — Но сначала я хотел бы немного узнать о твоём самочувствии, хорошо?       Ещё один унылый кивок.       Врач начинает зачитывать список, и Джон послушно кивает на каждый пункт: мышечные спазмы — есть, ограниченная подвижность — есть, онемение, бессонница, общие болевые ощущения — есть, есть и ещё раз есть. А следом за своим любимым уточнением о контроле мочевого пузыря и кишечника Джон получает вопрос даже лучше:       — Какие-нибудь проблемы с сексуальной функцией?       Он кашляет в попытке скрыть румянец, пока сестра стреляет озорным взглядом в его сторону.       — Никаких проблем.       Следующий оказывается куда менее забавным.       — Испытываешь ли ты эмоциональный стресс, парень? Тревогу или депрессию, связанную с инвалидностью?       Джонни настороженно пожимает плечами, но затем всё же решается на кивок. И от того, как Каро смотрит на него на этот раз, становится хуже, чем от её поддразниваний. Девушка берёт его за руку, мягко сжимая широкую ладонь в своей.       Доктор Лэмб заканчивает что-то записывать и поворачивается к Джонни с мрачным выражением лица.       — Итак, МакТавиш, Дилан упоминал, что ты испытываешь сильные боли. Можешь рассказать, на что оно похоже?       О, ну разумеется, угрюмо думает он, моя любимая тема для разговора.       — В основном, проблемы со спиной, — ворчит Джон. — Правая нога тоже барахлит.       — На сколько бы ты оценил дискомфорт по интенсивности?       — Не знаю… иногда он довольно сильный. В основном в центре спины. Резкая боль, когда стою, ну, знаете? Хотя, на самом деле, штука приходяще-уходящая.       — И как часто она… больше приходящая, чем уходящая?       — Это… — Господи, лучше бы ему быть честным. — Практически всё время, сэр. В разной степени.       Он чувствует, как при этих словах Каро напрягается, как хмурит брови.       — И это продолжается с момента операции? — Лэмб продолжает расспросы, подходит ближе, становясь рядом и проводя беглый осмотр его позвоночника поверх рубашки. — У тебя было... сколько, две? За последние пять месяцев?       — Так точно. Хотя первая была чутка... халтурной.       — Да, это я вижу, — говорит доктор, указывая на медкарту. — Открытая операция на позвоночнике, которую потом пришлось корректировать сращиванием. — Мужчина смотрит на записи в его медицинской истории и недовольно морщится, явно не выглядя впечатлённым. — Где её проводили?       — Полевой госпиталь под Луганском.       — Понятно, — Лэмб сочувственно поднимает брови.       Джонни не знает, как так получается, — ловит себя на том, что продолжает объяснять:       — В таких местах обычно главная цель — не дать сдохнуть. Медики сделали всё, что могли. Насколько я слышал, у меня тогда не спина была, а месиво.       — Не сомневаюсь, — отзывается Лэмб. — Но меня больше беспокоят последствия второй операции. Что там случилось?       Джонни задумчиво щурится, не уверенный, хочет ли этот человек больше знать о предыстории его травмы, поэтому рассказывает только самое основное.       — Когда я стал достаточно стабилен для транспортировки по воздуху, меня доставили в Лондон. Правда, какое-то время я был в коме. — Лэмб бросает на него ещё один острый взгляд, полный сочувствия, пока Джонни продолжает: — А когда пришёл в себя, были некоторые… проблемы с рефлексами. Врачи тогда подозревали параплегию, потому что я… первые несколько дней не мог двигать ногами.       Рука сестры крепче стискивает его пальцы.       Джонни мало что помнит из тех дней. Тогда рядом с ним были родители; Кэролайн же всё ещё оставалась дома, заботилась о новорождённом сыне. Господи, а ведь Фрэнки почти столько же, сколько и его переломанному позвоночнику, внезапно понимает он: малыш появился на свет всего за месяц до несчастного случая. Думать о случившемся в контесте течения чьей-то жизни… странно.       — Подвижность вернулась только после спондилодеза, — заканчивает Джон, добавляя: — Хотя были предположения, что отчасти паралич имел... психологический характер.       Из того, что сохранилось в памяти, пусть и смутно — это как с ним сидела медсестра, объясняя, что сильный стресс и травма могут обманывать разум и нарушать двигательные функции. Честно говоря, Джон до сих пор не уверен, было ли всё на самом деле или нет.       — Хмм. Что ж, не сомневаюсь, что специалисты из Лондона вполне неплохо справились с устранением последствий предыдущей операции, — произносит Лэмб, — но с момента вмешательства прошло уже четыре месяца, МакТавиш, и, судя по твоим рассказам о сохраняющихся симптомах, похоже, мы имеем дело с синдромом неудачной операции на позвоночнике.       Каро снова напрягается. Джон хмурится, смотрит на Лэмба.       — И… что это значит?       — Как правило, травмы спинного мозга достаточно сложны сами по себе, и процесс восстановления может различаться от случая к случаю. Но после операции такая интенсивная боль, как в твоём случае, может свидетельствовать о том, что проведённая коррекция была неудачной.       — Значит... что-то не так? — спрашивает он.       — Нужно посмотреть результаты МРТ, чтобы получить более полную картину ситуации, но, думаю, тебе важно знать, что боль, которую ты описал, не является нормальной реакцией.       — Знаю, что мой… случай не из лёгких, — Джон слегка покачивает головой. — Лондонские врачи говорили, что мне вряд ли когда-нибудь станет сильно лучше.       — Да, но я считаю, что значительная часть того, с чем ты сейчас борешься, связана с неправильным послеоперационным уходом и возможным рецидивом грыжи. — В ответ на Джонов напряжённый взгляд Лэмб добавляет: — Большинство хирургов не стремятся приукрашивать ситуацию, но ты должен знать, что СНОП встречается примерно у сорока процентов пациентов, перенёсших открытую операцию на позвоночнике.       Джон не уверен, должно ли это обнадёживать или наоборот.       Доктор пускается в дальнейшие объяснения, и Джонни понимает... почти всё. Много разговоров о рубцовой ткани: есть подозрение, что отсутствие должной физической реабилитации сразу после операции привело к чрезмерному формированию внутренних рубцов, но не факт, что в этом можно винить самого Джонни — пневмония развилась сразу после того, как врачи устранили проблему в лёгком, в результате чего он выбыл из строя больше, чем на две недели.       Лэмб лишь сочувственно качает головой, соглашаясь:       — Чёрт возьми, нелегко тебе пришлось, сынок.       После чего доктор начинает проводить ряд физических тестов, проверяя его рефлексы и состояние ноги под бандажом. Джонни стягивает свитер, чтобы тот мог осмотреть хирургический шрам на его спине, проверить осанку, а следом и дыхание с помощью стетоскопа.       — Ты используешь подмышечные костыли или локтевые? — спрашивает Лэмб, хмурясь.       — Чутка и тех, и других, — признаётся Джонни, хотя на самом деле прибегает только к последним. — Равновесие у меня по большей части весьма хуё… довольно шаткое.       Врач посмеивается, убирая стетоскоп, и указывает Джону на грудь.       — Я бы рекомендовал остановиться на локтевых. Они в целом удобнее. Похоже, у тебя довольно много синяков, которые могли появиться из-за неправильного обращения с подмышечными костылями.       И когда Джонни опускает взгляд, то на мгновение едва не впадает в панику: на коже левой грудной мышцы красуется пёстрая россыпь фиолетовых пятен.       Святые угодники… Он знал, что Саймон оторвался на нём прошлой ночью, и всё же… Упс.       По крайней мере, Лэмб, походу, не замечает, что костыли едва ли могут оставлять следы от укусов…       Джонни чувствует, как слегка краснеет, прежде чем пробормотать в ответ:       — Ага, в следующий раз постараюсь быть аккуратней.       По той ухмылке, что расплывается на лице сестры, он понимает: её, в отличие от ничего не подозревающего хирурга, провести не удалось.                     Доктор Лэмб приводит его в комнату для магнитно-резонансной томографии. Джонни ложится на спину, и аппарат оживает, наполняя воздух жужжащим гулом.       — Сканирование может занять около двадцати-тридцати минут, мистер МакТавиш, — говорит одна из медсестер, обращаясь с ним так, словно он не проходил через эту процедуру уже с десяток раз. — Просто сделаем качественный снимок вашего позвоночника, хорошо?       Ему выдают наушники для защиты от шума, но Джон обнаруживает, что от этого приглушённого гудения почему-то становится лишь хуже. Сознание словно плывёт, на инстинктах принимаясь воскрешать из памяти образы боевых операций.       Неудивительно, что он погружается в некое подобие флэшбека, хоть и не совсем уверен, многое ли из увиденного происходило на самом деле…       Капитан Прайс что-то кричит, нависнув прямо над телом Джонни. Он где-то посеял панаму, и без неё выглядит очень… странно.       Ещё крики. Шум лопастей ротора.       — Спокойно, Джон, спокойно. Мы почти на месте. — Прайс, называющий его «Джоном», кажется ещё более странным.       Он разом понимает, что что-то не так. Очень сильно не так.       — Придержите его… нужно стабилизировать состояние, пока ему не окажут медпомощь.       На груди твёрдо покоится чья-то ладонь, не то чтобы мешающая двигаться, скорее... удерживающая его на месте. Тёмно-коричневые пальцы; должно быть, Газ.       — Нужен плевральный дренаж, — снова голос Прайса, более жёсткий. — Лёгкое пробито.       Позади него кто-то кричит, он не может…       Он не слышит. В ушах — трескучий скрежет, заполоняющий все чувства. И только Джон собирается было озвучить своё беспокойство, как…       — Не надо! Соуп, просто — просто не шевелись.       Давление на грудь усиливается, будто Прайс вдруг решает навалиться на него всем своим весом. Джонни не может видеть всё как следует, чтобы подтвердить это или опровергнуть, но по горлу пробегает дрожь, словно крик, который не может вырваться наружу, следом — слышится ещё один вопль, на этот раз громче.       — Блядь… Какое РВП? Ему срочно нужно лечение!       — Мы работаем над этим!       Снова крики.       Прежний скрежет становится резче, отдаваясь дрожью в груди Джона.       — Блядский… Блядь…       — Нет… Просто… проверь дыхательные пути. Сука, у него кровотечение не останавливается… походу, нужна ещё одна трубка…       Землю под ним, кажется, трясёт и раскачивает; ощущение крена, от которого мир вокруг ведёт чёртовым колесом.       — Осторожно, блядь, следи за его головой!       Джон чувствует, как что-то касается его лица, затем мягко давит на макушку черепа.       — Давай, Джонни Мак, просто дыши. — Это определённо Газ. Больше никто так его не зовёт. Газ прижимается лбом ко лбу Джонни, произносит на удивление ровным голосом. — Ты должен оставаться с нами, приятель.       Отчего-то от этих слов ему хочется плакать.       — Следите за линией — у него давление падает.       — Конечно, блядь, падает! У него ёбаный шок!       Отстранённо Джонни начинает осознавать, что кричит не только его капитан. Другой, более громкий голос, кажется, не регистрируется его сознанием. Словно постоянное громоподобное присутствие, отзывающееся в его грудной клетке с каждым толчком, с каждым хрипом в глотке, с каждым поворотом лопастей ротора.       Он не может до него дотянуться.       Последнее, что успевает уловить ускользающее сознание, — это ещё один уверенный ответ Газа, брошенный через плечо:       — С ним всё будет в порядке, Гоуст. С ним всё будет хорошо…                     После сканирования доктор Лэмб проходится по результатам, поясняя возможные на текущий момент варианты хирургического вмешательства: что-то о большом количестве неправильно сформировавшейся костной ткани, вызвавшей грыжу, и об искомой рубцовой ткани, сдавливающей нервные окончания.       Доктор предлагает ламинэктомию как шанс исправить — с определённой долей вероятности — последствия предыдущей операции. Джонни кивает, даже когда ему разъясняют риски: повреждение нервной ткани и возможность необратимого паралича в случае неудачного исхода.       — В остальном вы в отличной физической форме, МакТавиш, и к тому же молоды. И хотя я бы не решался подставлять кого-то под нож так часто, как это сделали в вашем случае, нет причин продолжать страдать, если есть способы снять боль.       Джонни соглашается на операцию практически сразу. Он даже врёт о том, что не курит — знает, что это повлияет на выбор его кандидатуры; впрочем, не факт, что об этом не узнают из анализов крови. Но ему просто... Ему это нужно.       Они едут в такси, и Джонни слушает вполуха, как Каро напоминает ему об осложнениях.       — Ты помнишь, что он сказал: иногда операция может вообще не улучшить ситуацию, или, что ещё хуже, только сильнее навредить.       — Знаю, — соглашается Джонни, качая головой. — Но это уже хоть что-то, верно?       — Просто хочу, чтобы ты хорошенько все обдумал, малыш.       — Так и сделаю. — Впрочем, он абсолютно уверен, что уже принял решение.       Кэролайн подбрасывает его до отеля, а сама отправляется на встречу с другом, провести оставшиеся часы их пребывания в Глазго. Джонни возвращается в номер. Стоит только переступить порог, как он тут же плашмя валится на кровать.       Наверное, ему всё-таки стоило бы воспользоваться шансом и оккупировать джакузи, но сил — как, впрочем, и желания, — шевелиться нет от слова совсем. Спать тоже не хочется, и Джон так и остаётся лежать на роскошном матрасе, всё ещё в пальто и ботинках, стараясь не зацикливаться на том то ли бреде, то ли воспоминании, всплывышем в мозгу ранее.       Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз говорил с Газом; с Прайсом — и того больше. Но что-то мешает ему решиться выйти на связь; это чувство «брошенного позади». Всё, что Джону остаётся — представлять, будто всем тем, с кем он когда-то был знаком, будет лучше без него…       Он знает, что это глупо. Знает, что именно поэтому ему так нужны эти лекарства. И ещё больше — из-за тех страшных, мрачных мыслей, то и дело возникающих в сознании. Например, что было бы, истеки он кровью тогда, в вертушке. Ему нравится думать, что Саймон мог бы надеть тот элегантный, идеально сидящий чёрный пиджак на его похороны…       Завязывай, МакТавиш, предупреждает он себя, но уже слишком поздно.       Разум несёт по наклонной, захлёстывая ворохом сомнений, и это лишь вопрос времени, когда же он начнёт погружаться в нахер никому не нужный анализ в попытке объяснить самому себе, какого чёрта он вообще забыл здесь. Не просто «здесь» в плане жизни в целом, но здесь: в гостиничном номере Саймона, мать его, Райли, спустя пять месяцев после отставки, по-прежнему паразитируя на его чувстве жалости.       Эту историю они уже проходили. Уже кружили вокруг друг друга, будто в танце, разве что сейчас Джонни только и остаётся, что цепляться за эти длинные ноги, из раза в раз топчась по чужим ботинкам, лишь бы продолжать держать ритм.       Боже…       Что хорошего вообще может из этого выйти? В конечном счёте всё, что они делают — обманывают самих себя.       Деструктивные мысли Джона приводят его к выводу, что лучшим решением будет просто уйти. Прямо сейчас. Прежде чем Саймон успеет вернуться и осознать, в какую кучу дерьма он вляпался.       И Джон с головой ухает в размышления о том, какой из вариантов бегства мог бы ранить Саймона больнее всего. Что, если он просто встанет и уйдёт, не оставив ни записки, ни каких-либо следов своего пребывания здесь? Или позвонит, бросив в трубку что-то вроде: «можешь не утруждать себя, я уже еду домой»? Что, если он проторчит тут весь день в ожидании, в то время как у другого возникнет та же идея? Если в итоге оба окажутся слишком трусливыми, чтобы взглянуть правде в глаза и принять то, что случится в конце этого дня?...       Дверь с тихим щелчком открывается прежде, чем он успевает оправдать кого-либо из них.       — Думал, к моменту моего возвращения ты уже скукожишься в джакузи, как блядский чернослив, — замечает Саймон, заходя в комнату и кидая взгляд на сидящего на кровати Джона.       Тот никак не реагирует, молча выдыхает, наблюдая, как мужчина бросает на стол дипломат и скидывает ботинки.       — Что, никакого лавандового скраба? Неужто не хочешь, чтобы твою кожу отбеливали всяким понапиханным туда дерьмом? — О, тот, кто каждое утро по пятнадцать минут торчит перед раковиной в ванной, наверняка знает в этом толк.       Джонни фыркает. Осознание того, что Саймон сегодня, по неясным причинам, в очень хорошем настроении, отчего-то отдаётся внутри странной, совершенно особой болью.       — Просто устал, — бормочет Джон, вяло шевеля раскинутыми на матрасе ногами. Ботинки он так и не снял.       Саймон стягивает маску с лица, и, отхлебнув из бутылки с водой, принимается рыться в портфеле.       — Как всё прошло? — спрашивает он и, поймав унылый взгляд Джонни, добавляет: — У врача.       — А, точно. — Каким-то образом вся эта история успела напрочь вылететь у него из головы. — Походу, мне светит операция. Снова.       Саймон делает ещё глоток и хмуро смотрит на него сверху вниз.       — Дерьмо. Сколько ещё они собираются тебя вскрывать?       Понятное дело, что вопрос скорее риторический, но Джонни всё равно мрачно тянет:       — Не знаю, наверное, пока это не перестанет их возбуждать?       Саймон фыркает:       — Это не смешно. — Нет, не смешно. Но Джонни МакТавиш прожил достаточно долго, балансируя на самом острие ножа, чтобы перестать различать грань. — Так скоро после предыдущей… Звучит немного рискованно. Уверен, что это хорошая идея?       — Я правда не хочу сейчас это обсуждать, — бормочет Джонни, прикрыв глаза ладонью.       — Ладно. — Саймон отступает, почувствовав жёсткость в чужом тоне.       Джонни собирается с силами, выжимая из себя вялое: «Как у тебя прошло?», по-прежнему пытаясь унять внутренний раздрай. Безуспешно. Может, стоило принять двойную дозу тех колёс?…       — Об этом, значит, поговорить хочешь? — сухо замечает Саймон. Смотрит пристально, читая его как открытую книгу. Но Джон всё равно удивлён, когда тот продолжает: — Неплохо, вообще-то. Удалось произвести впечатление на пару шишек из отдела оборонного оборудования и поддержки. Может, скоро получим несколько новых игрушек.       — Что, даже не пришлось никому угрожать физической расправой?       — Только тебе, — тянет в ответ Саймон, подталкивая ступню Джонни своей. — Ботинки с ёбаной кровати, МакТавиш.       — Это даже не твоя комната, — сварливо бурчит Джон, принимая сидячее положение, о чём тут же жалеет: движение моментально отзывается болью в позвоночнике. — Ай, сссука…        — Ты как? — спрашивает Саймон, но опять же — Джонни, чёрт возьми, не хочет говорить об этом.       — Так на какие, говоришь, игрушки мы можем рассчитывать? — Джонни игнорирует вопрос, возвращаясь к предыдущей теме, но тут же морщится от собственной оплошности: он больше не часть этого «мы»…       Саймон бросает что-то ему на колени, с лукавой усмешкой вскидывая брови:       — Новый LMG-M. Только что получил его спецификации и, должен сказать, выглядит он чертовски неплохо.       Джонни бегло сканирует взглядом подкинутую брошюру, чувствуя, как рот фигурально — и буквально — наполняется слюной.       — Охуеть, я думал, они всё ещё на стадии разработки. Да это даже жёстче, чем у SOCOM прошлой весной. Что по арсеналу?       — Пятнадцать, — хмыкает Саймон, и Джонни чувствует, что вот-вот начнёт капать слюной на пол.       — Чёрт, они уменьшили размеры в сравнении с прототипом. Спорим, эта крошка знает, как обращаться с .338NM?       — Как закладывать пятидесятку, только без лишнего шума.       — Хорошая девочка, — мурлычет Джонни, внезапно понимая, что это — самое сексуальное из всего, что кто-либо из них выдавал за минувшие два дня. А ведь они даже один раз потрахались.       В глаза бросается и то, что Саймон по-прежнему в своём роскошно сидящем, элегантном костюме. Джон смотрит, как тот наклоняется ближе, рассматривая схему оружия, и как натягиваются прорези узкой рубашки с чёрными, глянцевыми пуговицами.       Господь всемогущий…       Джонни прочищает горло.       — Уверен, вы с ней неплохо позабавитесь, — произносит он, и в его голосе проскальзывает нотка тоски.       — Мн. — Саймон хмыкает и снова принимается перебирать документы.       Мгновение он медлит, словно обдумывает что-то. Из сумки доносится слабое бряцанье металла. Джонни молча наблюдает, как мужчина возится с бумажками, прежде чем вновь приблизиться.       — Знаешь, у них в центре оборонных исследований весьма неплохая программа в области взрывотехники. Подумал, что тебе может быть интересно.       И с этими словами он раскрывает ещё одну брошюру, протягивая её Джону. Даже не швыряя тому в лицо. Плохой знак.       — Пытаешься завербовать меня, Райли? — Джонни пробует отшутиться, но стоит ему пробежаться глазами по буклету, как тело окатывает дрожью ледяного ужаса от понимания: Саймон не просто в хорошем настроении. Он воодушевлён. Быстро пролистав брошюру, Джон понимает, что речь в ней идёт о карьере в области оружейной аналитики, и от этого намёка желудок неприятно сводит.       — Просто... есть над чем подумать, — бормочет Саймон и опирается о стол, наблюдая за чужой реакцией.       — Пожалуй, имеет смысл, — соглашается Джонни, не находя сил скрыть рвущиеся наружу саркастичные нотки. — Не похоже, что я вернусь в поле, так ведь? Мог бы с тем же успехом неплохо так просиживать задницу над исследовательскими халтурками, пособия же всё равно надолго не хватит, да?       Саймон скрещивает руки на груди, смотрит хмуро:       — Сколько ты сейчас получаешь?       — А, увольнительное по второй группе. Платят как положено, за одиннадцать лет службы, плюс надбавки. Но дожить до пенсии не хватит.       — Блядское обдиралово, — резко выплёвывает Саймон.       — Да, стоило бы поднять этот вопрос в Министерстве, когда у тебя была такая возможность. — Джонни мотает головой, но продолжает, несмотря на то, как сильно задевает его поднятая тема. — Наверное, пора задуматься насчёт поиска работы. — Он похлопывает по брошюре. — Хотя я не уверен, что мне хватит мозгов для всей этой научной херни.       Саймон усмехается:       — Ты — лучший боевой инженер, с которым я когда-либо работал, Джонни. Думаю, ты бы неплохо справился.       Джон мог бы даже улыбнуться столь высокой похвале, не пытайся его желудок скрутиться в морской узел. Всё, что он чувствует прямо сейчас — это жгучее уничижение вперемешку с протестом.       — Знаешь, никогда не был силён во всех эти цифрах и прочем, я же больше по практической части. Клянусь, видел бы ты, как Прайс собственноручно натаскивал меня по учёбе в перерывах между заданиями, пытался помочь мне подготовиться к комиссии.       В воздухе повисает густая, неловкая пауза. Хмурая складка между бровями Саймона становится глубже.       — Ты проходил офицерскую подготовку?       Джонни фыркает:       — Ага. Пришлось пару раз сгонять в Сандхерст, пока был на базе, чтобы соответствовать требованиям.       — Ты не говорил. — Голос Саймона звучит странно… безучастно.       — Думал удивить тебя, типа того, — с горечью отвечает Джон. — Почти получилось. Жалко только, что упал.       Это признание накрывает их, будто радиоактивное одеяло. Плотное, полное напряжения и невысказанного сожаления.       Нет, он никогда не получит офицерского звания, у него никогда не будет достаточно средств, чтобы позволить себе жить самостоятельно, и нет, — он никогда больше не почувствует пальцы Саймона Райли, прижимающиеся к его заполошно мечущемуся после перестрелки пульсу, повинуясь порыву: в миг, когда адреналин, страсть и нужда заставляют их обоих протянуть руки и коснуться того, что так долго поддерживало в них жизнь — называйте это как хотите.       — Но я справлюсь, — каким-то образом продолжает Джонни бесцветным голосом. — Да, я… я гляну. Изучу повнимательней.       Он откладывает бумажку в сторону, прекрасно зная, что — нет, не изучит. Потому что от этого будет только больнее: быть так близко к прежней жизни, но без тех тактильных ощущений, которых он отчаянно жаждет. И жажда эта касается столь многих вещей.       Саймон просто стоит и смотрит на него.       — Или я могу просто и дальше жить с родителями, да? — продолжает Джон, вновь позволяя разуму нестись по наклонной. — А что, будет просто пушка. Для всех нас.       Тихое «Джонни...» пересекает ту тонкую грань, за которую оба боятся зайти; признание поражения.       — Ай, знаешь что, мой зять занимается недвижкой. Может, он подберёт мне какую-нибудь славную лачугу на севере, а? Да хоть сарай. Чтоб я мог спокойно доживать свои дни.       Джонни чувствует, как мужчина подходит ближе, но лучше бы тот стоял на месте. Лучше бы Джон ушёл, когда была возможность — всё лучше, чем поднять глаза и увидеть, как Саймон смотрит на него. Видеть жалость в чужом взгляде, видеть, как тот приближается, намереваясь опустить ладонь ему на плечо, словно стесняясь произнести вслух: «выше нос, сынок, все могло быть и хуже».       Ага, вот только разве оно может? задаётся вопросом Джонни. Потому что прямо сейчас он не способен придумать ничего дерьмовей, чем отвернуться от любви всей своей жизни, одетой вот так, смотрящей на него вот так.       Саймон едва успевает поднести руку к его щеке, наклоняется, сближая губы — вот-вот коснётся в поцелуе, как вдруг…       — Какого чёрта ты делаешь, Саймон? — тихо шепчет Джонни и отстраняется, в тот же миг пожалев, что не закрыл глаза, чтобы не видеть, как вытягивается лицо напротив. — Что мы делаем? — Он исправляется: это коллективное обращение. Ты и я.       Какого хера мы творим прямо сейчас?       Саймон отступает, затаив дыхание, и замирает перед ним, точно статуя, облачённая в чёрное.       — Я не знаю, — отвечает он, и, Господи, — в голосе его отчётливо слышна боль.       — Всё это просто… — Джонни выдыхает, поднимает руку, зарываясь пятернёй в свои коротко остриженные волосы, желая, чтобы мозг тут же начал выдавать решения — что угодно, лишь бы избавиться от тех чувств, которые всё это в нём вызывает. И всё же… он не может заставить себя выдавить: «…ошибка».       Поэтому он просто задаёт ещё один неподъёмный вопрос.       — Зачем ты пришел сюда, Саймон?       Мужчина пристально смотрит в ответ, пожимает этими невозможными, резко очерченными плечами.       — Прайс послал меня за…       — Нет, я не об этом, — отрезает Джонни, качнувшись на краю матраса. — Зачем ты решил увидеться со мной, Гоуст?       Может, виной тому использование его позывного, но Саймон напрягается, крепко сжимает челюсти, пытаясь найти ответ.       Джонни выжидает еще несколько секунд, прежде чем прошелестеть:       — Ты тоже скучал по мне?       Саймон утыкается взглядом в пол. Вечно он пытается пойти на попятную, сбежать, когда дело доходит до выражения собственных эмоций. Как будто его мозг просто сбоит, выдавая критическую ошибку от одной лишь мысли о том, чтобы произнести это вслух.       Но, на самом деле, Джонни и не нужно, чтобы тот отвечал.       И, несмотря на всю сокрушительную тяжесть момента, несмотря на всю боль, что затаилась между ними, Джон ловит себя на том, что задает ещё более страшный вопрос, тот, что витает в воздухе, точно смертельная угроза. Но его необходимо озвучить.       Потому что, возможно, слова и резанут его по живому, но ранят так, как надо, правильно ранят, — если Джон услышит в ответ: потому что ты мне так сказал.       — Почему ты ушёл?       Тихим, сломленным голосом — ровно так он чувствовал себя тогда, очнувшись в больничной палате. Один. Рядом его родители, его капитан, его друг, но не… не он. Не тот голос на задворках черепушки, подобный раскатам грома, заставивший Джона вернуться из небытия.       Почему я позволил тебе? Это было бы формулировкой получше, ещё более сложной для затрагивания.       Джон ждёт ответки. Взрыва, который подскажет ему план отступления, повод сказать: всё в порядке, Саймон, я понимаю. После чего их пути разбегутся, и оба останутся со знанием, что так и не набрались смелости решиться на такой рискованный шаг. Одни красивые слова, нашёптанные в полуночной тьме, больше ничего не значащие.       Но Саймон просто стоит молча несколько секунд, не отрывая глаз от ковра. А когда он отвечает, голос его тихий и мрачный, будто разговаривает сам с собой.       — Я переместил тебя.       Джонни требуется секунда на осознание того, что он едва ли улавливает смысл в сказанном. Он качает головой:       — Что, прости?       — Я... я, блядь, переместил тебя, Джонни. После... после того, как ты упал. Я… — Кажется, что Саймону не хватает воздуха — слова от этого звучат ещё резче, грубее.       Джонни задерживает дыхание.       — Я переместил тебя с того места, где ты лежал. Здание... оно рушилось, и... я запаниковал. Я просто... схватил тебя.       Всё, что Джону остаётся, — это непонимающе таращиться на него.       — Только когда Прайс добрался до нас, я понял, что я... я, блядь, не должен был прикасаться к тебе. Нельзя было трогать тебя, пока мы не стабилизировали твоё состояние. Господи, я... я снял твой шлем. Я практически протащил тебя на грёбаном позвоночнике, я…       Джонни застывает, приоткрыв рот, но сказать нечего. Пытается уложить в голове услышанное, но мыслям будто не за что зацепиться, кроме как за…       — Я мог убить тебя, Джонни.       Нет никакого ответа, который он мог бы получить — только этот взгляд, в этих глазах.       И всё же Саймон продолжает говорить. Продолжает пытаться объясниться.       — А потом они... они не смогли вовремя прислать чёртову медбригаду, поэтому мы просто... мы сами тебя забрали. У Прайса больше медицинской подготовки, чем у меня, так что мы... мы пытались стабилизировать тебя, доставить в полевой госпиталь вовремя... Это было…       Та недофантазия-недовоспоминание, всплывшая в мозгу ранее. Руки на его грудной клетке, ровный голос Газа, чьи-то крики.       — Ты был…       Саймон запинается, стискивает челюсти. Взгляд его темнеет.       — После этого... мы вернули тебя домой и думали... там было… — Он рвано вдыхает, на лице — едва сдерживаемое горе. — Я думал, что тебя парализовало, Джон.       Все они зовут его «Джон», только когда дело принимает серьёзный оборот. Когда что-то охренительно не так.       — Я думал… — говорит ковру Саймон, мотнув головой. Его голос хрипит, — Я думал, ты попросишь меня…       Нет нужды договаривать остальное. Потому что они оба вспоминают тот разговор о худших страхах, задаваясь вопросом: было бы отключение кислорода той пулей, о которой просил Джон.       Джонни не знает, смог бы он пережить это: если бы его ноги отказались двигаться, и он навсегда оказался заперт в этой клетке. Поэтому Саймон выбрал свой собственный страх: уйти.       И, может, именно в этом причина той боли, что сейчас отчётливо читается в карих глазах, того сожаления, которое Саймон считает нужным скрывать по причинам, в которых, чёрт возьми, нет его вины.       Может, именно поэтому Джонни продолжает подставлять себя под нож, а вся эта рубцовая ткань — лишь защита его тела, броня, чтобы не чувствовать, насколько острая она в действительности, эта боль.       Может, они оба просто идиоты. Такие, мать вашу, безнадёжные идиоты.       Несмотря на все это, Джонни поднимается с кровати, с трудом удерживая равновесие, и всё равно шаркает вперёд, чтобы дотянуться до мужчины. Он не знает, когда Саймон успел сесть, но теперь Джонни стоит перед ним, — инверсия их привычного расклада.       Всё, о чём он может думать — это о том, как его собственная рука хватает чужую, как замирает, удерживая ладонь на месте, после чего тянет вверх, к груди.       Как устраивает эту ладонь на своей шее, там, где продолжает неустанно отбивать ритм сонная артерия. Несмотря ни на что.       Саймон не поднимает лица, но прижимает пальцы сильнее, а рёбра его вздымаются и опадают в такт с ударами чужого сердца под рукой. Напоминание о том, что Джон всё ещё, блядь, здесь. Здесь: живой, стоит прямо перед ним, в этом гостиничном номере.       — Эй, — шепчет Джонни, проводит мозолистым большим пальцем по его нижней губе, словно желая задержать его там. — Тебе от меня так просто не отделаться, Райли.       Он готов поклясться, что всё происходящее романтично до боли: наблюдать, как смыкаются светлые ресницы Саймона, как тот прислоняется лбом к его солнечному сплетению, даже это тихое фырканье:       — Поверь мне, я пытался...       И когда Джонни ведёт вперёд, вынуждая прильнуть к этой крепкой, широкой груди напротив, виной всему по большей части земная гравитация. Впрочем, с тем же успехом это могла быть и одна из этих высших штук; пендель, выписанный им самой судьбой.       Например, почему Прайс отправил своего лейтенанта в Кентигерн, когда штаб-квартира в Уайтхолле находится буквально за углом. Почему Саймон выбрал надеть парадный костюм, хотя запросто мог бы обойтись стандартной форменной одеждой. Почему у них обоих нет ответа на вопрос: «Что мы делаем?».       Потому что некоторые вещи лучше оставить на усмотрение Вселенной.       Саймон удерживает его, откидывается назад, всё так же дыша в ритм его сердцебиению. И спустя несколько секунд, — или шесть часов, или целую бесконечность, — ворчит: «Ботинки с кровати, МакТавиш», и Джонни не может сдержать сухого смешка, чувствуя, как волосы Саймона щекочут ему шею.       — Не-а, элти. Думаю, мои ботинки целиком и полностью меня устраивают там, где они есть сейчас.       — А ты, я смотрю, упрямый.       — Ага.       — Ещё и борзый, — бубнит Саймон, перехватывая руку Джонни, когда тот тянется к чёрной рубашке, намереваясь расстегнуть пару этих чёрных, глянцевых пуговиц — никакого сексуального подтекста, лишь жажда тактильных ощущений.       — Мгм. К тому же я чёртов Скорпион…       — И что, чёрт возьми, это значит?       — Не знаю, — мычит Джонни, уткнувшись в него носом. — Но это точно что-то нехорошее.       Саймон ёрзает, смещая Джонни ниже, так, чтоб тот мог устроить голову в изгибе его шеи, пальцами по-прежнему едва касаясь чужого пульса.       — Прости, что испортил твоё хорошее настроение, Саймон, — бормочет Джонни, лелея раздавшееся в ответ слегка удивлённое фырканье.       — Кто сказал, что у меня было хорошее настроение?       — Завтрак в постель…       — Вряд ли это можно было назвать завтраком…       — Надел ради меня все эти шикарные шмотки…       — Не ради тебя, мне нужно было произвести хорошее впечатление.       — Назвал меня красавчиком…       — Это потому, что ты, блядь, такой и есть.       — Ои, — Джонни едва успевает вскрикнуть, как Саймон рывком переворачивает его на спину, приподнимаясь на локтях и нависая сверху.       Саймон просто смотрит — боже, какой же он охуенно красивый, — изучающе скользит взглядом по всему лицу Джона, не моргая.       И вместо того, чтобы объясниться, или зацеловать его до беспамятства, — как втихую надеется Джонни, — Саймон осторожно опускается, и, мягко прогнувшись, прижимается к его торсу, лохматая голова утыкается Джону под подбородок.       Так они и лежат на кровати: полностью одетые, руки Саймона сжимают Джона в объятиях прямо поверх пальто, пока сам мужчина льнёт к нему. Тепло. Надёжно. Ботинки по-прежнему не сняты.       — Что мы делаем? — вздыхает Джонни. Вопрос тот же, что и прежде, но на этот раз ему не страшно услышать ответ. Потому что Саймон бормочет:       — Прямо сейчас? Наслаждаюсь расплатой за все те случаи, когда позволял тебе дрыхнуть после звонка будильника.       — Ага, только будильник звонит не у меня, ты, дубень, — напоминает он, в знак протеста потираясь подбородком о чужое темечко.       — Я ничего плохого не сделал, — бурчит Саймон с сильнейшим манчестерским акцентом.       — Ага, заметь, не я тут обливаюсь ледяным душем на рассвете, лишь бы доказать прописные истины.       — И что там, значит, за истины, м?       — Что ты не какой-нибудь сварливый ленивец, который предпочёл бы дремать до полудня.       — Хмм…       — Или что наш Гоусти-бой не любит как следует понежиться в объятиях.       — Не понимаю, о чём ты…       — Всё в порядке, Райли, я никому не скажу.       — Иди ты.                     В итоге они остаются лежать так добрую часть дня, наконец-то получив возможность выспаться.       В конце концов, Джонни всё-таки стаскивает ботинки, но больше времени он уделяет пуговицам Саймона, раскладывая того на простынях, с наслаждением упиваясь видом бледной кожи, вспыхивающей розовым под его прикосновениями.       Джонни уверен: на этот раз «неправильное обращение с костылями» не сможет сойти за убедительное оправдание синяков, которые теперь красуются у него на шее…       Как бы там ни было, деньги, уплаченные Саймоном за номер делюкс, определённо окупаются.       И они добираются до вокзала, так и не найдя ответа на вопрос: что же нам делать дальше?       Джонни, по крайней мере, пытается, запуская руку в один из карманов Саймона, когда они задерживаются у билетной кассы: день выдался холодней вчерашнего.       — Ладно, значит… я поеду домой, а ты вернёшься на базу.       Саймон кивает, поворачивается немного, чтобы Джон мог зарыться в его распахнутую куртку, балансируя на одном костыле.       — Меня ждёт операция, а ты хорошенько позаботься о своих новых игрушках.       Раздаётся тихое фырканье. Саймон поднимает руку, поправляет чуть съехавшую шапку Джонни.       — А потом…       Если судьба в силах выписать им пендель, сейчас самое время. Но на обветшалую платформу Куин-Стрит не сыпется никаких божественных откровений, только дождь, в прогнозе — возможен град и ещё больше рубцовой ткани для того, чтобы всё это скрыть под ней.       Поэтому они продолжают притворяться.       — Значит, до следующего раза, да?       — Ну, если ебучего шотландского галдежа будет по минимуму…       — О, твоё от тебя не уйдёт! — фыркает Джонни, намеренно коверкая речь на родной манер.       — Джонни, ты же прекрасно знаешь, что мне не нравится, когда ты так делаешь.       — Да уж, не повезло тебе.       — Ну уж и не тебе точно.       — Эй, заметь, я ни слова не сказал про твои эти штуки с произношением, так ведь? — И следом Джон передразнивает Саймона, пародируя чужой акцент.       — Я так не разговариваю.       — Агх, знаешь же, что разговариваешь, свинья ты манчестерская.       В ответ слышен мягчайший смешок; Джон прижимается к чужой груди под распахнутой, такой тёплой курткой, и чувствует, как звук вибрирует, отзываясь прямиком у него под рёбрами.       — Знаешь, Райли, тебе бы следовало быть повежливее со мной. Иначе я не приглашу тебя в свою лачугу, когда она будет готова.       — Кажется, речь шла о сарае.       — Ага, пришлось подужаться с комнатой для гостей. Будешь спать со мной на сеновале.       — Да мы счастливчики.       Счастливчики… Хмм. А вот теперь есть, о чём подумать напоследок.       Действительно ли это слово подходит для того, что оба испытывают прямо сейчас, когда поезд Саймона подходит к станции всего за две минуты, прежде чем умчаться навстречу полуденному ливню с градом?       Быть может, Джонни чувствует нечто подобное, когда в эти последние секунды мужчина притягивает его ближе, кутает в свою тёплую куртку, обнимает, как возлюбленную, которую он разменивает на войну. Быть может, так оно и есть.       Я счастливчик, думает Джонни, неизменно отстраняясь первым, и, качнувшись назад, опирается на костыль, махнув рукой на прощание, что вообще стою здесь. Что оказался в его объятиях хотя бы ещё раз.       Поначалу ему кажется, что Саймон ограничится привычным «Точно» или простым кивком, не более того. Но тот делает шаг назад, затем — один вперёд, нерешительно. Щурит глаза из-под козырька чёрной кепки.       Не говоря ни слова, он быстрым движением извлекает что-то из кармана, — взгляд цепляет холодный блеск металла, — после чего накидывает Джону на шею.       — Чт?..       Все в «сто сорок первой» знают, что Гоуст не носит жетонов, но никто из них не знает, почему. Джонни как-то пытался спросить его об этом, но в ответ получил лишь расплывчатое: «Не люблю оставлять следы».       Теперь же Саймон говорит: «Береги их», похлопывая по металлу у сердца Джона. Жестом важнее любого прощания.       А потом Джонни просто...       Смотрит, как он уходит.       Джон остаётся на перроне. Поезд давно отбыл, но он продолжает стоять там. Достаточно долго, чтобы пошёл град, и ноги начали трястись, с трудом удерживая тело на опоре из единственного костыля.       Тогда он доходит до скамейки, возможно, той же самой, что и вчера, поглаживая холодный металл кончиками пальцев. Мир вокруг будто немеет, и внутри отчего-то немеет тоже. И всё же — недостаточно, чтобы не чувствовать под подушечкой большого пальца выгравированные буквы, запоминая каждую. Саймон Т Райли, Саймон Т Райли, Саймон Т Райли…       Джонни сидит достаточно долго, чтобы дождаться прибытия сестры, и всё это время пытается унять нервно подпрыгивающую на месте ногу, не в силах сдержать наворачивающиеся на глаза слёзы. Гадая, что означает эта буква «Т». Мечтая набраться смелости, чтобы однажды спросить...       Быть может, когда-нибудь.       Быть может, скоро.       Кэролайн садится рядом с ним, и Джонни прекрасно знает, что прямо сейчас наверняка являет собой самую жалкую картину на свете: непролитые слёзы и вчерашняя одежда, жетоны его возлюбленного, надетые поверх шеи в россыпи засосов, которые ему придётся замазывать косметикой Рут.       И он прекрасно знает, что сестра не преступит ту самую черту, но всё равно напоминает:       — Ни слова...       Каро кивает ему, просовывает свою руку под его руку и молча наблюдает, как он порывисто промакивает глаза рукавом.       Она позволяет ему посидеть на скамье ещё немного, пока град окончательно не стихает. После чего помогает брату подняться на ноги и ведёт к их поезду. И действительно не говорит ни слова.       Джон прячет жетоны в горловину свитера и вынужденно кивает, когда сестра наконец произносит:       — Поехали домой, Джонни.