all that's said in the low light

      Джонни увозят на рентген, а Саймон тем временем выходит на улицу — держать ответ за свои действия.       И хоть перелом с вывихом локтевой кости лишь у одного из них двоих, Джонни точно знает, чьё лицо сейчас кривится сильнее.       Такова расплата Саймона за драматизм...       Джонни ждёт результатов сканирования и представляет, что слышит обе стороны этой словесной вздрючки: то, как Саймон грубовато вываливает факты в лоб, как следом раздаётся комически громкое «Ты сделал ЧТО?!» Прайса — в реальности его вопль, вероятно, донесся бы аж до самого рентгенкабинета.       Наверняка медсёстры гадают, почему он улыбается.       На самом деле, его собственная участь могла быть и хуже. В итоге врачи вправляют кости в правильное положение, накладывают шину на запястье и констатируют, что перелом в действительности оказался не таким уж и серьёзным. Он везунчик.       С чем, пожалуй, повезло меньше — так это с состоянием бедра. Пока Джонни переодевался в больничный халат, он обнаружил на боку огромный синяк: кожа по всей правой стороне тела вздулась от отёка, окрасившись в зловещий фиолетово-крапчатый. Судя по воспоминаниям, машина его едва задела, вот только оставленный отпечаток выглядит так, словно приложило его куда сильнее, чем он думал.       Теперь же, ощущая нарастающее изнеможение, Джон ждёт в приёмной кабинета МРТ, зная, что медики наверняка захотят сделать полное сканирование тела, чтобы заодно проверить и позвоночник.       В пояснице ощущается характерная ноющая боль, но его это не особо беспокоит. Опять же — могло быть гораздо хуже.       Хотелось бы только не быть сейчас одному.       Удивительно, но первым его находит не Саймон, а Газ.       — Врачи сказали, что ты здесь, — поясняет мужчина, как ни в чём ни бывало вплывая в помещение со стаканом кофе в руке. — Меня привёз твой зять, сейчас как раз осматривают твою племянницу.       «Логично», — мысленно заключает Джонни, представляя, какой могла быть эта поездка, самую малость завидуя, что пропустил её.       — Надо бы подогнать этому парню плейлист получше. — Газ морщится, положив руку на сердце. — Но чёрт меня дери, если этот чел не гений параллельной парковки.       Джонни прыскает, находя забавным их столь неожиданный дуэт, вдобавок ко всему ещё и приправленный этими треклятыми дисками Селин Дион.       — Зато всё-таки смог развеселить твою племяшку своим топовым караоке, — со смехом добавляет Гэррик. — Она такая душка.       — Да, — соглашается Джонни, испытывая несказанное облегчение от мысли, что с ней всё в порядке.       Боже... Каким же кошмаром всё это было.       Он просто рад, что всё закончилось — ну, по большей части. Теперь остаётся лишь справиться с последствиями травмы и дождаться предстоящего ареста. И если Джон в чём и уверен, так это в том, что доставшийся собственному телу ущерб с лихвой окупается безопасностью Джесси.       — Гоуста всё ещё разносит Прайс? — он деликатно меняет тему. Газ расплывается в ухмылке.       — Как нашкодившую школоту.       — Ай, это было ради благого дела, — оправдывается Джонни, всё ещё несколько смущённый тем фактом, что столь безрассудная операция была проведена ради него.       — По крайней мере, вряд ли удастся толком отстранить его от дел, раз уж он уже на больничном.       — Ну да, что ему ещё одна пачка документов…       — Вот именно. — Снова ухмыльнувшись, Гэррик подходит ближе, плюхается в кресло рядом с Джоном и отпивает из стаканчика с кофе, наверняка мерзким; последнее, впрочем, с виду его ничуть не беспокоит. — Технически, часы посещения уже закончились, но Грег сказал, что скоро подъедет твой отец, привезёт одежду и всё такое.       Джонни кивает, вспоминая, что ему, вероятно, следовало сообщить о случившемся семейству. Но на этот раз он готов доверить эту обязанность кому-нибудь другому, учитывая, как изрядно его потрепало.       — Наверное, остановлюсь в ближайшей гостинице, — добавляет Газ. — Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, братан.       Джонни пытается понять, идёт ли речь о его последней травме или, ну... в общем смысле.       — Нам очень не хватало тебя, дружище. — Словно в подтверждение своих слов, Кайл бережно проводит ладонью по его плечу. — Всем нам. Это был... странный год, уж поверь.       Господи Иисусе, ведь уже почти май.       Почти одиннадцать месяцев с момента того падения.       Джонни не знает, что ему делать с этой информацией.       — Малость запустил себя, да? — дразнит Газ, тыкая пальцем в его растрёпанные волосы. — Зарос, как я погляжу? Куда подевался ирокез?       — Перерос его, наверное.       Газ цокает, качает головой.       — Не, дружище, та херовина была крутой.       — Спасибо! — отзывается Джонни, довольный, что хоть кто-то смог оценить его причёску по достоинству.       — Надо бы тебе привести себя в порядок перед грядущей тусой в выходные.       Это застаёт Джонни врасплох: он удивлённо склоняет голову на бок и интересуется:       — Какой тусой?       — Ну, знаешь, вся эта шумиха с награждением Прайса в Лондоне.       — Что?       Должно быть, отсутствующий взгляд Джонни подтверждает его крайнюю растерянность, потому что Газ тут же подозрительно прищуривается:       — Гоуст тебе не сказал?       Джон отрицательно мотает головой.       — Какого хера, он же должен был тебя предупредить! Мы все думали, что ты придёшь, — шипит Кайл, хмурясь всё сильнее. — Он что, реально тебе не сообщил?       — Не, дружище, впервые об этом слышу. — Джонни отчётливо помнит, как речь о данной предполагаемой церемонии заходила буквально несколько месяцев назад; по правде говоря, он был уверен, что всё уже давно состоялось.       — Ну это уже ни в какие ворота, чел, — Газ продолжает недовольно трясти головой. — Клянусь, он столько шуму вокруг всего этого развёл и вообще…       Чувствуя себя окончательно сбитым с толку, Джонни не может избавиться от мысли, что Саймон не способен просто забыть о чём-то столь важном. Он же только что пробыл в больнице целую неделю.       И всё же... Если церемония действительно запланирована на эти выходные... Значило ли это, что Саймон собирался в какой-то момент пригласить Джонни?       Вот дерьмо... Возможно, именно поэтому он и звонил сегодня; то-то он казался каким-то странно разговорчивым...       Покачав головой, Джонни просто замечает:       — Не думаю, что Саймон вообще когда-либо разводил вокруг чего-либо шумиху.       Газ закатывает глаза, беззвучно повторяя губами «Саймон», словно данное имя запрещено произносить вслух.       — Конечно, братан. Просто спроси того парня, которого сейчас как раз вздрючивают за наведение шумихи.       Ту – мать его – ше.       Мягко потрепав Джона по оголённой коленке, Газ залпом допивает остатки кофе и встаёт, намереваясь уходить.       — Эм... ты ж не собираешься... — смущённо мямлит Джонни, пытаясь подобрать слова, — ...всем рассказывать про... ну, ты понял... с Саймоном... у вертолёта...?       Судя по лукавой ухмылке Газа, тот прекрасно понимает, о чём речь. Наглый засранец изображает, будто застёгивает рот на молнию, после чего отстраняет руку от лица со смачным чмоком.       — Мой рот на замке, дружище. В отличие от твоего.       Отчего-то Джонни сильно в этом сомневается. Наверняка ублюдок уже разослал по всей конторе письма с красочными иллюстрациями и подробным описанием их нежного момента. Чёртов вредитель.       Похер. Пусть говорят.       Ему больше нечего скрывать.                            Джонни засыпает прямо в аппарате МРТ.       Вины его в том нет: он совершенно обессилен, а процедура длится почти час. К тому же, монотонный гул в кои-то веки действует успокаивающе, не вызывая никаких флэшбеков. Просто пустой белый шум.       Сонно кивнув врачу, когда его наконец извлекают из томографа, он слушает вердикт: с позвоночником, к счастью, ничего серьёзного; лишь незначительное воспаление тканей, от которого ему тут же делают инъекцию кортикостероидов. Самые серьёзные повреждения пришлись на область таза — гематома дошла до самой кости. Джонни отстранённо отмечает, что боль в бедре просто адская, но он настолько измотан, что попросту не в состоянии обращать на это внимание.       Врачи заставляют его понемногу пробовать вставать и двигаться. Получается с переменным успехом. Джонни не совсем уверен, в чём причина: то ли в общей его вялости, то ли в левой руке, которая с трудом управляется с тростью, — поэтому медики, решив перестраховаться, пересаживают его в инвалидное кресло.       Его оставляют под наблюдением на ночь, чтобы следить за воспалением.       Медсестра везёт его к палате, и Джонни размышляет, чем Саймон собирается заняться этим вечером и где вообще сейчас находится, — как вдруг взгляд выхватывает знакомую фигуру в конце коридора.       Но удивляет его не это: Саймон оживлённо беседует с его отцом. Оба выглядят настолько поглощёнными разговором, что даже не замечают присутствия Джонни.       Какое-то время он наблюдает за ними, пока медсестра ждёт прибытия лифта.       В руках у Джека дорожная сумка; он о чём-то рассказывает Саймону, тот кивает, что-то коротко отвечает, и па, тихо посмеиваясь, похлопывает его по здоровой руке.       Господи... Джонни и не подозревал, насколько низкорослым выглядит отец на фоне этой громадины. Просто маленький человек с плохой осанкой. Но, несмотря на это, видеть своего старика рядом с Саймоном... странным образом умиротворяет.       Это напоминает ему о случае, когда эти двое что-то обсуждали в сарае: тот откровенный, случайный разговор, свидетелем которого был лишь ветер.       Джонни до сих пор задаётся вопросом, о чём они тогда говорили.       В следующую секунду Саймон поднимает голову, замечает его и тут же быстрыми шагами направляется в его сторону. Джек спешит следом, изо всех сил стараясь поспевать за размашистой походкой мужчины.       — Ты как, порядок? — встревоженно спрашивает Саймон, и Джонни догадывается, что тот, по-видимому, отсылается к инвалидному креслу. В памяти всплывает тот период после комы, первые два месяца, когда он был ограничен в движении. Не самое приятное воспоминание, если честно.       Тем не менее, Джон рассеянно отмахивается:       — Да всё нормально, правда. Врачи сказали, надо просто чутка передохнуть.       — Слышал, ты тут геройствовал, сынок, — Джек ухмыляется, глядя на него с явной гордостью. — Я уж боялся, что найду тебя совсем по кусочкам размотанным. Видит Бог, вечно ты умудряешься вляпаться в неприятности. Иди-ка сюда… — С этими словами отец наклоняется, заключает его в крепкие объятия и целует в висок, похлопывая по плечам.       — Я в порядке, па, — уверяет Джонни. — Честно.       — Мой безрассудный мальчик… — Джек качает головой, отстраняясь, но его лицо всё ещё светится гордостью. Джонни внезапно ощущает, как горло сдавливает от этого странного чувства, которое возникает всякий раз, когда он думает о семье.       Медсестра тактично покашливает, привлекая внимание к прибывшему лифту, и все заходят внутрь, следуя за Джоном, пока его везут в двухместную палату.       В комнате уже есть другой пациент — какой-то парень, который вовсю храпит. Перед уходом сотрудница напоминает Джонни звать её, если ему понадобятся ещё обезболивающие.       Чтобы создать иллюзию уединения, ему задёргивают ширму, и он пытается переодеться в принесённую отцом одежду, с неимоверным трудом орудуя одной рукой. Саймон, сам оставшийся с непригодной для дела конечностью, мало чем может помочь, так что процесс влезания в футболку куда больше напоминает цирковой трюк с удушением, нежели что-то практичное.       — Выглядит пиздец как плохо, — бормочет Саймон, осторожно касаясь пальцами припухлости на бедре Джонни, пока тот заканчивает натягивать на себя злополучную тряпку.       — Да не, всё норм, — пробует успокоить Джонни, но это едва ли помогает унять беспокойство в глазах собеседника. — Так, лёгкий шлепок.       Саймон убирает руку, пальцы замирают у подола.       — Тебе я тоже кое-что принёс, Саймон, — сообщает па, помогая сыну устроиться на жёстком больничном матрасе. — Подумал, вдруг ты… — Он жестом указывает на тёмную куртку мужчины, делая акцент на виднеющемся пятне крови. Крови Тёрка.       Точно. Как мог он забыть об этом?       Что за грёбаная ночка…       Дождавшись, пока Саймон коротко кивнёт, Джек начинает рыться в спортивной сумке, а тот так и стоит рядом с Джоном, настороженно наблюдая за происходящим.       — Боюсь, у нас не так много вещей твоего размера, но, думаю, эта отлично подойдёт. — Отец с кряхтением распрямляется и протягивает мешковатую толстовку, которую Джонни узнаёт сразу. — В свое время получил его в подарок от ребятни. Видимо, они считали, что я самый настоящий кабан с двойным XL, наглые мартышки.       Саймон молча взирает на вещицу, сохраняя на лице непроницаемое выражение.       — Эм-м...       Балахон выполнен в вырвиглазном, ярко-красном цвете и щеголяет надписью «50-ый раунд Джека Мака! Кто готов к ПАР-ТИ?» — и нелепой иллюстрацией мяча для гольфа, утыканного праздничными свечами.       Джонни не может удержаться от сухого смешка, в то время как его отец изо всех сил старается защитить подарок:       — Что? По-моему, это было круто! Они его на заказ сделали, трое моих любимых малышей, всё как положено.       Впрочем, Джонни в тот момент едва ли можно было назвать «малышом» — учитывая, что отцу тогда стукнуло пятьдесят, а самому ему было уже около четырнадцати, — и всё же. Он замечает под изображением мяча мелкие каракули: «Каро, Рут и Джонни».       — Я, э-э... вряд ли смогу… — пытается отвертеться Саймон, разворачивая джемпер и прикладывая его к груди. Выражение лица у него при этом совершенно бесценное.       — Ну же, примерь, на тебе будет отлично смотреться, — не унимается Джек.       — Да, Райли, — поддразнивает Джонни. — Ты и по возрасту до него уже почти дорос.       В ответ раздаётся недовольное ворчание; Джонни замечает, как вспыхивает под маской лицо Саймона, когда тот аккуратно перекидывает вещь через руку.       — Уверен, тебе захочется немного привести себя в порядок, — легонько потрепав Джонни по плечу, Джек делает шаг назад. — Я загляну утром, так что не буду вам мешать.       С этими словами пожилой мужчина протягивает руку, похлопывает Саймона по плечу и прощается, оставляя Джонни с тем же странным давящим чувством в горле. Чёртов любвеобильный ублюдок...       — Газ говорил, что забронирует где-то номер, — сообщает Джонни, просто чтобы хоть чем-то заполнить затянувшуюся паузу. Саймон по-прежнему стоит на месте, держа в руках мешковатый отцовский свитер. — Ты не собирался встретиться с ним?       — Нет, — отрезает Саймон. — Я остаюсь здесь.       И почему Джонни совсем не удивлён?...       Тем не менее, в груди всё равно разливается тёплое, трепетное чувство.       — Как тебе удалось это провернуть? — спрашивает он, осознавая, что здесь не обошлось без определённой доли запугивания. Обычно подобное противоречит больничным правилам.       Саймон молча указывает на себя, на пятна крови и всё остальное. Что ж, справедливо.       Что он там говорил про то, что у психопатов больше привилегий? Надо бы запомнить на будущее.       Вздохнув, мужчина усаживается напротив кровати Джонни — стул, в котором он устроился, даже с виду не похож на место, где можно с комфортом провести всю ночь.       — Нужна помощь с переодеванием, здоровяк? — подначивает Джонни, кивая на свёрнутую толстовку.       — Ты серьёзно думаешь, что я это надену?       — О, ты просто обязан! — улыбка Джонни ширится, поддаваясь влиянию обезболивающих. — Это единственное, что сейчас может поднять мне настроение.       — Ой, да прекрати. — Саймон шипит на него, словно чёртова змея.       — Не-а. Давай, считай это запоздалым подарком на день рождения.       — Твой день рождения был в ноябре.       — И ты ничего мне не подарил!       — Я тебе испёк печенье, мудила!       Джонни фыркает от возмущения в его голосе.       — Так себе печенье, если уж на то пошло.       — Ои! — Теперь Саймон практически кипит от негодования, но встаёт, качая головой от нелепости всей этой ситуации.       Какое-то время он возится с повязкой, осторожно снимая её со сломанной руки и продолжая ворчать себе под нос, пока Джонни весело подначивает: «О да, давай, старикан, устрой нам небольшое шоу».       Очевидно, что координация движений у Саймона оставляет желать лучшего: гипс, фиксирующий предплечье, постоянно цепляется за ткань куртки, отчего неловкие попытки снять перевязь сопровождаются раздражённым кряхтением. Джонни же упорно старается превратить этот процесс в стриптиз.       — Уф-ф-ф, посмотрим-ка, что там у нас ещё есть, — тянет он, шутливо присвистнув, и щёки Саймона под маской приобретают пунцовый оттенок.       — Закрой рот, — предупреждает тот и кивает на ширму, напоминая о дремлющем соседе по палате.       Но подколы лишь набирают обороты, как только Саймон срывает кепку, и Джонни наконец получает возможность рассмотреть его, прямо скажем, чудовищную причёску во всей красе.       — Божечки, так ты не шутил.       — Ещё хоть одно ёбаное слово… — рычит Саймон, угрожающе качая почти лысой головой.       По правде говоря, всё не настолько плохо. Хотя бы потому, что Джонни уверен: этот человек смог бы вывезти даже стрижку «под горшок» благодаря своей брутальной эротической энергетике (ладно, может, и нет). Но сейчас волосы обкорнаны экстремально коротко — в тех местах, где видны свежие швы, так и вовсе отсутствуют клочками, — а старые шрамы делают этот пейзаж похожим на какое-то пустынное поле битвы. Джонни даже не подозревал, что кожа на его голове такая розовая.       Но прежде чем он успевает толком рассмотреть открывшиеся виды, Саймон стягивает с себя рубашку, и... Скажем так, Джонни вновь вынужден отвлечься на его безудержную сексапильность.       Ему кажется, или тут становится жарче? Возможно, самое время позвать медсестру — судя по ощущениям, у него начинается сердечный приступ.       Несмотря на сломанную руку, Саймон умудряется выглядеть максимально соблазнительно, — крепкие мышцы, широкий разворот плеч — даже когда натягивает этот уродливый свитшот.       Так он и застывает на месте: во всём своём шестифутовом великолепии, хмурясь на надпись, прежде чем с показной небрежностью рухнуть обратно в кресло.       — Я похож на сраную рождественскую ёлку.       Джонни молча усмехается, не совсем улавливая аналогию.       — Это не должно выйти за пределы данной комнаты.       — Не понимаю, о чём ты, приятель. В выходные ты надеваешь это на церемонию Прайса.       Саймон, малость опешив, удивлённо поднимает брови в безмолвном: «Кто тебе сказал?».       Джонни молча зеркалит чужую мимику, ожидая, когда тот сознается.       — Гэррик, — укоризненно бормочет Саймон, потирая кулаком висок.       — О-о-й, да ладно тебе. Разве ты не собирался пригласить меня на бал в качестве спутника?       Саймон снова качает головой.       — Я... Я собирался тебе сказать...       — Из головы вылетело?       — Не, я просто… — В голосе Саймона прорезается застенчивая нотка, и он бормочет в ладонь: — ...не знал, как спросить.       То, как этот человек умудряется превращаться из буквального секс-божества в этакое краснеющее недоразумение — воистину впечатляет. Джонни охотно прослушал бы расширенный курс лекций на эту тему.       Он уже собирается отшутиться, но вдруг осекается, чувствуя, как пережимает горло при мысли, что… возможно, Саймон на самом деле хотел… устроить ему сюрприз.       Не то чтобы мужчину упрекали в излишней романтичности, но, чёрт возьми…       Сперва этот человек на виду у всех засасывает Джонни, запуская язык ему в рот по самые гланды, а теперь... отказывается встречаться взглядами, потому что стесняется пригласить на вечеринку...       Безнадежён, как и всегда.       — Ты можешь спросить меня сейчас, — мягко подсказывает Джон, ожидая, когда тот наконец поднимет голову, но Саймон лишь недовольно бурчит что-то себе под нос. Без прежней шевелюры он выглядит слишком уязвимым: новая стрижка не оставила ему ничего, за чем можно было бы спрятаться.       — Нет смысла. Всё равно ты ранен.       — Я в порядке, я уже говорил тебе, — настаивает Джонни, пристально вглядываясь в эти карие глаза, которые упорно не желают отлипать от какого-то засохшего на кафельном полу пятна.       — Неважно. Это было глупо.       Джонни хмурится, протягивает здоровую руку, — левую, зеркальное отражение чужой травмы. Каковы вообще были шансы, что они сломают одну и ту же чёртову конечность?       — Саймон, — подбадривает он, шевеля пальцами в воздухе до тех пор, пока грубая ладонь не опускается в его собственную. Джонни сжимает её.       Саймон едва поднимает на него взгляд, но этого достаточно.       Чувствуя, как губы начинают растягиваться в улыбке ещё до того, как прозвучат слова, Джонни кивает на свитер:       — Я действительно считаю, что готов к па…       — Не смей… — обрывает его Саймон, снова пряча лицо в ладони, в то время как Джонни хихикает как дурачок. — Ещё одно слово, и я скажу медсестре, что тебе нужна седация.       — Сурово, — дразнит Джонни, тут же нарушая прямой приказ. — И, отвечая на твой вопрос, — добавляет он, — для меня будет честью пойти с тобой.       — Как скажешь, — ворчит Саймон. Вот уж воистину взрослый ребёнок.       — Полагаю, обратно можем махнуть все вместе, м? — Джонни усмехается. — Хотя я не особо уверен в лётных навыках Гэррика.       — Вообще-то он неплох, — признаёт Саймон. — Если, конечно, радио не включать...       Джон улыбается шире, устраиваясь поудобнее на жёсткой, плоской как блин подушке.       На мгновение оба замолкают. Саймон лениво почёсывает под гипсом, Джонни начинает клевать носом; палату заполняют только звуки храпа его соседа за шторкой.       — Тебе нужно отдохнуть, — наконец замечает Саймон.       — Я не устал.       — Чушь собачья.       Джонни фыркает, но всё же понимает, что тот прав.       Вытащив что-то из рюкзака, на который Джонни только сейчас обратил внимание, Саймон окидывает его суровым взглядом:       — Серьёзно, выглядишь ты пиздецки измученным.       Джонни смотрит, как тот, орудуя здоровой рукой, возится с каким-то планшетом и пару раз вполголоса ругается, листая что-то на экране.       — Почта? — догадывается Джонни. Саймон в ответ утвердительно мычит:       — А как же, блядь, без неё?       Мало кто знает, но именно вынужденная бюрократия и есть главная причина его психопатических наклонностей. Ничто так не подстёгивает человека к убийству, как необходимость составлять тактические таблицы.       — Джонни, спи уже нахрен, — приказывает Саймон, и вид у него нелепый до абсурда: сидит в дарёном отцовом свитере и тыкает в планшет одним указательным пальцем, как настоящий доисторический старпёр.       Джонни предпочёл бы это любому стриптизу.       Особенно когда Саймон добавляет:       — Просто... отдохни немного. Я буду здесь.       По внутренностям Джона волной разливается спокойствие. Этого достаточно, чтобы убаюкать его и погрузить в безмятежный сон.       И когда спустя некоторое время он просыпается — из-за занавески доносится приглушённое бормотание одной из медсестёр, проверяющей состояние другого пациента, — то видит, что Саймон склонился вперёд, прикорнув на краю кровати.       Кажется, оба они порядком вымотались…       С минуту Джон, как обычно, просто молча смотрит на него, рассеянно пробегает здоровой рукой по коротко стриженной голове, покоящейся на матрасе.       И, быть может, дело в том, что рукава позаимствованного свитера оказались самую малость коротковаты — Саймон лежит, уткнувшись головой в ладонь, обнажив тем самым пару лишних сантиметров предплечья, — возможно, именно поэтому взгляд Джонни, словно намагниченный, фокусируется на этом небольшом участке кожи.       И, возможно, дело именно в том, что остальные части татуировки с годами потускнели, и два десятка лет сделали чернила блёклыми — именно поэтому этот чёткий, тёмный контур так резко выделяется на фоне остальных.       Джонни проводит по нему пальцем, не веря своим глазам.       Там, среди безвкусных, вульгарных черепов, прямо над местом, где бьётся пульс, расположился маленький чёрный шотландский терьер.       Точь-в-точь как тот, которого Джонни накорябал в чужом дневнике.       Джонни замирает, забыв, как дышать, лишённый дара речи, уверенный, что ему просто привиделось.       Но он касается рисунка большим пальцем, чувствует тепло кожи Саймона, глухой стук бьющегося под ней пульса — и внезапно понимает, каким же идиотом был.       Джонни не будит его.       Просто улыбается в темноте.       Он натягивает уголок одеяла на широкие плечи Саймона и прижимается ближе, чтобы ощутить рядом его дыхание.       Идиоты. Они оба.       Какая жалость, что от такого не лечат, — хотя, по его мнению, постельный режим не повредит.       Джонни снова засыпает, держа руку Саймона в своей.                            Утром врачи снова заставляют его ходить, и на этот раз всё складывается куда успешнее.       Тупая ломота в спине никуда не делась, но подвижность, кажется, улучшилась, хоть и не без странных, периодических вспышек боли в бедре. К тому же, после некоторых ухищрений выяснилось, что Джонни вполне сносно держит равновесие, опираясь на трость левой рукой.       С помощью медсестры он делает небольшой круг по больнице. Пару раз даёт о себе знать позвоночник, но врачи уверяют, что дальнейшая физиотерапия не понадобится.       Газ возвращается раньше ожидаемого, прихватив с собой кое-какой запас вещей на экстренный случай, но не успевает даже толком рассмотреть угарный наряд Саймона — тот молниеносно хватает сумку с новой одеждой и тут же скрывается в направлении уборных.       Джонни до сих пор не знает, куда исчез мужчина; впрочем, выяснить это не составляет большого труда.       Когда он, опираясь на трость, ковыляет по одному из коридоров, то слышит Саймона раньше, чем видит самого.       — Хорошо, малёк, но нужно держать большой палец снаружи. Так ты его не расквасишь.       Поддавшись любопытству, Джонни сворачивает в помещение, — судя по всему, детское отделение, — и замирает, наблюдая за сценой, которая могла бы показаться забавной, если бы не напоминала о недавних ужасах.       Джесси носится по комнате, выставив перед собой худенькие, сжатые в кулачки руки в боевой стойке, пока Саймон объясняет ей приёмы; на роль «противника» назначен сержант Гэррик.       — Это просто понарошку, милая, — нервно говорит Газ в тот момент, когда девочка замахивается, целясь в его бедро.       — Хийя-а-а!! — Племянница демонстрирует небывалый энтузиазм, молотя по подставленной конечности на удивление эффективными ударами.       — Вот так-то лучше, — одобрительно кивает Саймон. — Ещё можно использовать удары ногами.       — Не надо ей больше идей подкидывать! — шипит Гэррик, изо всех сил стараясь уворачиваться от проворных выпадов девочки.       — А теперь мы научим тебя, как использовать свои габариты в свою пользу.       Но прежде чем они успевают перейти к следующему этапу, Джесси замечает стоящего в дверях Джонни и, просияв, бросается ему навстречу.       — Дядя Соуп!       — Уф-ф! — Джонни почти сдерживает гримасу боли, когда девчушка врезается ему в бедро, и неловко нагибается, чтобы приобнять её одной рукой.       — Дядя Соуп! Дядя Соуп! Смотри! — Племянница нетерпеливо отстраняется, охотно демонстрируя шишковатую, неровную линию шва на предплечье, и радостно ухмыляется. — Разве не круто?!       — Воу, ну это реальная крутожопость, — заявляет Джон, взъерошивая ей волосы здоровой рукой.       — Дядя Гоуст только что учил меня, как защищаться!       — Правда? — Он ловит взгляд мужчины через комнату, молча кивает в знак благодарности. Мысль о том, что его крестнице может угрожать опасность, по-прежнему не дает ему покоя, но стоит признать, что идея хорошая.       — Ага! Давай покажу, как надо!       Джесси снова принимает боевую стойку, явно намереваясь зарядить кулаком ему в колено, но в этот момент Саймон подскакивает и подхватывает её. Даже одной рукой ему удаётся притянуть ребёнка к себе, и Джесси радостно хихикает, извиваясь и пытаясь вырваться.       — Только не этого, бандитка, — серьёзно говорит Саймон, глядя Джонни прямо в глаза, прежде чем опустить взгляд на пол. — Этого мы никогда не обижаем.       Слова попадают Джону прицельно в сердце, и без того ослабленное.       Тем временем Газ на заднем плане тяжело вздыхает, всем своим видом демонстрируя: «Я вам что, груша для битья?» — продолжая растирать ноющие колени.       Придерживая девчушку здоровой рукой, Саймон что-то шепчет ей на ухо — взгляд его при этом делается каким-то очень уж заговорщицким.       Лицо Джесси озаряется улыбкой, и она указывает на Джонни:       — Почему никто не любит шутки про синяки?       Джонни, уже закатывая глаза на собеседника, спрашивает:       — И почему же?       — Они бьют прямо по больному! — Джесси хохочет, и Джонни гримасничает в ответ:       — Уф-ф, ну тут ты меня подловила.       Саймон вновь склоняется к девочке и тихо что-то бормочет, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, когда девчушка отмачивает новую хохму:       — Как называется динозавр, который мало ходит?       Джонни покачивает головой и бубнит: «Я теперь ископаемое, да?» в ответ на притворное безразличие Саймона.       — Вялоцераптор!       — Неплохо, неплохо, — признаёт Джонни, с удовольствием наблюдая, как Саймон, держа на руках смеющуюся девочку, заливается бледно-розовым румянцем.                            Когда один из врачей приходит забрать Джонни на финальное обследование, тот с неохотой оставляет троицу и отправляется на процедуры. Следующие полчаса в него тыкают приборами и всячески ощупывают, чтобы окончательно раз убедиться: несмотря на то, что его буквально сбила с ног машина, спина его не получила серьёзных повреждений. Джонни удивительно живуч.       Ему рекомендуют отдыхать ещё несколько дней — стандартный совет, которому он даже подумывает в кои-то веки последовать. Тем более, что если он останется в квартире Саймона, заняться ему особо будет нечем…       Другая медсестра провожает Джонни обратно в палату, сообщая, что вскоре ему подготовят документы для выписки. Но когда он, прихрамывая, входит в огороженное шторкой пространство, то с удивлением обнаруживает, что там уже кто-то есть.       На краю кровати сидит Рут. При его появлении она поднимает голову.       Её лицо всё ещё усеяно синяками, на лбу, поверх особенно сильного ушиба — марлевая повязка. Но больше всего Джонни поражают её глаза: без привычного слоя макияжа их взгляд кажется уязвимым, почти детским.       — Не знал, что ты здесь, — говорит он, заходя и задёргивая за собой занавеску.       — Ага, приехала с мамой и папой, — отвечает Рут. О том, что родители здесь, он тоже не в курсе. — К тому же они хотели ещё раз проведать Джей-Джей.       — Только что видел её, — Джонни неловко переминается с ноги на ногу. — Она выглядит хорошо. Ну… Насколько возможно в таких обстоятельствах..       Рут неопределенно кивает и добавляет:       — Полиция тоже хочет с ней поговорить. Я уверена, что им понадобятся её показания и всё такое. Переживаю, что для неё это будет слишком тяжело.       Господи, он чуть не забыл, что этого ублюдка ждёт суд. Джонни с нетерпением предвкушает это событие — ради хотя бы одного удовольствия лицезреть, как Тёрка упекут за решётку на долгие, долгие годы.       — Я тоже дам показания, — говорит Джон, шаркая тростью по полу. — Всё, что угодно, лишь бы посадить этого ублюдка.       Грудь Рут слегка вздымается, раздается тяжёлый выдох.       — Умею же я их выбирать, а?       Джонни готов поспорить, что это самая самоуничижительная фраза, которую он когда-либо слышал от сестры. Ни разу в жизни та не признавала вопиющие промахи в череде своих романов.       Он ловит себя на том, что решает перевести всё в шутку — в противном случае затрагивать эту тему как-то слишком... неловко.       — Предлагаю в следующий раз нам с Каро проверять кандидатов.       Вздохнув ещё раз, Рут кивает в знак согласия.       — А знаешь, может, подгоните мне кого-нибудь из этих ваших голубков.       — Не думаю, что это так работает, милая, — фыркает Джонни. — Хотя Тёрк, возможно, получит своё в тюрьме. — Ещё одна неуместная шутка. — Было бы очень иронично, если б в итоге он оказался в одной камере с Коуэном.       Что там было про ситкомы, которые он хотел бы глянуть?...       Сестра шумно выдыхает в подобии смешка:       — Ага, могли бы сойтись на почве одной и той же сучки, разрушившей их жизни.       Ауч...       Джонни мрачно смотрит в пол, так и продолжая стоять в проходе. Он не знает, что сказать.       Они никогда не были близки. Вечно всё... слишком сложно.       — Я просто хотела проверить, как ты, — наконец произносит Рут; её голос звучит тише, чем обычно. — Чтобы... поблагодарить тебя и всё такое.       Джонни вновь хмурится, зависает на мгновение у кровати. А потом нерешительно присаживается рядом с девушкой.       — Ты не обязана, — настаивает он, ненавидя то, как она чуть не отшатывается от него.       Словно она до сих пор боится.       — Да, но ты, ну… — Голос Рут срывается, и она отводит глаза. — Ты спас её для меня. Потому что я... я не смогла...       Всё это время Джонни не осознавал, кем на самом деле является его сестра. Матерью.       — Я не смогла её уберечь... мою малышку...       Молодая и глупая, но по-настоящему любящая своего ребёнка мать.       — Эй, — бормочет он вполголоса, осторожно протягивая руку к её ладони, словно ожидая разрешения, и прижимает к себе, почувствовав дрожь чужих подступающих рыданий. — Нет... не надо...       Вот уж кто вечно любит развести драму...       Но на этот раз он не винит её.       — Прости меня, Джонни! — Рут плачет, прижимаясь к его плечу. Он нежно притягивает её ближе, стараясь не задеть синяки.       — Ш-ш-ш. Не надо, милая.       — Я... я должна была сделать хоть что-то... Я... Я должна была защитить её.       — Ну же, Ру, взгляни на меня, — уговаривает он, приподнимая её голову и вытирая слёзы своим рукавом. — Это не твоя вина.       Он будет повторять ей это снова и снова. Ни в чём из этого нет её грёбаной вины.       Потому что его сестра наивная, легкомысленная, эмоциональная до чёртиков, — но она не заслуживает таких страданий. Никогда.       — Ты... ты д-дал мне нож, — заикается Рут сквозь рыдания, пытаясь оправдаться. — Я... я п-просто... Я не могла... Я не такая сильная, как ты.       Боже...       Что вообще значит быть сильным? — задается он вопросом. В последнее время кажется, что все они находятся буквально в шаге от срыва. Особенно он сам.       — Я... я должна была сказать тебе, Джонни! — всхлипывает она, и это единственное, с чем он действительно согласен..       — Да, должна была, балда, — соглашается Джонни, пытаясь понять, когда же успел так сильно подвести её. — Потому что я всегда буду рядом, Ру.       Он дожидается ответного кивка, продолжая неуклюже вытирать заплаканные глаза сестры.       — В-в следующий раз я сразу скажу тебе, — невнятно лепечет она.       Джон сжимает челюсти и качает головой.       — Нет. Следующего раза не будет, — клянётся он. — Ты же понимаешь это, да? Я больше никому не позволю сделать тебе больно.       Рут тихо хнычет, и он не выдерживает — обхватывает её затылок, привлекает к себе и целует в висок.       — Потому что я люблю тебя, мелкий мерзкий мопс.       Это стоит того, чтобы почувствовать, как рыдания на мгновение сменяются лёгким дрожащим смешком.       — Я тоже тебя люблю, урод хренов.       Спустя какое-то время она действительно перестаёт плакать. Рут отстраняется, чтобы поправить волосы; на ней простые свитер и джинсы — выглядит она в них на редкость неприметно.       Она прекрасна, понимает Джонни. Его маленькая сестрёнка, ставшая совсем взрослой.       Никогда бы в жизни он не подумал, что будет с такой гордостью называть Рут своей семьей. Даже когда она снова открывает рот, чтобы выдать очередную надуманную нелепицу.       — Знаешь, я так и не дала Джесси второе имя, — всхлипывает девушка. — Но, думаю, я бы хотела, чтобы оно было «Джон».       Джонни фыркает от подобной абсурдности, закатывая глаза к потолку:       — Рут, это самая тупая херня, которую я когда-либо слышал.       — «Джон» в честь тебя, не папы или отца Грега, или кого-то ещё.       — Не вздумай это делать! — Его акцент становится ещё более выраженным, равно как и у сестры       — Ну почему нет? — жалобно тянет Рут, тыча его в бок. — Тогда она реально станет Джей-Джей!       — Да ты совсем, блин, спятила. — Джонни продолжает мотать головой.       — Это был комплимент, ты, неблагодарный мудила!       — Да ради ж всего святого, ты не можешь назвать свою дочь Джесси Джоном! Маму инфаркт хватит!       — Как будто мне не похер, что она там подумает!       — У тебя беды с головой, радость моя.       И когда спустя какое-то время родители застают этих двоих, всё ещё препирающихся, то даже не удивляются. Просто брат и сестра, которые так и не научились ладить.       Но кто сказал, что так должно быть всегда?... В конце концов, всё меняется. Даже упрямые МакТавиши.       Вопреки этому утверждению, Элейн, завидев сына, времени не теряет и тут же начинает вокруг него хлопотать.       — Джонни, мо луран, посмотри, что ты наделал! — При виде его сломанного запястья женщина ахает, притягивает его голову к своей груди, словно её вязаный свитер способен исцелять, и с укором смотрит на обоих своих детей: — Вы же понимаете, что моё сердце не выдержит столько стресса?       Боже, какое ж, блин, несчастье…       Джонни знает, что следующими словами лишь больше её расстроит, но всё равно сообщает:       — Я еду в Лондон на выходные. С Саймоном.       Элейн отстраняется, мыслями уже уносясь вдаль:       — И как ты собираешься это сделать? Ты вообще в состоянии путешествовать? У тебя достаточно одежды, дорогой? Может, приготовить вам еду в дорогу…       — Мам, всё в порядке, — настаивает он, внезапно с нетерпением предвкушая возможность на время слинять куда подальше.       Не то чтобы он не любил свою семью…       — Ох, а этот милый Кайл Гэррик всё ещё здесь? Ты не знаешь, он свободен?       — Господи Иисусе! — Джонни мученически стонет.       — Что? Я думала о Рути!       — Прояви хоть немного такта, мам!       … но порой их бывает... слишком много.                            Как только Джонни выписывают из больницы, отец отвозит их всех обратно на аэродром, — забрать свой, так сказать, совершенно не украденный транспорт.       В стремлении «действовать по правилам» Саймон договаривается, чтобы на обратном пути на базу их сопровождал ближайший резервный пилот ВВС, поскольку сам он лично летел сюда «вторым пилотом», а это технически «нарушает устав».       Так много бюрократии, так мало времени.       Джек вертолётом явно впечатлён — настолько, что даже просит сфотографировать его на фоне махины, как какой-нибудь ушлый турист. После чего Газ предлагает всем присутствующим сделать смешное групповое фото, чтобы увековечить это знаменательное нарушение регламента. В итоге вынуждают присоединиться даже Саймона, хотя тот недовольно бурчит.       Пилоту ВВС, запечатлевшему этот момент, несомненно будет что рассказать об этих так называемых бойцах САС: на снимке Джек делает вид, что прыгает с вертолета, Газ с Джонни синхронно позируют с оружием наперевес, а Саймон на заднем плане отбивает фейспалм.       Джон считает, что это куда лучше рождественской открытки.       Путь до Лондона проходит достаточно приятно, особенно теперь, когда Саймону не нужно торчать в пилотной кабине. Он присоединяется к Джонни в задней части вертолёта, и они вдвоём, соприкасаясь коленями, любуются проплывающими под ними видами страны.       Джонни ловит себя на том, что выводит пальцем узор на запястье мужчины, и слегка приподнимает рукав, чтобы убедиться, что тайком сделанное дополнение к татуировке по-прежнему на месте.       — Это предназначалось мне? — спрашивает он, наклоняясь ближе, чтобы его было слышно сквозь шум ветра. Саймон фыркает, одёргивая манжету.       — Не понимаю, о чём ты.       — Ну да, ну да.       — Я собачник.       — Никогда бы не подумал.       — Ага. Люблю таких мелких, которые вечно тявкают.       — Эти всегда самые преданные, да?       — И в сумку пихать удобно.       — Чтобы не потерять?       — Что-то вроде того.       — Вы двое омерзительны, — сообщает из кабины Газ, повернувшись через плечо и указывая на наушники, которые все они носят, и у которых включена радиосвязь. Упс.       Просто ещё одна охерительная история для того парня из ВВС...       В середине полёта Джонни начинает клевать носом, и Саймон, как настоящий прилежный зануда, напоминает ему, что каждые полчаса нужно разминать спину. Но спустя время Джонни с удивлением обнаруживает, что в какой-то момент действительно отрубился на чужом плече. Он моргает, вглядываясь в виды за окном и пытаясь понять, когда же начало темнеть.       — Где мы? — бормочет он, заметив побережье с типичным для английской сельской местности зелёно-серым пейзажем.       — Не знаю, — отвечает Саймон, наклоняясь вперёд, чтобы уточнить у Гэррика. — Только что прилетели над Норфолком.       — А, — замечает Джонни. — Здесь родился Горацио Нельсон.       Саймон удивлённо хлопает глазами.       — Бёрнэм Торп, кажется. Дом священника. Он был одним из одиннадцати детей, ты знал?       — Нет, — медленно произносит Саймон, заметно сбитый с толку. — Но почему, чёрт возьми, знаешь это ты?       — Хобби, Райли.       Саймон сухо фыркает.       — Думал, твоё хобби — Вторая мировая.       — Ай, рано или поздно и до неё доберусь.       — И это меня ты называешь старпёром…       — Ну, по крайней мере, ворчливость ты уже точно освоил. — Джонни ухмыляется, а Гэррик, явно сытый их флиртом по горло, имитирует по связи звуки рвоты. Не прошло и часа.                            Когда они наконец прибывают в Лондон, уже почти вечер.       Нынешняя база «сто сорок первой» расположена прямо за чертой города, на территории бывшего армейского резервного центра, которого формально не существует. Пространство они делят с другими спецподразделениями, лишь недавно пополнив свои ряды рекрутами из числа ССНВ и парочкой кандидатов из-за рубежа.       И часть всей этой «негласной, сверхсекретной аки пиздец» схемы в том, что посетители здесь не приветствуются.       Как жаль, что Джонни формально по-прежнему остаётся гражданским.       Боже, только бы Саймон успел согласовать его прибытие...       Однако, когда вертолёт начинает снижаться к зоне высадки, Джонни понимает, что беспокоиться не о чем: на взлётно-посадочной полосе виднеется знакомый силуэт его бывшего капитана.       Джон Прайс — сама незыблемость: стоит, скрестив руки на груди, и глазом не моргая от порывов ветра, вздыбливаемых лопастями вертолёта. Если и существует крутожопость во плоти, то этот человек — само её олицетворение.       — Подобрали по пути залётных гостей, я смотрю? — первое, что он произносит, протягивая Джонни руку, чтобы помочь сойти с борта вертушки. — Проиграл десятку, думал, не получится тебя вытащить, но вот ты тут.       Не успевает Джонни толком ступить на землю, как оказывается в крепких объятиях. Обычно Прайс не склонен к сентиментам, но если этот человек настроен выразить эмоции — сдерживаться не будет.       Божечки… Как будто медведь обнял.       — Ну-ка, сынок, дай-ка на тебя взглянуть. — Прайс отстраняется, поддерживает его за плечи широкими ладонями. — Наслаждаешься отдыхом, МакТавиш? Выглядишь немного...       — Неряшливо, — подхватывает подошедший со спины Газ, закидывая руку Джону на плечо. — Думаю, это всё из-за высокогорного воздуха, шеф. Там любой может слегка одичать.       Джонни пытается стряхнуть его с себя, заикаясь от волнения.       — Рад тебя видеть, кэп– майор, — исправляется он, протягивая Прайсу руку. — Слишком долго не виделись.       — Вот и мне так же, чёрт возьми, твердят, — Прайс хмыкает, по новой скрещивая руки и ухмыляясь в усы. — Держу пари, ты рад, что пропустил весь здешний бардак. — Он обводит жестом базу и качает головой. — Хотя есть у нас тут один уборщик, отлично справляется. Особенно когда помнит, как следовать установленным правилам. — Слова адресованы Саймону, и Джонни посмеивается над сравнением.       Стоящий позади него Саймон лишь мрачно зыркает на Прайса, полностью соответствуя своему позывному даже без маски-черепа.       — Ладно, парни, не сомневаюсь, что вам не терпится уже поскорее двинуться в путь. — Прайс снова хлопает Джонни по спине и несколько грубовато треплет по шее. — У вас будет уйма времени наверстать упущенное. Нашёл водителя, который доставит вас до дома, — обращается он к Саймону. — Потому что я не верю, что ты снова не будешь плохо себя вести. — А вот и тот самый фирменный взгляд. Если кто и может заставить Саймона Райли содрогнуться от страха...       — Да, сэр, — бормочет рослый мужчина, разом будто уменьшившись в размерах.       — Присмотришь за ним для меня, сынок? — добавляет Прайс, подмигивая Джонни, прежде чем развернуться и уверенно зашагать через взлётно-посадочную обратно к базе, на ходу незаметно передавая Гэррику десятифунтовую купюру. Вот же хитрый ублюдок...       Водителем оказывается какой-то безымянный новичок, по-видимому, отбывающий наказание, но Джонни в кои-то веки не против неловкого молчания. Он сидит на заднем сиденье и старается не слишком распускать руки, чтобы не травмировать беднягу. Квартира Саймона находится ближе к центру города, не так уж далеко — так что, к счастью, долго ему испытывать своё терпение не приходится.       Их высаживают на углу дома. Саймон что-то бормочет парню — не исключено, что угрозы, ведь тот теперь в курсе, где он живёт, — и их водитель в спешке ретируется.       — Это местечко выглядит новым, — Джонни кивает на нечто, с виду напоминающее индийскую забегаловку, в то время как Саймон возится с ключ-картой, чтобы попасть в здание. — Есть чего приличного?       — Если хочешь сохранить трусишки чистыми, то нет.       — Дружище, эта инфа уже излишняя.       — Я не говорил о своих.       Теперь Джонни думает о том, как бы Саймон выглядел в кружевных трусиках…       Хм-м-м…       Словно в противоположность их поездке к домику Элис, на этот раз Джонни не может удержаться от прикосновений. Короткая поездка на лифте предоставляет ему отличную возможность начать исследовать брюки Саймона на предмет любых... особенностей: мелочи, мобильного телефона, какой бы то ни было ещё хрени, которую тот таскает с собой в заднем кармане…       — Ои, а ну прекращай. — Саймону приходится буквально стряхивать его с себя, чтобы открыть дверь, но Джонни тут же бросается на него, как приставучая пиявка.       Неудивительно, что в квартире Саймона мало что изменилось — тот никогда не был любителем украшательств — поразительно, правда? И хотя прошло уже немало времени с его последнего визита сюда, одно яркое отличие сразу бросается Джонни в глаза.       — Ои, это не зелёный, лживый ты ублюдок! — Он укоризненно тычет пальцем на стоящий посреди комнаты новенький диван, недоверчиво прищурившись на него.       — Конечно, блядь, зелёный, — фыркает Саймон, пытаясь снять пальто несмотря на гипс и мешающего ему своими приставаниями Джонни.       — Не-е, чувак, это по-прежнему грёбаный коричневый.       — Хера с два.       — Что-то вроде красновато-коричневого. Как жжёная умбра.       — Жжёная умбра? Ты, блядь, на чём сидишь, МакТавиш?       — Это нихера не ёбаный зелёный, вот что я тебе скажу.       — Ну, прости, что разочаровал. — Словно в подтверждение своих слов, Саймон умудряется отцепить Джонни от себя и принимается включать свет в квартире, попутно проверяя что-то на кухне. — В холодильнике пусто. На самом деле я не был здесь уже несколько недель.       Всё верно: он был на задании, потом — в больнице. Неудивительно, что это место кажется таким... пыльным.       — Жаль. Я мог бы нам что-нибудь сварганить.       — Звучит как гарантированный риск для здоровья.       — Переживаешь за свои трусики? — язвит Джонни, вновь запуская руку за пояс мужчины.       — Чёртов засранец...       — В чём дело? Проголодался, Райли?       — Немного. Закажем что-нибудь.       — М-г-м, — соглашается Джонни, скользя ладонью вверх-вниз по плоскому животу Саймона. — Не будем спешить.       Саймон низко мычит, слегка выгибая спину:       — Есть предпочтения?       — Я не привередливый.       — Х-м-м. Тогда можно попробовать что-нибудь новенькое.       — О, у нас сегодня настрой на приключения? — Облизнув губы, Джонни прижимается к Саймону всем телом, максимально развратно притираясь к чужой ноге.       — Зависит…       — Зависит от чего? — Джонни вновь двигает бёдрами, с удовольствием ощущая, как у обоих уже наполовину стоит. После чего подаётся ближе и хрипло тянет: — У тебя есть какие-нибудь скатерти, которые я мог бы испортить?       Саймон опускает голову. Маска уже снята, что позволяет Джонни в полной мере разглядеть сложное выражение на его лице.       — Не знаю, — бормочет Саймон, и румянец ползёт вверх по его шее. — Возможно… в этот раз испортить скатерть мог бы я.       От неожиданности Джонни замирает, прекращая ласки, пальцы его нерешительно зависают у резинки боксёров. Приходится пару раз проморгаться, чтобы убедиться, что он всё верно понял.       Саймон зрительного контакта не разрывает, смотрит, чуть кривоватыми зубами прихватив нижнюю губу и вскинув брови. Он обвивает талию Джонни здоровой рукой, вжимается пахом в пах, снова кусая губу, словно ещё совсем немного — и будет готов умолять.       Вот уж точно, приключенческий настрой…       Вместо ответа Джонни резко подаётся вверх, навстречу, впивается в рот Саймона влажным, напористым поцелуем, жадно толкаясь языком внутрь.       Эти сдавленные всхлипы буквально сводят его с ума, лишь больше подчёркивая жгучую нужду партнёра.       Саймона Райли не так-то легко сломать.       Но Джонни всегда готов принять вызов.       — Ну вперёд, сэр, — рычит он в острую линию челюсти, с наслаждением подмечая ответную дрожь. — Предлагаю опробовать этот ваш новый диван.       Следовало бы проявить больше осторожности, учитывая, что они оба ранены. Но стоит только голеням Саймона коснуться края дивана, как Джонни бросается на него, и оба валятся на жёсткие подушки.       Одежда? Да, долой её.       Он помогает Саймону стянуть рукава его топа с гипса, морщась от дискомфорта в собственном сломанном запястье, но оно того стоит — перед глазами предстаёт оголённый торс.       Саймон крепкий, горячий, томно растянувшийся под ним в ленивой неге.       Джонни, уже более чем нетерпеливый, небрежно мажет языком по его груди. Коротко прихватывает губами сосок, втягивает в рот, чувствуя, как раздавшийся в ответ хриплый стон отдаётся во всём теле.       В ответ Саймон зарывается пятернёй в отросшую шевелюру Джонни и тянет с идеально рассчитанным усилием. Что ж, выглядит она, может, и неряшливо, зато в постели самое то.       — Как мило, — насмешливо замечает Джонни, однако Саймон лишь фыркает, когда понимает, что речь о диване. — Это натуральное волокно?       — М-н, — рокочет Саймон, притягивая Джонни за волосы, чтобы мазнуть губами по шее. — Шерсть, кажется.       — Неплохо. — Джонни шумно выдыхает и делает пару пробных толчков, проверяя, как обивка реагирует на трение. — Не липнет, в отличие от кожи.       — М-н-х. И тепло зимой держит.       — Полезно для моего...       — Плохого кровообращения, — соглашается Саймон и впивается зубами в его ключицу, вырывая стон наслаждения.       Тотчас замыслив месть, Джонни склоняется и обводит языком ухо Саймона — его слабое место, медленно выдыхая, пока ведёт влажным касанием по изгибу ушной раковины.       — Ч-чёрт...       Язык трижды проходится по контуру, прежде чем нырнуть внутрь канала, извлекая из мужчины самые восхитительные звуки.       — Г-господи… м-м-м… ебучий ад… м-н-г-х…       — Вот так, фьонн? — мурлычет он Саймону на ухо, ёрзая, когда тот выгибается под ним, ловя его эрекцию словно приз.       — Что я... м-н-г... говорил тебе об этих твоих языках…       Джонни сухо фыркает, пробегаясь пальцами по его варварски обкорнанным волосам:       — Как скажешь, блонди.       Он устраивается сверху, неспешно исследует шею Саймона, чередуя язык, зубы и давление, выискивая места, что дают самые яркие реакции: приглушённые проклятия, напряжение бёдер. Однако, добравшись до одного из шрамов на груди Саймона и тщательно изучив его ртом, Джонни всё же отстраняется и произносит:       — Я просто… этот диван не зелёный!       — Твою мать, Джонни… — Саймон мученически стонет.       — Ну что? Прости, дружище, но этот цвет... его вообще никак нельзя назвать сраным зелёным.       — Блядь, называй его как хочешь.       — Да дело не в том, чего и как я хочу называть! Это ты здесь цвета нормально не различаешь.       — Ну засуди меня, — рычит Саймон, невольно изгибаясь с раздражённым вздохом и практически хватая руку Джонни, лишь бы та продолжала свой путь вниз.       — Ои, ты же знаешь, что с такой хернёй в армии не служат.       Саймон вновь хрипло стонет, но в голосе его едва угадывается веселье.       — Ага, конечно, ведь это даст врагу преимущество. — Он настойчивей толкается бёдрами навстречу, в тоне — насмешка и притворная серьёзность. — Отряд не смог отличить красный от оттенка ебучего кровавого апельсина — всё, парни, походу, нам конец, можем сворачиваться.       — Иногда ты просто смешон, ты же в курсе? — хихикает Джонни в ответ.       — Ага, — соглашается Саймон. — Но именно за это ты меня и любишь.       И Джонни так и застывает с приоткрытым ртом: разом перехватывает дыхание, сбоит сердце и коротит в мозгах.       — Не думай об этом слишком сильно, Джей, — рассеянно бормочет Саймон, по новой запуская пятерню в его волосы, и мягко тянет. — А то мозги сломаешь.       Но Джонни, распластавшийся поверх Саймона на этом его прочном, шерстяном, ни-разу-не-зелёном диване, ощущает себя тряпичной куклой, совершенно потерянный.       — Ои, придурок! — Перед лицом щёлкают чужие пальцы, выводя его из транса. — В себя приходим. Иначе не позволю тебе меня трахнуть.       Господь, мать его, Иисус Христос милосердный…       Ему не нужно повторять дважды.       Желание быстро берёт верх над двигательными функциями Джонни, не оставляя ничего, кроме контакта кожи с кожей, скользкого жара, разливающегося меж серединами их тел, единственной его здоровой руки, нащупывающей этот жар, слюны на его ладони, на пальцах, медленно проникающих, сантиметр за сантиметром, раскрывающих...       Оно никогда не бывает безболезненным — даже когда он отдаёт.       Потому что Саймон грубо впивается пальцами ему в бок, жмётся к ушибленному бедру, переломы в перебитом Джоновом запястье заходятся в истошном вое, когда он крепко сжимает горло мужчины, вминая в подушки всё сильнее, сильнее, сильнее...       Они занимаются насилием, а не любовью.       Дыхание сбивается, зубы впиваются в кожу, трещат поломанные кости, пальцы Джона вонзаются всё глубже и глубже, колени Саймона больно бьются о его распухший бок — кровь, когда один из швов на его раскуроченной голове расходится, потому что Джонни нужно что-то, — что угодно, — за что можно ухватиться.       — Мнг... ох, блядь... м-м-м... да... вот так…       Мальчишки, взращённые без надежды на милость божью, так редко знают, что делать с пространством под рёбрами, предназначенным для почитания.       Что ж, Джонни решил, что лучше будет почитать свои грехи.       И вообще, ему всегда было куда больше по душе пространство между длинными ногами.       Особенно этими: розовеющими под его прикосновениями, с твёрдыми как камень мускулами; с бёдрами, которые раздвигаются шире, чтобы он смог склониться перед чем-то действительно достойным.       Саймона Райли не так-то просто сломать.       Но когда Джонни проникает в него, резко, стремительно, прокладывая путь для них обоих, то понимает, как сильно ошибался.       Этот человек — не статуя.       И не могила.       Потому что под всем этим мрамором скрывается нежная, мягкая сердцевина.       — Ч-чёрт, вот так, — выдыхает Джонни, сдаваясь в этой битве с ничейным исходом. — М-м-м… как же охуенно…       Он погружается в эту мягкость, задыхается, когда наваливается сверху, пальцами по-прежнему отчаянно цепляясь за хаотичный срез светлых волос, за подлокотник дивана, который не зелёный и не коричневый. Но ему хорошо.       Очень, очень хорошо.       И когда Саймон кончает себе на живот, Джон крепче прижимает его к себе, сцеловывает кровавый потёк возле уха, ловит губами эти совершенные стоны, словно успокаивая: я держу тебя, держу тебя, держу тебя, всегда.       Его собственный оргазм приходит с неизбежным привкусом стыда, чувством вины за то, что всё случилось слишком быстро и сумбурно; за всю эту неразбериху, за «посмотри, что я сделал с тобой», «посмотри, что мы сделали друг с другом».       Но Саймон тянет его вниз, на себя, в неряшливое сплетение кожи и секса — волосы на груди скользят по их смешавшимся телесным жидкостям, и они замирают, обмениваясь тяжёлыми, прерывистыми вдохами.       — Блядский боже, — бормочет человек, не исповедующий ни одной религии, у которого на жетонах вместо конфессии лишь пустая строка, ждущая своего часа. — Надо бы почаще давать тебе быть сверху.       Джонни тихо смеётся, чувствуя, как пальцы Саймона зарываются в его взмокшие пряди, и, кажется, он склонен согласиться.       Жуткий хаос, да. Всё это. Они сами.       И всё же, несмотря ни на что, он утыкается подбородком в чужую шею, обнимает в почти баюкающем жесте, чувствуя себя слишком маленьким и слишком большим одновременно.       — Ты в порядке? — спрашивает Джонни.       И каждый раз реакция Саймона на этот вопрос его поражает: как будто ни одна душа за всю свою жалкую жизнь даже не удосужилась спросить его об этом — кроме Джонни.       Какая досада.       — Лучше, — бормочет Саймон, закидывая сломанную руку ему на загривок, вдыхая аромат влажных волос. — Так... лучше.                            После они приводят друг друга в порядок.       Саймон с особой тщательностью и бережностью отмывает Джонни в душе, хмурясь на растёкшийся по чужому бедру фиолетовый синяк так, словно лично несёт за это ответственность. Джонни же аккуратно осматривает его голову, промакивая разошедшиеся швы и заклеивая их медицинской лентой.       Они долго торчат под горячей водой. Пока, наконец, не прибывает их еда на вынос.       Заказ доставляет расположившийся неподалёку греческий ресторанчик, и они ужинают, устроившись на полу в гостиной: Джонни кутается в одолженную пижаму, Саймон — так и вовсе без верха.       — Слишком много гемора, — замечает он, жуя четвёртую порцию сувлаки и угрюмо косясь на свою сломанную руку. Джонни же против таких неудобств не возражает.       И когда они, уже после, укладываются в постель, всё идёт по привычному сценарию: Джонни устраивает голову на груди Саймона, Саймон пальцами отслеживает биение его пульса, и они тихо переговариваются о мечтах, которым никогда не суждено было сбыться.       — Ты мог бы приезжать к нам на выходные, — предлагает Саймон, задумчиво теребя прядь тёмных волос.       — Или просто… — Джонни ненадолго замолкает, подыгрывая, — когда у тебя выдастся свободное время.       — Ага.       — Если не будешь слишком занят...       — Посмотрю, получится ли подстроить расписание…       — Конечно.       — Меньше времени проводить в поле...       — Можно неплохо сэкономить на перелётах, если вложиться в какую-нибудь бонусную программу от авиалиний.       — М-г-м. Вдруг и для поездов что-нибудь найдётся.       — Да, поезда — хорошая штука.       — Можно оформить тебе пропуск, чтобы ты мог быть на базе, если...       — Не хочу мешаться…       — Ключ от квартиры я тебе тоже сделаю.       — Может, со временем и семью сюда привезти получится.       — Ага.       — Да.       Произносить всё это вслух — по-настоящему разрывает сердце. Словно некий отчаянный порыв вынуждает их писать сценарий чьего-то чужого «долго и счастливо».       Но не их собственного. Их — никогда.       Потому что их эпилог был предсказан ещё в палатке посреди пустыни в Аль-Мазре — столь переполненный надеждой, ложью и глупостью, что они до сих пор не могут оправиться от последствий.       — Это не обязательно должно что-то значить, — прошептал Джонни, натягивая рубашку и бросая взгляд через плечо на другого мужчину. — Может быть разовой историей, если хочешь.       Саймон только хмыкнул и повернулся на бок, чтобы уменьшить давление на волдыри.       — Я не против, если ты просто решишь, ну… не делать из этого ничего серьёзного       — М-х-м.       — Потому что, поверь, я знаю, каким дерьмом оно может обернуться.       — Ага.       — Типа… завтра меня могут подстрелить, понимаешь? На кусочки разнести, и глазом моргнуть не успеешь.       — Предпочёл бы, чтобы этого не случилось.       Джонни сухо усмехнулся:       — Но ты понимаешь, о чём я. В этом… нет смысла.       — Пожалуй, нет.       — Это… это неизбежно, да? Так что не думаю, что стоит забивать этим голову.       — Как скажешь.       — Верно, значит, ну, если один из нас сломается — мы уходим. Если один из нас умрёт…       Джонни хорошо помнит, как в тот раз затаил дыхание и прикрыл глаза, ожидая другого ответа, кроме:       — Мы живём дальше.       И в тот раз Саймон так и лежал к нему спиной; так кто знает, может, он тоже крепко зажмурился?       Кто знает, может, внутри него всё вопило от того, насколько глупым и нелепым казалось это заявление?       Теперь же Джонни намеренно смотрит на растянувшегося рядом на широкой кровати Саймона, на то, как огни города за окном мерцают в его тёмных карих глазах, отражая тысячи жизней, которые им не суждено прожить.       — Знаю, тебе нужно вернуться домой, — тихо вздыхает Саймон, принимая всё как есть. — Твоя семья... ты тоже им нужен.       — Ага. — Джонни кивает, уткнувшись ему в грудь. — Наверное, так и есть.       — А у меня здесь… есть люди. Работа, которую нужно закончить.       — М-х-м...       — Я... я должен довести всё до конца, Джонни.       — Знаю.       — Но мы можем...       В другой жизни Джонни бы выбрал ту, где голос Саймона всегда звучит так, как сейчас. Так чертовски мягко…       Только для него.       — Мы всё ещё можем попробовать.       И в другой жизни Джонни, возможно, смог бы в это поверить.       Какое же это прекрасное «что, если»…       — Ага, — соглашается Джонни, зарываясь лохматой головой ему под руку. — Попробовать стоит.       В конце концов, он всегда готов принять вызов.                            Следующие два дня Джонни отлёживается в постели, как и велел врач.       И если предполагается, что именно так и будут проходить его дальнейшие периодические визиты сюда, ему явно понадобится больше развлечений, чем одни послеобеденные мыльные оперы. Как его мать может с удовольствием смотреть это дерьмо — загадка, которую он предпочёл бы никогда не разгадывать.       Дальнейший осмотр квартиры Саймона оставляет желать лучшего, но Джонни невольно замирает на полушаге, когда — не сразу — замечает ещё одно новшество. На столе Саймона стоит небольшая запертая коробочка, а сверху — полароидный снимок, который Джонни когда-то подарил ему.       Ему кажется, или края снимка выглядят потрёпанными?       Как бы то ни было, какое-то время он разглядывает фотографию, радуясь тому, что мужчина наконец-то нашёл что-то, чем мог украсить своё почти пустое жилище.       Остальные попытки развлечь себя не венчаются успехом. Несколько раз Джонни пробует взяться за книги, которые находит то тут, то там по квартире, но те по большей части посвящены тактическому анализу и теории боевых действий — отнюдь не самое захватывающие чтиво.       Если бы не повреждённое запястье, он, возможно, вернулся бы к писательству: мыслей, которые хотелось бы перенести на бумагу, накопилось уже изрядное количество — но сперва нужно разобраться со всеми этими… чувствами.       Элис однажды сказала, что он вполне мог бы написать книгу, но Джонни всё равно задаётся вопросом, что за бедолага согласился бы купить его паршивенькую брошюрку в мягкой обложке — или что он там мог бы издать. (Над самооценкой он всё ещё работает.)       Впрочем, идея лицезреть своё имя на книжном корешке где-нибудь между «Искусством войны» и «Современной стратегией» весьма заманчива — хотя бы ради того, чтобы разнообразить унылую литературную подборку одного конкретного индивида.       По крайней мере, ему бы точно было чем заняться…       Большую часть дней Саймону приходится мотаться на базу, даже несмотря на то, что официально он на больничном. Оказывается, даже со сломанной рукой необходимо подписывать горы бумажек.       Джонни ненавидит это чувство — коротать часы одному в квартире, ожидая возвращения Саймона. Едва ли он когда-нибудь свыкнется с самой идеей быть покинутым — хотя именно этой теме и посвящена нынче большая часть его терапии.       Как-то в четверг ему удаётся связаться с Нелли по видеосвязи с ноутбука Саймона. Ему... ещё многое предстоит снять с души, но они разбирают всё постепенно, шаг за шагом.       Он впервые называет ей его имя. Саймон Т. Райли.       Человек, который одновременно является и причиной, и спасением всех его новообретённых психических недугов.       Джонни приходит к выводу, что Нелли, возможно, придётся запросить специальный допуск, если ей когда-нибудь доведётся помогать ему прорабатывать эту засекреченную, вышибающую слезу драму.       У них есть время.                            В пятницу он наконец-то выходит на улицу. Церемония награждения Прайса состоится уже завтра, а до Джонни только что дошло, что ему, блядь, нечего надеть.       То, что происходит дальше, больше похоже на типичный монтаж из какого-нибудь девчачьего ромкома, разве что без заводного саундтрека: вместо эффектного преображения Джонни просто набредает на ближайший универмаг, где группка облепивших его продавщиц пытается просветить его, насколько важны такие вещи, как ткань, крой и стиль.       В итоге он останавливается на синем костюме — потому что мама бы сказала, что он подчёркивает цвет его глаз.       А затем Джонни отправляется стричься.       Последние несколько месяцев он упорно избегал парикмахерских, сдерживая данное Саймону обещание немного отрастить волосы. И они действительно отросли. Вот только...       Газ и Прайс были правы: выглядит он слегка диковато.       Такая длина уже никуда не годится — решает Джонни, и барбер с ним солидарен. Волосы смотрятся так, словно он вновь пытается косить под подростка: всклокоченные и неряшливо падающие на лоб.       В итоге ему делают, как он бы выразился, более… зрелую версию его прежней причёски. Джентльменский ирокез, если пожелаете: подстриженные виски с плавным фейдом книзу; сверху же оставлено достаточно длины, чтобы укладывать их как душе угодно.       После того как мастер заканчивает, Джонни смотрится в зеркало и вынужден признать: выглядит весьма недурно. Впервые за долгое время он действительно осознаёт, что человек в отражении — это он сам. Что ж, плюс одно очко к уверенности в себе на сегодня. Пойдёт.       А вот беспокойство по поводу выхода на публику развеять уже не так просто.       — Так значит… там будут все? — спрашивает он Саймона за ужином, наконец-то поднимая тему предстоящей вечеринки.       — Кто, нахер, эти «все», Джонни?       — Ай, ты знаешь, о чём я.       — Ты раздуваешь из мухи слона на пустом месте, — замечает Саймон, проводя рукой вверх-вниз по затылку Джонни. Ему тоже нравится стрижка. — Не о чем волноваться.       — Да знаю, знаю… — Джонни тяжело вздыхает. — Просто… как-то не особо хочется, чтобы меня видели таким… ну, сам понимаешь.       — Каким?       — Я… сломан, Саймон.       Реакция Саймона на сказанное оказывается сильнее, чем ожидалось: мужчина резко выдыхает, опуская голову, и исподлобья смотрит на Джонни. На трость, прислонённую к столу, он намеренно не обращает внимания.       — Чушь, блядь, собачья.       Джонни закатывает глаза.       — Я серьёзно, Джонни. Ты ведь не думаешь так на самом деле?       Он не знает, что на это ответить. Уровень самооценки, кажется, готов скатиться обратно к нулю. Саймон продолжает хмуриться.       — Посмотри, сколько всего ты достиг за каких-то там несколько месяцев. Чёрт возьми, ты ходишь, Джонни. Мы все были уверены…       Остаток фразы тонет в невысказанном подтексте.       Но именно поэтому Джонни и чувствует себя таким напряжённым, внезапно осознаёт он. Потому что все, кого он знал раньше, — офицеры, товарищи, друзья — все ожидали, что он уже никогда не станет прежним.       Он и не стал.       Он изменился. Быть может, в лучшую сторону; а может, и в худшую.       Он просто… Не хочет ни перед кем оправдываться. Снова.       — На кой хер меня вообще позвали? — бубнит он себе под нос, сомнениями лишь подпитывая собственные негативные мысли, вопреки рекомендациям терапевта.       — Хорош, блядь, ныть. — Наставления Саймона более суровы, но от этого не менее действенны. — А ты чего хотел? Чтоб молодцом назвали и с полки пирожок, блин, дали?       Джонни понятия не имеет, что это значит, но всё равно качает головой.       — Это просто сраная формальность, которую все мы обязаны соблюдать, — продолжает Саймон. — Никто не хочет туда меньше меня, так что даже не вздумай жаловаться, понял?       Джонни слабо усмехается, хоть мысли его и начинают по новой возвращаться в прежнее русло:       — Не знаю, что сказать всем... про… — Он неопределённо машет рукой на трость, на свою спину. На себя в целом.       — Тебе вообще не нужно ничего говорить, — настаивает Саймон. — Если кто спросит, просто скажи, что это просто часть твоего травматичного прошлого. Но ты его уже оставил за спиной.       На этот раз Джонни смеётся в голос, от души.       — Вот это было хорошо.       — Тоже так подумал, — ухмыляется Саймон. Чёртов самоуверенный засранец…       Звук ответного смеха придаёт Джонни чуть больше уверенности, и когда настаёт время готовиться к субботней вечеринке, всё его внимание с собственных переживаний смещается на то, как наряжается по случаю Саймон. Вне сомнений, строгий чёрный пиджак на нём должен быть принят за стандарт корпоративного дресс-кода. Внушительный рост мужчины лишь подчёркивает образ, самую малость омрачённый перевязанной рукой и маской, но Джонни не может не отметить: смотрится Саймон превосходно.       Джонни наблюдает, как тот, уже полностью одевшись, хмурится на собственное отражение в зеркале, как грубо проводит рукой вверх-вниз по коротко стриженному блондинистому затылку — и понимает: этот человек не имеет ни малейшего представления о том, насколько хорошо выглядит. Вероятно, никогда и не имел.       Что ж, Джонни готов восхищаться за них обоих.       Его собственный костюм тоже скроен весьма недурно, а тёмно-синий оттенок дополнен чёрной рубашкой и галстуком. Похоже, те дамы из магазина знали, о чём говорили: впервые в жизни его плечи не кажутся чересчур громоздкими, талия подчёркнута, а ноги в облегающих брюках выглядят крепкими и подтянутыми.       Он не сразу замечает, что Саймон пристально разглядывает его из ванной напротив.       — Ну… как я выгляжу? Нормально? — спрашивает Джонни, отчаянно борясь с желанием покрутиться, прямо как его племяшка, ожидая, когда его собеседник выйдет из своего кратковременного транса.       Саймон быстро моргает, мотает головой.       — Да. Тебе идёт серый.       Джонни усмехается, не понимая, шутит тот или нет.       — Чувак, костюм вообще-то синий, синее некуда.       — Конечно. Ладно, давай уже покончим с этим, — бормочет Саймон, всё ещё слегка покачивая головой.       Но, когда они выходят из квартиры и садятся в такси, Джонни не может перестать прокручивать этот момент в голове, наблюдая, как Саймон проводит рукой вверх-вниз по его колену, словно изучает новую ткань.       Когда они прибывают на место, Джонни чувствует, как нервы снова натягиваются до предела.       — Может, просто… Быстро поздороваемся, перекусим чем-нибудь и…       Саймон раздражённо толкает его локтем.       — Не вздумай, блядь, меня бросать.       — Я и не собирался… Я просто…       — МакТавиш. — Саймон смеряет его суровым взглядом, практически волоча за собой в дверной проём. — Не о чем беспокоиться.       Место выглядит шикарно, и Джонни оттого лишь сильнее чувствует себя не в своей тарелке. Очередной помпезный отель с задранным ценником и выряженным с иголочки персоналом, который — Джонни готов поклясться — поголовно на него пялится.       — Чёрт, — бурчит он себе под нос, нервно теребя галстук, который внезапно ощущается удавкой на шее. — Решили не мелочиться, а?       Нечасто членов элитного спецподразделения, официально не существующего, удостаивают таких публичных почестей. Похоже, им наконец-то разрешили раскрыть детали той операции в Египте, и теперь из Прайса показательно лепят героя, на которого можно нацепить медальку. Всё это больше смахивает на тщательно спланированную возможность для верхушки похвалить да побаловать самих себя. Джонни не удивлён.       Но чем дальше они углубляются в это роскошное заведение, тем труднее Джонни становится дышать.       Он снова дёргает галстук, пытаясь вдохнуть.       Твою мать…       — Думаю, я просто… — Он отстраняется от Саймона и, нетвёрдо ступая, бредёт прочь от церемониального зала. Вжимается спиной в колонну, отчаянно стараясь не замечать, как в руке, сжимающей трость, никак не уймётся дрожь.       Саймон тут же появляется слева от него, смотрит знающим взглядом.       — Джонни…       — П-прости… Я просто… Не знаю, какого хрена я здесь делаю…       Всё будто смешалось в один комок паники и унижения. Джонни вновь дёргает галстук — перебинтованное запястье простреливает вспышкой боли, и он зло утыкается взглядом в пол.       — Иди сюда, — Саймон делает жест рукой, и вскоре Джонни уже ведут дальше по зданию, в пустой служебный коридор, судя по всему, где-то неподалёку от кухни.       — Это… это просто, блядь, идиотизм какой-то, — признаётся Джонни; голос сбоит, руки всё ещё трясутся.       — Ш-ш-ш. Смотри на меня, МакТавиш. — Саймон пытается придать голосу командный тон, но Джонни не может подчиниться. Перед глазами всё плывёт, дыхание застревает в груди.       — Давай, дыши.. Вдох, выдох.       — Я такой… сука, жалкий.       — Ой, прекращай.       Джонни мотает головой, накручивая себе ещё больше, и опирается о стену, не доверяя собственным ногам.       — Даже стоять, блядь, не могу.       — Всё ты можешь.       — Н-нет… Чёрт, я… выгляжу сейчас как клоун… Ходить не могу, и я…       — Джонни, на меня смотри.       Наконец, он поднимает глаза. Саймон, сама уверенность, встаёт напротив, и, слегка наклонившись вперёд, здоровой рукой обхватывает Джонни за талию, привлекая ближе к себе.       — Ты можешь, блядь, стоять, и ты можешь, блядь, ходить, тупой ты еблан. — А вот и терапия сквернословием в лучшем виде.       Но Джонни в попытке удержаться на своих двоих всё равно цепляется за галстук Саймона, не веря ни единому слову.       — И выглядишь ты охереть как сексуально.       Он давится воздухом.       — Ага, конечно.       Саймон низко рычит, прижимая его к стене загипсованной рукой с неожиданной силой.       — Не веришь мне?       Джонни снова тяжело, едва слышно выдыхает. Саймон склоняет голову на бок, на другой, смотрит хищно, и нарочито медленно, тщательно обдумывая каждое слово, тянет:       — Что ж, очень жаль. Потому что выглядишь ты просто охуенно, Джон.       Его называют «Джоном», только когда дело принимает серьёзный оборот…       В подтверждение своих слов Саймон проводит ладонью по коротко стриженному затылку Джонни, стягивает маску и прижимается губами к напряжённым сухожилиям на его шее, словно метя свою территорию. После чего опускает взгляд, взмахнув светлыми ресницами, и на его губах появляется едва заметная ухмылка.       — Хм-м.       В следующий момент Джонни уже чувствует, как пальцы Саймона тянутся к его ремню, умело расправляясь с застёжкой одной рукой с завидной ловкостью.       — Думаешь, не можешь стоять, красавчик? — хрипит он, и этот хрип отдаётся прямиком Джонни в пах. — Вот сейчас мы и посмотрим, как ты, блядь, стоять можешь.       Прежде чем Джонни успевает среагировать, Саймон резко дёргает молнию на брюках вниз и с тихим, довольным рычанием вытаскивает его из боксёров.       — Ч-чёрт, что ты... — начинает Джонни.       Саймон падает на колени.       — Ои, ты… блядь, мы же на людях! — шипит Джонни.       Но мужчина внизу лишь ухмыляется дьявольской улыбкой. Губы его растягиваются, обнажая зубы, чуть прикушенный язык — чтобы в следующую секунду раскрыться ещё больше и целиком вобрать Джонни в рот.       Святые угодники...       Джонни вжимается спиной в стену. Колени подгибаются, из горла невольно вырывается максимально позорный скулёж.       — Тв-в-вою ж мать…       Саймон отстраняется с влажным чмоком, проходится рукой вверх-вниз, бормочет:       — Стоять на ногах, солдат.       После чего вновь заглатывает по самое основание.       — Мн-г-х… Боже… блядь… правый…       В попытке не соскользнуть на пол Джонни толкается навстречу влажному жару — Саймон сипло мычит с Джоном во рту, и вибрация его голоса отдаётся по всей длине члена.       Это…       Пиздец.       Джонни уверен: вне всякого сомнения, это лучший минет в его жизни.       Особенно когда он позволяет себе просто расслабиться и отдаться моменту, втрахиваясь в раскалённую тесноту Саймонова горла, придерживая рукой за затылок, размеренно двигаясь, двигаясь, двигаясь…       Кончает он до неловкого быстро. Но это, пожалуй, даже к лучшему.       Потому что, едва Саймон успевает вновь надеть маску, а Джонни — застегнуть ремень, как из двери справа появляется официант и, бросив взгляд в их сторону, спрашивает:       — Вы, господа, на военную церемонию?       Джонни шумно прокашливается.       — А-ага, да.       — Вам налево и до конца по коридору.       — Благодарствуем.       Саймон профессионально сохраняет нейтральное выражение лица, выпадая из образа лишь когда оба добираются до искомого зала, и, заходя внутрь, напоследок жадно стискивает задницу Джонни.       Если кто и заметит, как задористо пружинит шаг бывшего сержанта МакТавиша, то пусть всё списывают на его успешные тренировки по восстановлению походки.                            К моменту их появления Прайс, что забавно, уже изрядно поднабрался.       На нём парадная униформа №1 — элегантный тёмно-синий мундир, чёрная, отполированная до блеска кожаная перевязь через плечо — и он оживлённо беседует с каким-то молодым пареньком, которого Джонни видит впервые.       На удивление, в помещении довольно людно: народ уже разбился на небольшие группки, высшие чины держатся на отшибе, а пара-тройка бедолаг-новобранцев невольно угодили в сети старших по званию и теперь вынуждены слушать бесконечные военные байки.       Джонни окидывает взглядом толпу, всё же выделяя несколько знакомых лиц. Он приветствует Кейт Ласвэлл лёгким кивком и взмахом руки; замечает Газа, весело общающегося с барменом, — и, к своему приятному удивлению, натыкается на неожиданный дуэт, решивший поздороваться с ними первыми.       — Вайя! Но пуэдо крэр ло ке вео! — раздаётся энергичный возглас.       — Ои, а вы-то что тут забыли? — Джонни расплывается в широкой ухмылке, когда Алехандро Варгас энергично пожимает ему руку и, притянув к себе, целует в обе щёки со всей своей мексиканской пылкостью.       Родольфо, как и всегда, более застенчивый из них двоих, лишь вежливо улыбается и добавляет:       — Рад тебя видеть, эрмано.       Алехандро, сияя от уха до уха, похлопывает Джонни по плечам.       — Но эс гуапо? — восклицает он, обращаясь к Руди и вновь потрепав Джонни по плечам. — Отлично выглядишь, Хуанито!       Джонни лишь отмахивается, по-прежнему застигнутый врасплох их внезапным визитом.       — Не знал, что вы, ребята, приехали.       — Си, кларо, мы просто… проезжали мимо, так сказать, — отвечает Алехандро. — Планируем несколько совместных операций с твоим капитаном. — Он слегка кивает в сторону Саймона, обмениваясь с ним молчаливым приветствием. — Но давай не будем говорить о работе, нет?       Словно по сигналу, за спиной Джонни возникает Прайс:       — О чём это мы тут не говорим?       — Но се преокупэ, мэйор. Просто обсуждаем, как хорошо выглядит МакТавиш, — с улыбкой отвечает Алехандро.       Прайс ухмыляется в усы и, приобняв Джонни, легонько его встряхивает:       — Да, наш парень сегодня при параде, не правда ли?       — Си, возможно, всем нам стоит задуматься об отставке, — шутит Алехандро, обвивая рукой Руди. — Мой Руди с каждым днём выглядит всё лучше и лучше.       Джонни склоняет голову на бок:       — Дружище, я и не знал, что ты на пенсии.       Тот, кажется, чуть смущается, указывая на уши:       — Ах, си, этот… шум, знаешь? Слишком много взрывов.       Только теперь Джонни замечает слуховые аппараты, аккуратно спрятанные за мочками.       — Вот это обидно. — Сочувственно говорит он. Родольфо лишь пожимает плечами, будто это его совершенно не беспокоит.       — Вполне обычное дело в нашей работе, — замечает Прайс, и в его словах есть правда. — Ну, сынок, теперь уж точно никакого хеви-метала, — подшучивает он, и в его нехарактерном смешке сквозит явное опьянение.       — Это уж точно, — соглашается Руди, всё ещё немного скромничая, а Алехандро добавляет:       — Но проблема, он всё равно лас балладас больше любит, да, коразон? — Тут Руди слегка краснеет, и Алехандро наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо. Оба улыбаются.       И Джонни ещё беспокоился, что это они с Саймоном будут очевидными…       — Ладно, парни, предлагаю взять что-нибудь выпить, — заявляет Прайс, и вся компания направляется к — спасибо тебе, господи, — работающему бару.       Саймон, как верный телохранитель, неотступно маячит у Джонни за плечом, контролируя, чтобы тот не слишком накидался. Но всё равно это приятно — позволить себе наконец-то расслабиться в кругу своих.       К веселью подключается и Газ, проскальзывая к барной стойке с кривой ухмылкой:       — Эй, братан, помнишь тот коктейль в Верданске?       — Чёрта с два, дружище, больше я на это не куплюсь. — Джонни поёживается, помня лишь тот факт, что последствия употребления того пойла оказались напрочь стёрты из памяти — причём у обоих.       — Да ладно тебе, живём один раз, — подначивает Газ, покачивая плечами. — Что там вообще было намешано?       — Понятия не имею.       — Водка, наверное?       — Практически уверен, что это было ебучее ракетное топливо.       — И капелька лайма?       Джонни ржёт.       — Ага, вот и весь секрет фирмы.       От внимания не ускользает и то, как усилился его акцент за эти месяцы. Если раньше Джонни вполне успешно его сглаживал — что в профессиональной среде, что на поле боя, — то теперь ловит себя на мысли, что, кажется, сознательно подчёркивает его. Словно вернул себе что-то важное; словно этот акцент — часть его новой, лучшей версии себя.       Впрочем, Джонни не единственный, кто позволяет себе расслабиться. Прайс продолжает настойчиво требовать, чтобы бармен снова и снова наполнял его бокал, воинственно твердя: «Да у меня, чёрт побери, сегодня день рождения!» — каждый раз, когда кто-то пытается его угомонить. Никто, разумеется, не решается его поправить.       Алкоголь действительно помогает Джонни успокоить нервы, и вскоре ему становится проще общаться со всеми — даже когда старые товарищи подходят с вопросами:       — Ои, МакТавиш, как поживаешь?       — Рад видеть тебя снова на ногах, Джон.       — Вы только гляньте на этого счастливчика, спит, блин, теперь на нормальной койке, засранец!       — Выглядишь неплохо отдохнувшим, сукин сын.       Всё оказывается легче, чем он ожидал — позволить травме говорить за себя, с лёгкостью подбирая простые ответы на странные сочувственные взгляды, направленные на его трость, либо же на осторожные вопросы. Ему всегда казалось, что солдаты сторонятся бедолаг, кому досталось так сильно, что пришлось выбыть из строя; как если бы увольнение было чем-то заразным. Но, похоже, никто не относится к нему по-новому. И это радует.       Бокалы продолжают наполняться, все вспоминают былые времена, а Джонни знакомят с нескольким новым членам «сто сорок первой», с кем он ещё не пересекался. Новый сержант, Сандерсон, оказывается вполне славным малым. Судя по тому, что он сумел рассмешить Прайса — что само по себе большая редкость — в коллектив он явно вписывается.       Даже когда объектом шуток становится сам Джонни, он не особо возмущается. Хотя он всё же предпочёл бы, чтобы Гэррик наконец-то нашёл что-то более оригинальное, чем тот злополучный инцидент с зубом мудрости…       — И оно разлетелось, прикинь, по все-е-ей тачке. Типа, бу-у-э-э-э — и всё на этот чёртов «Мерседес», понимаешь? И он так это и оставил, ха!       — Да заткнись ты! — шипит Джонни, ранее успевший заприметить в толпе того самого предполагаемого начальника. — По-моему, этот тип сейчас здесь.       — Бля, да ладно! — Газ пучит глаза и, прыснув, заглядывает ему через плечо. — Ну, Джонни Мак, тогда тебе лучше не увлекаться выпивкой, если не хочешь повторить свой подвиг. Кажется, я видел «Бенц» с твоим именем у входа.       Оба гогочут как идиоты, пока не наступает черёд следующего бедолаги: на этот раз достаётся Саймону, когда Руди застенчиво припоминает тот забавный случай с попыткой выпить через маску.       — Вот именно, шеф! — хрипит Гэррик, пытаясь повторить сцену, в результате чего, идиот хренов, выплёскивает половину напитка себе на грудь.       Саймон лишь недовольно ворчит себе под нос и осторожно делает глоток бурбона, в то время как Джонни наклоняется к нему и шепчет:       — Подготовка к водным пыткам, да?       — Захлопнись.                            Остаток вечера проходит довольно гладко.       Джонни чувствует себя на удивление комфортно, даже когда разговоры постепенно смещаются в рабочее русло. Он оставляет Саймона и Алехандро наедине, пока те украдкой обсуждают какие-то свои секретные дела, а сам держится чуть поодаль, замечая, что Рудольфо, похоже, придерживается той же тактики.       Оба инстинктивно прислоняются к барной стойке, наблюдая за своими партнёрами.       — Он стал... амбициозным, — бормочет Руди, направляя свой бокал в сторону Саймона. — Твой Гоуст.       Джонни хмыкает, кивая.       — Ага, поговаривают, кучу всего пытается поменять и внедрить.       — Си, они оба... триунфадорес, эм... деловые, знаешь?       — Это да, — соглашается Джонни. — Достигаторы.       — Ах, си.       Они ненадолго погружаются в молчание. Руди неспешно потягивает свой напиток, Джонни рассеянно сжимает и разжимает пальцы на рукояти трости.       — Как уши, дружище? — в конце концов спрашивает он, краем глаза поглядывая на слуховые аппараты.       — Не так уж плохо. — Руди пожимает плечами, по всей видимости, не горя желанием поднимать эту тему. Джонни понимает его. — Приходится привыкать. Как и... ко всему остальному.       — Тебе... нелегко было с этим делом? — продолжает Джон, чувствуя между ними некое взаимопонимание, побуждающее говорить именно то, что на уме. — Ну, знаешь, быть не в поле? Наверное, тяжело смотреть, как Алехандро снова и снова бросается в самое пекло.       — Он говорит, что мне не о чем беспокоиться. Говорит, что знает, что делает. Но это… си. Иногда бывает… сложно.       Джонни сочувственно хмыкает:       — Надо думать.       — Но я… я правда стараюсь ему верить. Это… доверие, нет? Он говорит мне, чтобы я не тратил время на беспокойство за него, а он не будет тратить время на беспокойство за меня.       Это вызывает у Джонни лёгкую улыбку. Он делает глоток из своего стакана.       — Честный обмен.       — Си. Он хочет, чтобы я… жил своей жизнью, знаешь? Не в ожидании, а… по максимуму.       Джон кивает, наблюдая за двумя мужчинами напротив: те увлечённо обсуждают рабочие вопросы, периодически бросая взгляды на них обоих, словно проверяя, всё ли в порядке.       — Я занялся живописью, — смущённо бормочет Руди, и Джонни приятно видеть, что тот в кои-то веки делится таким количеством личной информации. Он и правда отличный парень.       — О, правда? Держу пари, весёлое хобби. — Джонни думает о собственном: жаль, что на этой неделе пришлось пропустить писательский клуб. Впрочем, к следующей встрече у него наверняка подоспеет новый материал.       — Си, оно… успокаивает, наверное. Мне нравится рисовать закаты.       — Есть фотки? Я бы с удовольствием глянул.       Руди роется в телефоне, сдержанно пролистывает несколько снимков и показывает их Джонни.       — Эй, дружище, да у тебя очень даже неплохо выходит! — Джонни признаёт, что работы выглядят немного любительскими, но в этих неуклюжих мазках чувствуется искренность: больше внимания уделено насыщенности красок, нежели формам; облака и небо сливаются в размытую дымку.       Что вновь наводит его на мысли о цветах…       — Я ещё учусь. Но, э-э… Алехо, он присылает мне… — Руди вновь листает изображения, показывая следующую серию кадров, — вдохновение.       В подборке одни фотографии: сделанные на разных базах, аванпостах, на фоне городских панорам и лесов. На каждой — уникальный закат, запечатлённый с любовью и отправленный вместе с сообщениями вроде «este día fue para nosotros espectacular» и «te tengo conmigo, en nuestro cielo».       Джонни недостаточно хорошо понимает испанский, чтобы перевести, но чувствует, что вот-вот прослезится.       Боги… как же чертовски романтично…       — Правда, здорово получается, — бормочет он с лёгкой улыбкой. — Уверен, мама захотела бы заказать у тебя одну из таких красот, повесить у нас в гостиной.       Рудольфо отмахивается, качая головой.       — Серьёзно, дружище. У тебя талант.       Руди дружески подталкивает его локтем, улыбаясь в ответ:       — Рад видеть тебя счастливым, амиго.       — Эм, ну… — Джонни фыркает. — Не уверен, что я на самом деле счастлив, если честно.       Счастье; такое странное понятие — всегда казалось таковым. Так сложно понять, как в действительности оно ощущается.       — Нет-нет, — возражает Руди. — Ты… контенто.       — Вряд ли это подходящее слово.       — Си, но это… видно по лицу, нет? Как будто светишься.       Джонни посмеивается и, набравшись смелости, дерзко добавляет:       — Как будет по-испански: «Мне только что сделали минет в служебном коридоре»?       Видеть, как Руди густо заливается краской, того стоит.       — Суэртудо, — благоговейно выдыхает тот, широко распахнув глаза.       — Аминь, эрмано. — Джонни чокается своим бокалом с его.       Они молча продолжают наблюдать за своими трудолюбивыми партнёрами-достигаторами, за их деловой беседой, а Руди едва удерживается от вопроса, где именно находится тот самый коридор — исключительно из, ну… личного интереса…                            В какой-то момент всех их сгоняют обратно за столы, где блюда подаются и поглощаются со скоростью, привычной для людей, чей обычный рацион состоит из какой-нибудь сублимированной бурды.       Джонни не торопится, наслаждаясь редким шансом взглянуть на лицо Саймона, пока тот методично расправляется с лососем в три укуса.       — Тебе бы стоило оставить место для десерта, — тихо бормочет он ему на ухо, твёрдо намереваясь отблагодарить мужчину за недавнее столь щедро подаренное удовольствие. В голове уже зреет парочка идей…       Саймон незаметно опускает здоровую руку на бедро Джонни и оставляет там до самого конца трапезы.       А затем настаёт момент Прайсу получить свою заслуженную награду — какую-то замысловатую медаль, которую, судя по всему, только что смастерили прямо на месте специально под этот случай.       Прайс поднимается на небольшую сцену, пожимает руки, и медаль ему вручает — ну разумеется — тот самый офицер, на чей «Мерседес» Джонни однажды умудрился наблевать. Кто бы сомневался.       Всё это выглядит чересчур напыщенно, и на большую часть времени Джонни отключается от реальности, сосредотачиваясь на том, как ладонь Саймона размеренно скользит вверх-вниз по его колену.       Поэтому, когда Прайс начинает говорить, он почти не слушает.       — …как бы я ни ценил внимание к своей персоне, куда больше мне по душе самому награждать людей. Такой уж я благородный, знаю.       Зал тихо посмеивается. Джонни фыркает себе под нос:       — Божечки, он что, совсем в дрова, раз решил вдруг сраную речь толкнуть?       Саймон снова гладит его колено, и Джон окончательно теряет нить того, что Прайс вообще там вздумал нести.       — …возможность воздать должное тому, что я считаю самым важным в нашем деле, а именно — стремлению изменить мир, пусть даже самую малую его часть, к лучшему, и признавать мужество в этих редких актах храбрости…       Давление на его ногу усиливается, и Джонни поднимает взгляд, замечая, как Саймон многозначительно смотрит на него, а затем кивает в сторону сцены.       Что…?       — Для меня большая честь служить бок о бок с человеком, чья верность и решимость проявились не только на полях сражений, но и в гораздо более... капризном процессе восстановления.       Джонни уже собирается подшутить над тем, как Прайс вообще умудрился употребить слово «капризный», будучи в стельку пьяным, как вдруг… до него доходит.       — Мы все солдаты, и знаем, что нужно для выполнения миссии. Но продолжать двигаться вперёд, не имея чёткого приказа, даже когда долг уже выполнен, требует особой силы духа. А я уверен, что этот человек всегда будет предан своему долгу до конца.       Газ ухмыляется ему с другого конца стола, и Джонни качает головой, бубня:       — Ах вы ж сукины дети…       — Добиться должного признания, которое я так решительно поддерживал ещё в бою, было непросто. Так что сейчас самое время наконец-то отпраздновать это событие.       Джонни сжимает челюсти, продолжая мотать головой.       — Я убью тебя, — шипит он Саймону, который с трудом держит серьёзное лицо и нахально щурит веки, не в силах скрыть улыбку.       — Давай. — Саймон кивает в сторону Прайса. Как раз в тот момент, когда бывший капитан Джонни произносит:       — Прошу вас присоединиться к чествованию лейтенанта Джона МакТавиша, одного из лучших офицеров, с кем мне довелось служить.       Джонни, готовый провалиться сквозь землю от смущения, прячет лицо в ладонях, пока Саймон не толкает его локтем в бок. Он даже не успевает понять, как оказывается на ногах — то ли Саймон подтянул его, то ли кто-то другой помог.       Но теперь он может идти сам. Может стоять.       И вот он уже рядом с Прайсом, оглушённый шквалом аплодисментов, сжимает его руку так, будто от этого зависит его жизнь, и бормочет себе под нос:       — Чёртов ублюдок.       Прайс лишь усмехается в усы и притягивает его к себе, заключая в крепкие объятия.       — Заняло некоторое время, — тихо говорит он в ответ. — Но я подумал, что задолжал тебе хотя бы это.       Он вручает Джонни его лейтенантские звёздочки — почётное звание, полученное уже после отставки, — снова пожимает его руку, и Джонни едва помнит, как дышать, но, кажется, всё-таки умудряется улыбаться.       А ведь этим же вечером ему сделали лучший минет в жизни, чёрт подери… Так что теперь он в лёгком замешательстве: трудно понять, что из этого оказалось приятней.       Но внутри разливается бесконечное тепло. Гордость, которую, он был уверен, что уже больше никогда не испытает.       А вот сраной речи от него точно никто не дождётся. Не-а. Чёрта с два.       Когда он возвращается за стол, всё, на что его хватает, — это уставиться, прищурившись, в лукавые карие глаза и выдать:       — О, надеюсь, теперь ты охуеть как доволен…       Саймон невозмутимо фыркает:       — Не понимаю, о чём вы, лейтенант.       Улизнуть незамеченными из зала, полного высококвалифицированных оперативников, не так просто. Но им всё же удаётся найти уединённый уголок, где Джонни может стянуть с него маску и поцеловать так, словно за их спинами раскинулся мексиканский закат, крепко держась за чужой галстук, хотя в опоре он больше не нуждается.       Хорошо, что это только первый раунд десерта...                            В конце вечера они, как ни странно, покидают зал одними из последних.       Гэррик всё ещё бурно дискутирует с Сандерсоном у барной стойки — спор, как выяснил позабавленный Джонни, разворачивается вокруг того, какие кубики льда лучше. Алехандро и Саймон продолжают свои закулисные разговоры; оба при этом излучают уверенность в себе, и Джонни, в свою очередь, любезно решает не подслушивать.       Видеть, как сильно оживился Саймон, почти ненавистно…       И он точно знает почему.       В конечном итоге, Джонни оказывается в компании Прайса: тот приобнимает его за плечи с видом гордого родителя, упорно скрывающего свои чувства.       — Это был подлый ход, сэр, — замечает Джонни, всё ещё крайне смущённый тем фактом, что весь этот спектакль закатили ради его жалкой персоны.       Прайс подносит к губам толстую сигару и пожимает плечами, словно ему глубоко похер.       — Я принял решение повысить тебя до лейтенанта ещё там, в поле. Ты практически прошёл офицерскую подготовку, просто этим сраным бюрократам потребовалась целая вечность, чтобы утвердить это официально.       Слова благодарности крутятся в голове Джонни, но единственное, на что его хватает:       — Всё равно подло.       — Ну, что поделаешь, — хмыкает Прайс, — зато теперь у тебя будут льготы получше. Ты, чёрт возьми, заслужил их.       Джонни всё ещё чувствует себя совершенно сбитым с толку, не зная, что ответить на всё это. Боится, что если попытается произнести хоть звук, то вместо слов исторгнет содержимое желудка прямиком на парадную форму Прайса. И что-то ему подсказывает, что вряд ли кто-то из них это заценит.       — У меня есть кое-что, что тебе, возможно, понравится больше этих звёздочек, — неожиданно говорит Прайс, зажимая сигару между зубами, и начинает рыться в нагрудном кармане.       Он извлекает на свет глянцевую фотографию, протягивает Джонни. Тот несколько секунд растерянно пялится на снимок, не понимая, кто все эти улыбающиеся ему люди.       — У них теперь настоящий дом в Киеве. Хорошая семья взяла их под опеку, насколько мне известно.       Трое детей: старшая сестра, девчушка помладше и совсем маленький мальчик.       — Девочки начали брать уроки фортепиано. А парень этой осенью пойдёт в школу.       Джонни вглядывается в их счастливые лица, проводит большим пальцем по глянцевой поверхности, стараясь запомнить каждую деталь.       — Это твоих рук дело, — добавляет Прайс.       Джонни лишь молча перекатывает язык во рту и хрипло, прерывисто выдыхает, пытаясь сдержать наворачивающиеся на глаза слёзы.       — Они живы благодаря тебе.       Как он мог забыть такие прекрасные лица?       Он кашляет в ладонь, чувствуя, как в груди что-то дребезжит и скрежещет, — быть может, последние остатки бетонной пыли, — и выдавливает:       — Просто выполнял свой долг, сэр.       Прайс привлекает его ближе за плечи, протягивает свою сигару в молчаливом предложении. Джонни принимает подарок, затягиваясь явно дорогим ароматом. Вкус мягкий, приятный. Недурно.       — Оставь себе, — произносит старший мужчина, подразумевая то ли сигару, то ли фотографию; а может, и то, и другое.       Какое-то время они молча стоят рядом, наблюдая, как тот самый официант, который ранее чуть было не стал свидетелем довольно пикантной сцены, начинает убирать со столов.       Джонни теребит край фотографии, и мысли его вновь и вновь возвращаются к сказанному о долге и к тому… другому, что не даёт покоя весь вечер.       Цвет диванных подушек, его костюма… даже заимствованного отцовского свитера.       Кажется, Прайс не ошибался насчёт верности. Потому что Джонни всё ещё ощущает её зов, даже сейчас.       Он ловит себя на том, что разглядывает Саймона с другого конца комнаты, позволяя дыму окутать размытый силуэт. Такой соблазнительный выбор — и прямо в его руках.       Это было бы эгоистично…       Джонни делает ещё одну затяжку. Наблюдает за тем, как человек, которого он любит, поглощён обсуждениями, в которых самому ему никогда больше не суждено участвовать; в которых тот увлечённо и в мельчайших деталях выстраивает будущее — то самое, которое однажды заберёт его у Джона навсегда.       Он возненавидит его за это…       Джонни переводит взгляд на Прайса; на чёрный кожаный ремень, который, лоснясь на свету, пересекает грудь — словно грань, которую он вот-вот переступит.       Он даже не знает наверняка…       Во рту клубится табачный дым, так и подмывая его произнести задуманное вслух, несмотря ни на что.       Это всё, что у него есть.       Чтобы хоть что-то изменить в мире. Пусть даже самую малую его часть.       Джон хмуро смотрит в пол и убирает сигару от губ, принимая решение.       — Мне нужно кое-что вам сказать, майор, — тихо говорит он.       Прайс приподнимает бровь, теперь уже искренне заинтригованный, хоть Джонни явно тянет с объяснениями.       Сделав последнюю затяжку, он, наконец, решается:       — Я думаю, капитан Райли не различает цветов.       Реакция Прайса еле уловима: мужчина едва заметно хмурится, дёргая уголком рта под усами.       — Хм.       Подобное не редкость, особенно в их профессии. Причиной могут стать черепно-мозговые травмы, повреждения глаз и тому подобное.       Бог знает, сколько ударов по голове ему прилетало...       Для активной службы в спецподразделениях нарушение цветового восприятия, в частности, неспособность различать красный и зелёный, является дисквалифицирующим фактором.       — Просто подумал, что тебе стоит знать, — тихо добавляет Джонни, не отводя взгляда от фигуры на другом конце зала.       — Я разберусь, — отвечает Прайс, но тон его голоса отчего-то звучит осторожно-нейтрально. — Проверим его на дальтонизм. К тому же, он как раз должен пройти медицинский осмотр.       Саймон — их лучший боец, это бесспорно.       Без него «сто сорок первая» была бы в полной жопе.       Они не раз шли на ухищрения, подтасовывали данные, на многое закрывали глаза. Возможно, это не станет поводом для полного отстранения…       И всё же...       — Думаю, сэр, это риск, — осторожно продолжает Джонни, тщательно подбирая слова, — позволять ему участвовать в более... деликатных полевых операциях.       Они оба понимают, на что он намекает.       Мольба — не о том, чтобы отправить Саймона на скамью запасных. Лишь о том, чтобы держать его подальше от линии огня.       Подстраховка. Скорее для Джонни, нежели для самого Саймона.       Он никогда его не простит…       Но это всё, что у него есть…       — Принято к сведению, — отвечает Прайс, скрещивая руки на украшенной орденами форме.       Вот и всё.                            Чтобы немного разрядить обстановку, майор заказывает оставшимся ещё выпивки, убеждая Джонни — раз уж тот сбросил груз с души — наконец-то отпустить себя и остановательно надраться.       Газ, кажется, вспоминает-таки, что именно было намешано в том проклятом коктейле, и... уф-ф-ф. Рецепт определённо стоит взять на заметку.       Ракетное топливо ещё никогда не было таким вкусным.       Саймон, как и подобает верному стражу, к концу вечера обвивает руку вокруг талии Джонни, практически усаживая того себе на колени. Он даже снимает маску, учитывая, что компания стала совсем камерной, и теперь Джонни каждые несколько минут гладит его по щекам. Чем явно выводит своего спутника из равновесия.       — Ты крсивый, — мурлычет он в Саймонову шею, пьяный в стельку и начисто забывший о том, чтобы не палиться на людях. Он даже не прочь снова наведаться в тот самый служебный коридор, разве что… Алехандро с Руди уже давно куда-то подевались…       Саймон закатывает глаза.       — Так и есть. Ты оччнь крсивый, — изрекает Джонни заплетающимся языком, акцентируя каждое слово тычком пальца ему в грудь.       — Зато ты — полный пиздец, — фыркает Саймон в ответ.       — Знаю, — Джонни ухмыляется, уткнувшись ему в челюсть. — За эт ты мня и любшь.       Он рад, что маски нет. Позволяет в полной мере насладиться этим нежным розовым румянцем на щеках Саймона, этой его очаровательной, кривоватой улыбкой.       Только для него.       Джонни готов на всё, лишь бы сохранить её.       «Я всё исправлю, любовь моя», — тихо клянётся он про себя. — «Когда-нибудь».       — Капитан Райли, — вдруг серьёзным тоном окликает мужчину Прайс, словно на коленях у того не развалился пьяной тушей объект его воздыхания. — У меня для тебя срочное задание, сынок.       Саймон тут же подыгрывает, откликаясь сухо:       — Да, сэр?       — Очень важное. Неофициальное. Может занять несколько дней, посмотрим, как пойдёт.       — Да, сэр.       — Понадобишься для сопровождения, — Прайс хлопает его по плечу. — Нужно доставить одного особо ценного лейтенанта домой, в Шотландию. Как думаешь, справишься?       Саймон и бровью не ведёт в ответ , только слегка изгибает уголки губ, крепче обнимая Джонни.       — Так точно, сэр.       Прайс расплывается в довольной ухмылке, треплет Джонни по волосам и подмигивает Саймону.       — Позаботься о нём как следует, капитан. Я на тебя рассчитываю.       — Будет сделано, сэр.       Джонни улыбается, счастливый, наполовину уже погрузившись в уютную полудрёму. Но всё же улавливает тихий шёпот у себя над макушкой, такой мягкий, почти неразличимый:       — Будет, чёрт возьми, сделано.