all that's said in the low light

      Утром в понедельник они садятся на поезд и отправляются обратно домой. Семь часов в пути, четырнадцать остановок, три пересадки.       Джонни не помнит, когда успел задремать, привалившись к плечу Саймона, но болезненная скованность в шее подсказывает, что давненько, а расслабленная поза его спутника — полуприкрытые веки, рука, лениво выводящая круги на недавно подстриженных тёмных волосах — будто бы намекает, что тот вовсе не против.       За вычетом вышеупомянутого, это — отличная возможность провести уйму времени, тесно прижавшись друг к другу. Общественный транспорт явно не рассчитан на ногастых, высоких и здоровенных военных, но Джонни абсолютно всё равно, насколько там тесно, если рядом есть широкое плечо, к которому можно прислониться.       — Почему от тебя так приятно пахнет? — сонно бормочет он, уткнувшись носом в шею Саймона. Тот недовольно фыркает:       — Необязательно этому так удивляться.       — Да я не удивляюсь. Просто... непривычно. — Обычно от того пахнет потом больше, чем чем-либо другим. Не то чтобы Джонни возражал. Но альтернатива, в общем-то, весьма приятная.       — Одеколон от твоей сестры, — бурчит в ответ Саймон.       — А, ну тогда это всё объясняет, — Джон расплывается в ухмылке. — Чувствуется нотка, хм-м-м… здравого смысла!       — Стоило бы высадить тебя на следующей остановке, — сухо замечает его спутник, покачав головой.       — Конечно же, не стоит, любовь моя, — возражает Джонни. — Ты ещё хуже меня.       — Позволю себе не согласиться.       — Ага, рассказывай.       Следует короткая пауза, прежде чем:       — В следующий раз напшикаюсь «Отъебиськолоном».       — О-о-о, понеслось. — Джон хихикает, прижимаясь к Саймону ещё ближе.       Они совершают последнюю пересадку, и Саймон, к Джоновому облегчению, всё же не бросает его посреди станции. Правда, они едва не теряются, пока пытаются найти поезд «СкотРэйл» из Эдинбурга в Данди. Джонни старается не думать, был ли тому причиной цвет их маршрута, обозначенный на схеме красным.       По приезде в Инвергоури их встречает отец на «Корсе».       И когда па спрашивает: «Ну и как всё прошло?», Джонни требуется несколько секунд, чтобы понять, что вопрос был адресован не ему.       — Неплохо, — отвечает Саймон с переднего сиденья. — Надо было видеть его лицо, пацан просто охерел.       Джек хмыкает:       — Ха, неудивительно! Он всегда был скромным парнем. Но всё равно приятно получить наконец признание, да, Джон-бой?       Джонни качает головой, понимая, что, похоже, узнал о собственном нестандартном повышении последним.       Он-то планировал держать всё в секрете, а надбавку к пенсии втихаря переводить на счёт родителей. Теперь придётся поразмыслить, что ещё Саймон мог обсудить с его отцом…       — Горжусь тобой, сынок, — говорит Джек, и Джонни внезапно чувствует, как в горле собирается ком.       — Спасибо, па.       Они продолжают ехать, и Джон, словно ястреб, буравит взглядом непокрытый затылок Саймона, как никогда мечтая заглянуть внутрь.       Знать бы, что вообще творится в этой стриженной блондинистой голове…       — Ну, чем-нибудь ещё интересным занимались, кроме церемонии? — спрашивает отец, и Джонни замирает, не уверенный, насколько откровенным может быть его возлюбленный насчёт прочего их... времяпрепровождения.       Но Саймон лишь уныло тянет:       — Да не особо. Так, скукота.       Он явно умалчивает кое-какую засекреченную информацию. Что, в общем-то, далеко не впервой.       — Не может быть, чтоб всё было настолько плохо, — мягко укоряет па, к счастью, ничего не подозревая.       — У меня была кое-какая работа, так что пацан по большей части был сам по себе.       Конечно, — размышляет Джонни, — но ещё мы [цензура] в лифте, а потом я [цензура] его [цензура], и позволил ему [цензура] мне на [цензура]...       — Наверняка вы нашли, чем заняться в таком оживлённом городе, а, мальчики?       [цензура] [цензура] [цензура]...       — Да ну, в Лондоне вообще нехер делать, — неотёсанно роняет Саймон, и Джек фыркает, постукивая пальцами по рулю:       — Ох, что-то не верится.       Пусть верит во что хочет; репутация Джонни такого обилия откровений явно не выдержит.       — Погода там была даже хуже, чем здесь, — добавляет Саймон, вытягивая шею, чтобы взглянуть в окно.       Джон готов ручаться: весной Шотландия прекрасна настолько, насколько это возможно; прекрасна она и сейчас. Интересно только, замечает ли их спутник, насколько зелено всё вокруг, видит ли редкие всполохи маков на полях вдоль дороги...       — Я бы не был так уверен, — комментирует отец. — Поговаривают, надвигается сильная гроза.       Саймон тихо мычит, его взгляд всё ещё блуждает по раскинувшимся за окном видам.       — Ну и ладно, — бормочет он. — Зато наш Джонни сможет отдохнуть.       Джон фыркает с заднего сиденья, вспоминая, что тоже участвует в разговоре, хоть и склоняется к тому, чтобы предоставить отцу и Саймону возможность побеседовать без его участия. Видеть, как спелись эти двое, определённо странно, но в то же время — загадочным образом успокаивает.       Наверняка это как-то связано с тем тёплым, трепетным чувством, что ворочается в груди каждый раз, когда Саймон называет его «наш Джонни»…       Хотя всё это лишь догадки.                            Изумрудные, живописные пейзажи уносят их домой, и Джонни просто плывёт по течению.       Он уже давно забросил попытки понять, что для него это значит, — дом, — предпочитая оставить вопрос открытым, дать слову самому напитаться нужными смыслами.       И Джонни уверен: до окончательных выводов ещё далеко, но сейчас ему достаточно просто слушать, как отец ведёт непринуждённую беседу с тем, кого он пытается вписать в своё нынешнее представление о данном понятии.       Дом: место для жизни, для роста; надёжное плечо, на которое можно опустить голову.       Он всё ещё работает над этим...       Мама встречает их у самого порога, тотчас принимаясь суетиться, раз уж Саймон вновь вернулся в их жизни.       — Ах, как же я рада видеть тебя, дорогой, — воркует она, притягивая высокого мужчину в объятия, — тот нехотя поддаётся, — и треплет его по щекам прямо поверх маски. — Божечки, что вы сделали со своими волосами, вы оба!       Джонни качает головой, почёсывает затылок, и, завидев, как матушка продолжает с разных сторон осматривать обкромсанную шевелюру Саймона, кривится. Боится, что та может выдать что-нибудь... не слишком тактичное. Но женщина лишь тепло улыбается гостю:       — Такой красавчик, — наконец произносит она, беря его за руку в знак одобрения. — Немудрено, что мой сын от тебя без ума.       — Мам! — шипит Джонни, прикрывая лицо рукой.       — Что? У тебя хороший вкус, дитя.       Они заходят внутрь. Джонни продолжает тихо ворчать себе под нос. Саймон, завидев его смущение, фыркает, но руку с Джоновой шеи не убирает, круговыми движениями массируя затылок, чем помогает унять волну унизительной неловкости. По крайней мере, на некоторое время.       — Ты надолго к нам, Саймон, милый? — спрашивает Элейн. — Небольшой перерыв от работы, да?       — У меня... несколько дней отпуска, — бормочет Саймон, почёсывая за ухом и глядя в пол. — Но скоро надо будет ехать обратно.       Джонни категорически не хочется думать об этом прямо сейчас.       — Жаль, конечно.       Неужели нельзя в кои-то веки просто побыть вместе, не задумываясь о неизбежном прощании, вечно следующим за ними тенью? Хотя бы в этот раз?       — Ну, здесь ты всегда желанный гость, — заверяет его мама. — У нас сейчас гостят Рути с Джесс, так что мы приготовили комнату Джонни для вас обоих.       Джонни на миг теряется, недоверчиво щурится на женщину, пытаясь понять, не разыгрывают ли его.       Но нет — он поднимается наверх, прихватив с собой сумку Саймона, и с удивлением обнаруживает, что за время его недолгого отсутствия спальня претерпела кое-какие изменения.       Там, где раньше стояла старая детская кровать, теперь разместилась полноценная, королевского размера двуспальная постель.       — Ха, — выдыхает он, недоумевая, почему они не сделали этого ещё несколько месяцев назад.       — Подумали, что настало время сделать тебе апгрейд, дружок, — с ухмылкой сообщает па, занося оставшийся багаж. — Видел бы ты, как мы с Грегом тащили эту штуковину по лестнице. Так что лучше бы тебе оценить её по достоинству.       — Да, я… — Джонни даже не знает, что сказать.       — Матрас, говорят, для спины просто отличный, милый, — подхватывает мама, входя в комнату и принимаясь взбивать дополнительные подушки. — И постельное всё тоже новое.       — Будет чудом, если он сможет поддерживать здесь порядок, — бубнит Саймон, и па тихо посмеивается в знак согласия.       — Кстати, Саймон, какой у тебя рост?       — Примерно метр девяносто четыре, плюс-минус.       — Божечки, ну тогда ноги, возможно, малость и помёрзнут, — Элейн вздыхает, — но мы решили, что уж лучше так, чем спать на полу.       Саймон с Джонни обмениваются многозначительными взглядами — равно как и его родители, которые, оказывается, вовсе не такие уж и наивные.       — Спасибо вам обоим, правда, — говорит Джон, безмерно благодарный за этот жест, и мысленно подсчитывает свою прибавку к пенсии, прикидывая, сколько уйдёт на членство отца в гольф-клубе, на запасы кислых конфет для мамы, на новый телевизор, быть может, на ещё кое-какие обновления для дома…       Вот оно, значит, какое — взросление?       Тут, бесспорно, можно было бы отмочить пару шуток о том, что это словно поменять детский велосипед на взрослый двухколёсный, и о том, что мальчик наконец становится мужчиной, но, если честно, он всё ещё пытается свыкнуться с мыслью, что родители фактически дают ему разрешение трахаться с парнем под их крышей, обойдясь без лишних слов.       Тем не менее, в голове всё равно крутится вопрос: какая участь постигла те допотопные, дурацкие простыни с мультяшным принтом?…       — Ладненько, — говорит Джек. — Спорю, вы, ребята, вымотались после такой поездки, так что позовём, когда ужин будет готов.       Джонни провожает родителей взглядом, наблюдая, как те неловко отступают из комнаты, после чего прикрывает дверь и плюхается на новую кровать, осторожно перекатываясь — методом бревна, как того и требуют врачебные предписания.       — Ну как? — Саймон смотрит на него сверху вниз, руки в карманах, по краям маски угадывается усмешка.       — М-м-м, приятная такая, упругая, — заключает Джонни. — Не слишком мягкая.       Он похлопывает ладонью по новому покрывалу, слегка склоняя голову в молчаливом приглашении.       Саймон делает паузу только чтобы снять ботинки и, аккуратно поместив их под комод, разваливается на матрасе рядом.       — М-м. Сойдёт.       — Достаточно роскошно для вас, мистер «Делюкс»?       — Х-м-п-ф…       О, места тут определённо хватит на уйму [цензура]...       Возможно, в другой раз.       Они лежат бок о бок, позволяя затёкшим с дороги мышцам отдыхать. Джонни устраивается, уютно примостив голову на чужом плече, стараясь держать спину ровно.       Ноги Саймона, все его лишние сантиметры, свисают с края постели.       Взгляд Джонни устремлён в усеянный крапинками потолок — пустой холст, куда все последние месяцы он проецировал свои тягостные мысли. Теперь же поверхность кажется просто белой.       — Когда тебе нужно уезжать? — шепчет он, ненавидя себя за этот вопрос.       Раздаётся тихий вздох. Джонни чувствует, как грудная клетка под ним вздымается и опадает.       — Не знаю. До конца недели точно.       — Ок. — Джонни кивает, зарываясь носом в рукав чужого свитера. Всё ещё пахнет французским одеколоном. Интересно, как долго продержится запах?…       — Мы что-нибудь придумаем, — шепчет Саймон ему в волосы.       И в кои-то веки это ощущается как план, который не приведёт к верной погибели.       Поэтому Джонни снова отвечает «Ок» и дремлет у него на груди до ужина.                            На следующее утро они встречаются с Элис в общественном центре.       — Спасибо, ребята, что приехали, не стоило вам утруждаться, — говорит она, придерживая край очередного мешка, пока Саймон засыпает внутрь песок.       — Глупости, Эл, — отмахивается Джонни, выуживая и подготавливая на пару с Джереми новый мешок. — Конечно, мы хотим помочь.       — Просто поговаривают, что дожди опять будут сильными, — замечает Элис. — Подумала, лучше перестраховаться. Наверное, зря я кипишую.       Вся их компашка собралась вокруг небольшого здания, методично наполняя и укладывая тюки с песком в местах, где с большей вероятностью будет скапливаться вода. В прошлый раз, когда город накрыло паводком, центру досталось особенно ощутимо, так что Джонни не винит подругу за её желание перестраховаться.       — Ну, вроде всё, — бурчит Саймон, пристроив последний мешок на место; большую — если не всю — часть работы он проделал сам. Чёртов киборг.       — Храни тебя господь, сынок, — благодарит его Элис, похлопывая по свободной руке. — Правда, не стоило тебе напрягаться, да ещё и с травмой…       — Всё нормально, — смущённо бормочет Саймон и, отряхнув штанину от остатков песка, возвращается к Джонни. После чего спокойно, как ни в чём ни бывало, берёт его за руку.       — Так значит, на завтра писательский клуб отменяется? — Джон утягивает Саймона за собой и неровно бредёт вдоль стен, опираясь на трость, в последний раз проверяя окна и двери.       — Вообще-то я... ну, мы едем в Элгин, — Элис застенчиво кивает в сторону Джереми, который отправился за своей шавкой Боббинсом, прежде чем тот успеет оставить вокруг центра ещё «подарков».       — Вот как? — Джонни вскидывает бровь с лукавой усмешкой.       — Ага, думаем заскочить повидаться с Никки, ну и… Достопримечательности немного посмотреть, если получится.       — Может, и в тот ваш домик заглянуть захотите, — поддразнивает Джонни. — Там-то уж точно есть, чем полюбоваться, а?       — Да тише ты, Джон, — робко возмущается Элис, краснея и легонько шлёпая его по руке.       — Брось, вам двоим не помешает развеяться, — ухмыляется он. — Хороший шанс выбраться из города. А я тут присмотрю за дождём.       — Спасибо, дорогой, — с искренней улыбкой отвечает женщина. Джонни замечает, как она поглядывает на Саймона: тот, отвлекшись, пристально изучает мешки с песком, наверняка перебирая в уме способы усовершенствования кладки, одновременно с тем поглаживая запястье Джонни большим пальцем. — Жаль, что ты так быстро уезжаешь, Саймон, — добавляет она, бросая на Джона сочувствующий взгляд.       — Да, — глухо бормочет тот, чуть крепче сжимая чужую ладонь. — Что есть, то есть…       Самая жалкая отговорка из всех возможных, по мнению Джонни.       — И всё же, надеюсь, ты успеешь хорошо провести время. — Элис задумчиво прикусывает губу, словно подыскивая слова: какую-нибудь житейскую мудрость, которая могла бы показать их проблемы в другом свете, сделать их относительно безобидными и незначительными.       Как то признание, что она, захлёбываясь слезами, однажды прошептала Джонни на улице после одного из собраний — слишком сокровенное, чтобы озвучивать его вновь.       «Всё временно, мой мальчик. Жизнь, люди, те моменты, которые, как нам кажется, будут длиться вечно — всё исчезнет в одно мгновение. Хотела бы я тогда сказать сыну «езжай осторожно» вместо очередной гадости в адрес его жены. Хотела бы я сказать, как люблю его, тысячу раз. Но что от этого осталось? Какой смысл во всей этой нерастраченной любви, если ей некуда деться?»       Это был единственный раз, когда она приняла сигарету от Джонни, и дым скрадывал её голос, приглушая горечь слов.       Теперь же Джонни смотрит, как женщина вновь превозмогает ту же скорбь, проецируя её на двух безнадёжных мужчин перед собой, столь же упёртых, не желающих признавать скоротечность отведённого им времени.       — Позволь Джонни что-нибудь тебе приготовить, — наконец, озвучивает она своё напутствие с упрямой улыбкой во взгляде. — И ещё пусть почитает тебе вслух.       Саймон фыркает, бурчит что-то про пищевое отравление, но крепче сжимает его ладонь.       — Увидимся, Эл. — Они уже собираются уходить, и Джон машет ей рукой на прощание, тихо добавляя: — Езжайте осторожно.                            Вернувшись домой, Саймон помогает его отцу в гараже, пока Джонни возится с матерью в саду.       — Мам, дождь собирается, — упрямо пытается предупредить он. — Всё это дерьмо затопит, тут без вариантов.       Он готов поклясться, что слышит, как при звуках его нарочитого акцента Саймон шумно вздыхает, — практически видит, как тот закатывает глаза за дверьми сарая.       — Думаешь? — Мама опускается на корточки посреди рыхлой, влажной почвы; её садовые перчатки уже потемнели от сырой земли. — Да без разницы! Если я их не посажу сейчас, то уже никогда этого не сделаю!       И Джонни бы продолжил ворчать, напоминая, как женщина отлынивала от дела весь апрель, с тех пор, как прошли последние заморозки. Но вместо этого с неохотой принимается помогать.       — Не надо, дитя, не хочу, чтобы ты мне тут вверх-вниз гнулся, — выговаривает ему Элейн, усаживая сына вместо себя прямиком на мокрую траву, и выдаёт заранее пророщенные гвоздики, купленные в местной оранжерее.       — Ты в курсе, что это чутка попахивает жульничеством? — недовольно бурчит он, вдавливая спутанные корни в только что выкопанную ямку и присыпая её землёй.       — Ну, что поделаешь. Пробовала я это твоё руководство, но какое-то всё там слишком… мудрёное.       — Ага, как скажешь. — Джонни фыркает. — А почва-то вообще для них подойдёт?       — Да чёрт его знает, — признаётся мама. — Мне просто понравился их цвет.       Он снова качает головой, хоть и не может не признать: смотрится этот розовый и впрямь очень мило.       Когда с посадкой покончено, из боковой двери появляется Рут и протягивает ему газировку, которую он с благодарностью принимает. Весна пока стоит довольно мягкая, но Джонни всё равно взмок от усилий — воздух пропитан влагой, предвещая скорую грозу.       Они на пару с Рут присаживаются на край ступеней. Джонни делает жадные глотки прохладного напитка, девушка что-то теребит в руках.       Он бездумно выдёргивает из земли одну из гвоздик, вертит меж пальцев, — лепестки сливаются в водоворот насыщенного амарантового, — после чего заправляет в волосы Рут.       — Это ещё зачем? — шипит она, оборачиваясь и презрительно раздувая ноздри. Джонни с усмешкой отводит руку и щёлкает сестру по уху.       — Просто подумал, что это подойдёт к твоему наряду, дурёха.       Сегодня на ней фирменный розовый спортивный костюм; блёсток по минимуму. Хорошо хоть это не тот, что подарил ей Тёрк. Последнее, что Джонни слышал, — как та на пару с Каро сожгли вышеупомянутый презент вместе с кучей другого барахла в каком-то символическом костре «во славу женской силы и духовного катарсиса». Жаль, он пропустил сие действо…       — Да ну тебя, — бормочет Рут и переключается обратно на лежащее на коленях нечто, обшивая поделку сверкающей нитью.       Джонни откидывается на крыльце, допивает остатки газировки и бросает взгляд в сторону сарая.       Отсюда ему виден только затылок Саймона да согнутые плечи отца, пока они вдвоем укрывают всё защитным брезентом. Саймон, услышав о дожде, сразу забеспокоился о сохранности старого «Нортона», и оба весь день трудились по мере своих сил, укутывая сарай, словно младенца в пелёнки.       Джонни ухмыляется, вытягивает шею, пытаясь подсмотреть, чем они там заняты.       Но, когда он замечает отца, лицо у того выглядит до странного серьёзным. Отсюда не слышно, о чём говорят эти двое, но Джонни продолжает наблюдать, как старик пару раз кивает, и в мимике его мелькает что-то сродни любопытству.       — Готово! — провозглашает Рут, прерывая наваждение. Джонни щурится на поделку в её руках и вопросительно поднимает бровь:       — Это что ещё за херь? — искренне недоумевает он.       Раздражённо закатив глаза, Рут помахивает перед ним своим творением: бусины и нитки, сплетённые в шестиугольник.       — Это оберег, дурья башка, — поясняет она с видом, будто втолковывает очевидные вещи. Джонни уже собирается покачать головой, демонстрируя своё пренебрежение, но девушка добавляет: — Сделала его для Саймона. Чтобы он был под защитой, понял?       Это застаёт его врасплох. Сам жест; то, что за ним стоит.       Джонни снова бросает взгляд на безобразную вещицу, пытается представить, как та болтается на штурмовой винтовке — последнее нелепое зрелище, увиденное каким-нибудь вражеским хером, прежде чем захлебнуться порцией свинца.       Даже мысль об этом абсурдна настолько, что лицо его расплывается в ухмылке.       — Вот завтра и отдашь ему, — говорит он, выпрямляясь, как раз когда Саймон и отец выходят из сарая. Шёпотом добавляет: — У него будет день рождения.       Рут тоже оживляется и заинтересованно мычит:       — Серьёзно? Телец, хм... Это меняет дело…       Он оставляет сестру предаваться её космическим хиппи-бредням, а сам тянется к Саймону — тот подаёт ему руку, после чего рывком поднимает на ноги.       — Всё в порядке? — спрашивает Джонни, и, в ответ на слегка смятённый вид собеседника, кивает в сторону сарая: — С мотиком?       — А. Да.       — Обидно, конечно, если тебе не удастся прокатиться на этой красотке из-за шторма, — замечает па, скрестив руки и глядя в темнеющее небо всё с тем же странным выражением лица. — Может, в следующий раз, а, парень?       Саймон неопределённо пожимает плечами, но Джонни нравится эта мысль.       В следующий раз.       Байк всё ещё будет здесь, Джон это знает. Конечно, в какой-то момент он снова может заржаветь, но рама прочная, да и двигатель внушает надежду.       Всё ещё помнит, как работать.       Джонни чуть не подпрыгивает на месте, когда Саймон неожиданно касается его лица, большим пальцем проводя по переносице.       — Грязь, — сообщает он, демонстрируя в доказательство след на подушечке.       — Цветы красиво смотрятся, правда? — Джонни с улыбкой оглядывается на клумбу, их с матерью совместное творение, которое, скорее всего, уже завтрашним утром перейдёт в категорию «подводных». Ну, что ж…       — Очень красиво.       Джонни почти уверен, что Саймон даже не взглянул в сторону цветника, но опять же — может ли тот вообще различить, насколько они розовые?       — Саймон, какой у тебя асцендент? — внезапно встревает с крыльца Рут, разглядывая их обоих.       — Просто игнорируй её, — фыркает Джонни, увлекая мужчину обратно в дом, в то время как сестра никак не уймётся:       — Да что? Это реально важно! Мне всего-то надо узнать точное время твоего рождения!                            Позже, ближе к вечеру, Джонни лежит на спине на ковре в гостиной, пока его племянницы увлечены очередным «уроком» Саймона.       — Ну, сколько насчитала, бандитка? — хмыкает Саймон, наблюдая за Джесси: девчушка сосредоточенно считает удары сердца, засунув игрушечный стетоскоп под рубашку Джонни.       — Эм… шестьдесят… эм…       — Шестьдесят четыре, — тихо подсказывает Джонни, не открывая глаз, улыбаясь уголками губ.       — Шестьдесят четыре! — громко объявляет та.       — Это хорошо, — одобряет Саймон. — Вполне стандартный пульс в состоянии покоя для человека его возраста.       — А сколько тебе лет? — спрашивает Джесси, облокачиваясь на живот Джонни. Не самый странный медосмотр, который ему приходилось проходить.       — Уф-ф, боюсь, курёныш, это секретная информация.       — Нет, ну скажи! Я же твой доктор! — Племянница обиженно надувает губки и хмурит брови, но Саймон жестом подзывает её к себе и заговорщицки шепчет на ухо, выдавая сведения.       — Он старый! — ахает Джесси, шокированно таращась на него в ответ.       — Ои, дядя Гоуст ещё старше! — пытается оправдаться Джонни, сам толком не понимая, зачем. Саймон лишь невозмутимо закатывает глаза, стойко принимая удар.       Завтра ему исполнится тридцать семь…       — Ничего он не старый, — замечает Эгги, отвлекаясь от своего занятия; последние полчаса она разрисовывает гипс Саймона, и теперь белая поверхность усеяна сердечками и всевозможными роботами. — Это ты просто маленькая.       — Неправда! — Джесси обвиняюще тычет в неё пальцем.       — Девочки, — мягко предупреждает Джонни, но те быстро успокаиваются. У Джесси, кажется, уже меньше вспышек гнева: за ту неделю, что она и её мать гостят у его родителей, взрывной характер малышки заметно смягчился. Джон не знает, какие у сестры планы на будущее, но пока что — делить с ними пространство ему не в тягость.       Из кухни доносятся голоса Рут и Каро, обсуждающих какое-то реалити-шоу. Здорово видеть, как их сестринская связь снова крепчает.       Параллельно Джонни улавливает, как Грег в очередной раз расписывает кому-то свои героические приключения с недвижимостью, причём с каждым новым пересказом история становится всё более фантастической.       — Ну, и я такой: «Слушайте, парни, эти кондоминиумы в собственности одной из наших конкурирующих контор. Те ещё сукины дети, скажу я вам, но, кажется, я знаю, как можно всё провернуть и остаться целыми и невредимыми».       Что вдвойне смешно, если учесть, что ранее Джонни краем уха слышал, как зять расспрашивал Саймона про военные инфракрасные очки. Звучал разговор примерно так: «И сколько же одни такие стоят, а?» — «Где-то одиннадцать кусков за штуку».       Высокий смех Грега ясно дал понять: бросать свою работу ради борьбы с преступностью он точно не собирается.       Джонни хихикает, пока его крестница «проверяет» объём его лёгких, и приоткрывает глаза, только когда слышит просьбу Агаты:       — Дядя Гоуст, передашь мне фиолетовый?       Краем глаза он наблюдает, как Саймон щурится, изучая пачку маркеров, мгновение колеблется, а затем просто бросает её девочке целиком.       Хм-м…       — Как нога? — осторожно спрашивает Саймон, не отвлекая Эгги от её рисунков. Судя по всему, мужчина без слов подметил, как Джонни время от времени морщится, не находя способа облегчить боль в конечности.       — Да нормально. Просто от погоды чутка ноет, все дела.       — Можно…? — Саймон медлит, ждёт согласия в виде короткого кивка и лишь затем наклоняется и осторожно приподнимает его колено. После чего лёгкими движениями начинает разминать область выше и ниже коленной чашечки, постепенно усиливая нажим до нужного уровня.       — М-м-м, хорошо, — бормочет с благодарностью Джонни, снова прикрывая веки. — Спасибо.       Саймон продолжает массировать ногу ещё минут десять, пока Джонни позволяет Джесс ковыряться у него в голове, проводя «операцию на мозгу», в которой, как торжественно сообщила девочка, тот остро нуждался.       В какой-то момент он приоткрывает глаза и видит, как рядом с ними по ковру ползёт малыш Фрэнки. Карапуз уже на полпути к своим первым шагам: мужчина наблюдает, как тот, привстав на колени, неуклюже покачивается и судорожно тянется ручкой к дивану позади Джонни. На пухлом личике застыло выражение сосредоточенной решимости.       — У тебя всё получится, дружище, — подбадривает его Джонни и прыскает, когда бедолага снова плюхается на попу.       Из кухни раздаётся голос Кэролайн:       — По-моему, он уже ходит лучше тебя, Джон.       Он кривится, но за усмешкой всё же скрывается улыбка. Впервые сестра подшучивает над его травмой.       Пожалуй, это прогресс.       Саймон наконец опускает его колено, напоследок делая ещё пару массажных — а может, и вполне себе игривых — движений по Джонову бедру.       — Надо приложить лёд. Я принесу.       Он поднимается на ноги. Джонни смотрит, как тот направляется в сторону кухни, и тяжело вздыхает.       Словно разделяя его грусть, Джесси дважды похлопывает его по голове и тихо бормочет:       — Почему дяде Гоусту нужно уезжать?       Джон поворачивается на бок, оглядывая обеих своих племянниц, их маленькие недовольные мордашки.       В этом-то и весь вопрос, не так ли?       Тот самый, из-за которого его мозги окончательно дали ёбу, и никакая «операция» тут не поможет. Безнадёжный случай, как ни крути.       — У него работа, милые, — объясняет он. — Очень важная работа.       Агата кривит губы, протягивает руку и проводит ей по всклокоченным волосам кузины, будто пытаясь их распутать.       — А что он делает такого важного? — спрашивает она с серьёзностью взрослого. И Джонни даже не нужно придумывать никаких дерьмовых, приемлемых для детей отговорок.       — Он спасает людей, — говорит он, снова оборачиваясь, чтобы взглянуть на того самого человека.       Саймон застрял на кухне, застигнутый врасплох очередным расспросом Грега; Джек посмеивается себе под нос, наблюдая, как тот выдаёт свои бесстрастные ответы, сжимая в здоровой руке пакет со льдом.       — Хм-м, — заключает Агата. — Пожалуй, это правда очень важно.       — Да, — соглашается Джонни. — Так и есть.       Он смотрит, как Саймон возвращается в гостиную, — тот ненадолго останавливается, чтобы придержать юного Фрэнки, готового вот-вот вписаться лицом в диван, и с его губ срывается лёгкий смешок.       — Твоя мама сказала, что тебе нужно прилечь перед ужином, — сообщает мужчина, уже протягивая руку, чтобы помочь Джонни встать.       — Прям так и сказала? — недовольно бурчит Джон, хоть и понимает, что идея не так уж и плоха. Обнимашки сейчас могли бы быть как нельзя кстати…       — Она-то знает, каким сварливым становится наш Джонни, если он пропустит свой «тихий час».       — Отвянь.       В любом случае, Джонни позволяет Саймону помочь ему подняться на второй этаж, и оба направляются в Джонову спальню.       Ещё только середина дня, но свет за окном уже сгущается, окрашивая комнату в бледный серый. Слышно, как по стеклу начинает накрапывать дождь.       — Ну разумеется, погода испортилась сразу, как только ты приехал — ворчит Джонни. — Клянусь, у нас была такая чудесная весна.       — Видимо, эффект от моего присутствия, — тянет Саймон, покачивая головой.       Джонни присаживается на край кровати, прислонив к колену пакет со льдом. Саймон теперь стоит напротив, высокий и широкоплечий, словно вырезанный из камня, окутанный прозрачными сумерками.       Коротко стриженные волосы, серый свитер с косами, уверенная осанка — так легко понять, о чём говорила его мать. Он действительно очень красив.       Тем сложнее Джону, который хмуро вперивает взгляд в пол, облечь в слова то, что он должен сказать дальше.       — Могу я спросить тебя кое о чём, — выдыхает он, наблюдая за чужой реакцией, прежде чем тихо добавить, — дорогой?       Саймон вскидывает бровь, его лицо без маски полностью открыто, но выражение остаётся нейтральным.       — Конечно.       Джонни снова хмурится, через силу выдавливая:       — Какого цвета были цветы, которые мы посадили в мамином саду?       Слова тяжело повисают в неподвижном воздухе, давя больше, чем положено такому, казалось бы, простому вопросу.       У Саймона нет ответа.       Тогда Джонни спрашивает, уже мягче:       — Какого цвета мои глаза, любимый?       Из всех возможных реакций Джонни меньше всего ожидал увидеть на его лице улыбку.       Но уголки рта Саймона едва заметно приподнимаются — он тихо выдыхает, прикусывает нижнюю губу и в следующую секунду опускает взгляд на ковёр, издав едва различимый звук — не то хмыканье, не то смешок.       — Так и знал, что ты догадаешься.       Джонни понятия не имеет, что сказать, просто продолжает вглядываться в лицо напротив, выискивая хоть какой-то знак. Доказательство того, что он всё разрушил, проебался на фундаментальном уровне.       — Ты сказал Прайсу? — всё так же приподняв брови, спрашивает Саймон.       Ну, вот и всё. Сейчас он взорвётся, обвинит Джона в том, что тот угробил его карьеру, что подставил его, что слишком, блядь, переживал…       — Э-э... да, — признаётся Джонни и ждёт ответной реакции.       Но взрыва не происходит.       Потому что другой мужчина кивает медленно, понимающе, снова издавая этот тихий, хриплый почти-смешок.       — Всё в порядке, — говорит он, лишь сильнее сбивая Джонни с толку. — Прайс уже в курсе.       Джон ошарашенно хлопает глазами. Тряхнув головой, он бормочет запинающимся голосом:       — Ч-чего? Когда ты… он… ты… — Он и сам не знает, что пытается сказать. Но, пожалуй, самый насущный вопрос — это: — И как давно ты... не различаешь цветов, Саймон?       На этот раз очередь Саймона хмуриться. Он слегка шаркает ступнёй по ковру, пожёвывая нижнюю губу.       — Несколько лет.       У Джонни отвисает челюсть.       — Чт…что? Несколько... несколько лет?       — Раньше было не так плохо, — пытается объясниться мужчина, в чертах его лица явно сквозит напряжение. Но когда он заговаривает вновь, голос его звучит ровно, безэмоционально, как будто он даёт рапорт. — Прилетело по голове в две тысячи девятнадцатом, когда был на задании в Берлине. Врачи сказали, что это просто сильное сотрясение, но потом я начал замечать, что что-то не так. Но всё было нормально. Приемлемо.       Всё ещё переваривающий услышанное Джонни заикается, с трудом подбирая слова:       — Чт… Господи, ты… Ты в порядке? У тебя… У тебя, блядь, повреждение мозга?       Саймон тут же качает головой, сухо отрезая:       — Нет, Джонни, ничего серьёзного. Просто так называемая церебральная ахроматопсия.       — А по мне, звучит как настоящее ебучее повреждение мозга! — вскрикивает он, окончательно впадая в панику.       — Всё нормально, — настаивает Саймон, принимаясь беспокойно наворачивать круги по комнате. — Поначалу разницы практически не было. Просто всё казалось… более тусклым. Честно говоря, я даже не особо обратил внимание.       — А сейчас? — Джонни внимательно вглядывается в лицо мужчины. Судя по тому, как тот нервничает, за диагнозом скрывается что-то ещё, что-то важное, чего он недоговаривает.       Но Саймон, как ни странно, снова улыбается, вздыхает — словно признаёт, что уже давно со всем этим смирился.       — Мне говорили, что со временем может стать хуже. Я не особо верил, но… Да, теперь всё довольно очевидно.       Джонни просто сидит, наблюдая, как Саймон борется с грузом этого признания, тайны, которую он скрывал годами.       Ещё до того, как они вообще познакомились…       — Что это значит? — наконец, спрашивает он, тщетно пытаясь переварить мысль о том, что Саймон столько сраных лет служил с таким недугом. — Ты сказал, Прайс знает. И что он говорит на этот счёт?       — Ничего. Пока что, — бурчит Саймон, напрягаясь по новой. — Я сказал ему, что это не станет проблемой.       — А оно станет? — резко спрашивает Джонни, едва сдерживая бушующие под рёбрами эмоции, сам не до конца понимая, какие именно: растерянность, злость, облегчение. — Насколько всё плохо?       Саймон на миг замирает, запрокидывает голову и вглядывается в потолок, снова прикусив губу.       — Всё…       И Джонни ждёт, не зная, какой ответ предпочёл бы услышать. Хорошо… плохо… ужасно…       Придя к какому-то молчаливому решению, Саймон внезапно опускается на колени и расстёгивает молнию на своём багаже. Из сумки он достаёт маленькую запертую коробочку — ту самую, которую Джонни заприметил ещё в его квартире — и теперь держит её в руках, сосредоточенно над чем-то размышляя, прежде чем снова встать.       — Я пытаюсь отслеживать, — бормочет Саймон, возясь с крохотным ключиком, чтобы открыть вещицу.       Джонни поднимается с кровати и, прихрамывая, подходит ближе, внимательно следя за тем, как его собеседник перебирает содержимое с очень сложным выражением лица.       — Начал собирать всякое дерьмо, — поясняет тот, извлекая первый предмет — маленький красный камушек.       Несколько секунд мужчина изучает находку, затем кладёт на подоконник. По оконному стеклу за ним медленно ползут росчерки дождя.       — Нашёл его на взлётной полосе у базы, подумал, что похож на божью коровку. Теперь это просто…       Он не договаривает, переходя к следующей находке.       — Караульный пост на Кавказе, помнишь? — Саймон достаёт маленький оранжевый квадратик, переворачивает в ладони.       Грелка для рук, вспоминает Джонни. Холод тогда пробирал до костей.       Мужчина лишь смеряет вещицу тоскливым взглядом и кладёт рядом с камнем.       — Я помню, какого она была цвета, — рассеянно бормочет мужчина.       И снова запускает руку в коробку.       — Лас Альмас. — Следующий на очереди — деревянный череп, украшенный красными, жёлтыми и зелёными узорами. Джонни припоминает, как Алехандро тайком сунул его в тактическую снарягу Саймона перед их отъездом из Мексики.       Череп занимает место на подоконнике, пополняя цепочку сувениров.       — Верданск. — Золотая монета советских времён. — Польша. — Фиолетовая пластиковая крышка от тюбика сгущёнки. — Аль-Мазра. — Ярко-зелёный камень, выуженный прямиком из песков пустыни.       Есть и ещё: различные предметы из командировок, безделушки, которые, казалось бы, ничего не значат; коллекция разрозненных цветов без намёка на единую систему. Но этого достаточно, чтобы Джонни понял:       Это их история. В местах, в дорогих сердцу мелочах.       Словно признание в любви, составленное из хлама, где каждая деталь — часть фразы, которую ни один из них не решается озвучить вслух.       Джонни чувствует, как сильнее сдавливает горло, когда очередь доходит до одного из последних предметов. Саймон тяжело вздыхает, глухо бормочет: «Украина» — и кладёт в конец шеренги кусочек холодного бетона, с углом, едва окрашенным красным.       Но прежде, чем Джонни успевает ощутить, как воздух покидает его лёгкие, добавляет:       — Глазго. — Вырезанный фрагмент замшелого надгробия. А затем: — Лагган. — Засохший подснежник, хрупкий, всё ещё облачённый в белизну зимы.       Саймон с особой осторожностью опускает цветок на подоконник к остальным вещицам и, тихо выдохнув, делает шаг назад.       — В конце концов, все они просто… стали серыми, — тихо признаётся он. — Немного различаются в оттенках, но в основном...       Он снова вздыхает и захлопывает коробку. Та глухо звякает, когда её опускают вниз, как если бы внутри завалялся ещё один камушек или другая безделушка, оставшаяся незамеченной.       — Что ты собираешься делать? — внезапно спрашивает Джонни, не сводя взгляда с выставленных в ряд вещей, чувствуя, как мягкий шорох дождя снаружи притупляет бушующие внутри чувства.       — Не знаю, — еле слышно шелестит Саймон.       И когда Джонни поднимает на него глаза, то с изумлением обнаруживает на его лице всё ту же странную улыбку.       Они стоят, молча наблюдая за дождём, который постепенно набирает силу, пока небо не разверзается полностью, безграничное и серое, серое, серое…       — Я всё ещё могу быть в строю, — бормочет Саймон, словно в попытке убедить себя самого в правдивости этих слов. Пару раз прокручивает зажатую в пальцах шкатулку, размышляя. — Этого недостаточно, чтобы помешать мне выполнять свою работу. У меня… куча дел, понимаешь?       Джонни и сам не знает, почему кивает.       — И я уже кое-что запустил. Новые подразделения, объединение ресурсов, это… Это… Я всё ещё могу всем руководить.       — Конечно, — соглашается Джонни лишённым эмоций голосом.       — По сути, оно даже не мешает, правда, до тех пор, пока я… — Саймон запинается, встряхивая зажатую в руке коробку, и его алиби трещит по швам. — Я научился справляться с этим. А если станет хуже, тогда… тогда…       Он уже не различает цвета. Это опасно.       Красный и зелёный. Разница между «Стоп» и «Вперёд». Тормоз или газ.       Смерть или…       — Всё будет хорошо, — медленно произносит Джонни. — Ты ведь понимаешь это, правда?       Саймон дёргано мотает головой, будто силясь скрыть подступающую панику.       — Ты не обязан сражаться и дальше, дорогой.       Но тот резко опускает взгляд в пол, отступает на шаг назад, вновь принимаясь бесцельно наворачивать круги, всё так же покачивая головой.       — Отпускать — это нормально.       — У меня на руках была твоя кровь, Джонни, — шепчет Саймон, словно это самый тяжкий его грех, который он пронесёт через всю свою жизнь. — Я знаю, какого она должна была быть цвета.       Джонни не нашёлся, что на это ответить.       Но, с другой стороны, он и сам никогда не был примером того, как отпускать прошлое и двигаться дальше.       Взгляните на него сейчас.       Взгляните на него — как он упорно отказывается скорбеть по человеку, который всё ещё жив, как цепляется за всю эту нерастраченную любовь, потому что это единственное, что даёт ему силы дышать.       Такой упрямый…       — Всё будет хорошо, — тихо клянётся он.       И, быть может, этого недостаточно; быть может, никогда и не было.       Завтра они могут потерять друг друга, а он всё равно будет знать:       Нет ни отпущения грехов, ни гарантий, ни награды за то, что вверил свою жизнь в чужие руки.       Всё временно — но кому до этого есть хоть какое-то ёбанное дело? Могилы всё равно будут рыть, даже когда войны закончатся. Песни всё равно будут звучать, независимо от победителей.       На этом подоконнике ещё полно места для всякого ненужного барахла.       — Мы со всем разберёмся, любимый.       И Саймон не спрашивает вслух: «Как?», но в его взгляде мелькает сомнение, пальцы крепче сжимают запертую шкатулку — последнюю ниточку ко лжи, которую тот продолжает внушать себе.       — Я попросил Прайса держать тебя подальше от поля.       Видеть, как Саймон кивает — как если бы и этого ожидали тоже — приносит облегчение.       — Ты всё ещё можешь многое сделать на руководящей должности. Стратегия, разведка, все эти цифры — ты в них разбираешься, я знаю.       — Это не то, что я…       Так легко заполнить эту недосказанность: за последние месяцы фраза стала Джонни до боли знакомой.       Всё это — не то, чего они хотели.       Но это всё, что у них есть.       В конечном счёте, пиррова победа всё равно остаётся победой.       — Мы что-нибудь придумаем, — говорит Джонни, и голос его не звучал так уверенно с того дня, когда он протянул руку перепуганному ребёнку на краю обрыва. — Мы найдём способ.       Все боятся. Каждый в этом сраном мире напуган до блядского ужаса — но такова жизнь.       — Просто… — Саймон замолкает на полуслове, продолжая вышагивать по комнате, и беспомощно взмахивает свободной рукой, словно в тщетной попытке получить оправдание или попросить о помощи.       И всё это от человека, который, кажется, давным-давно поклялся самому себе не дожить до сорока.       Его голос становится едва слышным, когда он признаётся:       — У меня…у меня больше ничего нет.       Мужчина жестом указывает на серые стены Джоновой спальни, но подразумевает совсем иное: семью, цель, жизнь вне кровопролития и войн, дом.       Как же легко на это ответить:       — Мы можем делиться.       Легче простого.       — Не думаю, что оно так работает, малой, — фыркает Саймон, качая своей глупой, упрямой головой.       — Это кто сказал?       — Да откуда я знаю, — он пожимает плечами, теряясь в собственных аргументах. — Просто… обыкновенный, мать его, здравый смысл.       — Почему? — Джонни испытующе смотрит на него, ухмыляясь, несмотря ни на что. — Ты не хочешь?       — Дело не... Блядь, я не знаю.       — Что ж, очень жаль, — заявляет Джонни, и следующие слова срываются с его губ сумбурной скороговоркой: — Потому что я, чёрт возьми, люблю тебя и хочу разделить с тобой свою новую кровать, и мою чокнутую семейку, и прочую хрень, и ничего ты с этим не сделаешь.       Саймон на другом конце комнаты замирает, пристально смотрит в ответ. Но на лице его снова появляется эта почти-улыбка, будто он вот-вот рассмеётся.       — Не многовато ли пафоса, а?       Фыркнув с притворным возмущением, Джонни плюхается на кровать и скрещивает руки.       — Да мне уже насрать, Саймон. Ты теперь, блядь, часть этой семьи, ты понял?       — Джонни, я…       — И слышать ничего не хочу! — перебивает он с разом усилившимся акцентом, до комичного ярким. — Вы же уже лучшие кореша с па, разве нет? Грег только и мечтает расследовать с тобой преступления. Девчонки так вообще считают, что ты — лучшее, что с ними приключалось, — добавляет он, тыча в сторону Саймонова гипса: тот, словно в доказательство этой любви, вдоль и поперёк изрисован сердечками. — Маман тоже в тебе души не чает, а Каро с Ру как раз не помешал бы настоящий грозный старший брат.       Саймон закатывает глаза, но уголки его губ предательски ползут вверх.       — Мы всегда будем рядом, Саймон Райли. Так что тебе, блядь, придётся смириться с этим.       Мужчина на мгновение опускает глаза в пол, качая головой. Но когда он снова поднимает взгляд, то целенаправленно ищет глаза Джона.       — А мне, значит, права выбора не предоставлено?       Джонни недовольно ворчит, великодушно махнув рукой:       — Ладно, говори, чего ты там хотел, — разрешает он.       Почему он даже не удивлён, когда тот произносит всего одно слово?       — Лови.       Вот и всё предупреждение, что он получает, прежде чем Саймон швыряет ему коробку.       Уже почти одиннадцать месяцев как Джонни демобилизован из армии, но рефлексы его по-прежнему как у бойца. Он перехватывает вещицу здоровой рукой, фыркая над очередным дурацким приколом, который, по всей видимости, затеял Саймон.       Так почему же он чувствует себя полным идиотом, когда открывает крышку и видит там, в углу шкатулки, золотое кольцо?...       Первая его реакция — рассмеяться.       — Какого хера? — шумно выдыхает он со смешком; воздуха мгновенно не хватает.       Джонни ошарашенно таращится на мужчину перед собой, ожидая хоть каких-то объяснений, отчаянно пытаясь понять, в чём шутка. Но Саймон лишь слегка пожимает плечами, смотрит мягко. Карие глаза поблёскивают в полумраке.       Просто, блядь, безнадёжный случай…       Всё ещё не решаясь коснуться кольца, Джонни трясёт коробку и выпаливает, практически срываясь на крик:       — Разве с этим не должен идти вопрос?       Саймон, как всегда, рубит с плеча:       — Не-а.       — Не-а? — повторяет Джонни внезапно давшим петуха голосом.       Его собеседник качает головой и невозмутимо сообщает:       — Я уже всё решил.       — Да неужели? — Джонни смеётся, только сейчас замечая, как полыхает лицо, как странно покалывает всё тело. — И насчёт чего, если не секрет?       Саймон прикусывает нижнюю губу и делает нерешительный шаг к кровати.       — Насчёт моего любимого недисциплинированного мелкого засранца, неспособного держать вверенную ему площадь в чистоте.       В подтверждение своих слов мужчина отпинывает в сторону какую-то валяющуюся на полу заношенную футболку и делает ещё шаг вперёд.       Джонни, чувствуя, как опасно лихорадит в груди сердце, парирует:       — О, да? А как насчёт твоего любимого дурня с ананасом на башке?       — И это туда же, — соглашается Саймон и добавляет: — Моего любимого представителя ебучего шотландского галдежа.       — Лучше б так оно и было. А что насчёт твоего любимого запарывателя рождественских гимнов? — подначивает Джонни и тихо хмыкает, наблюдая, как его спутник раздумывает над ответом.       — Следом после псины.       — Ну да, справедливо.       — Ты, — медленно, взвешивая каждое слово, произносит Саймон, — мой любимый ленивый придурок с хреновым кровообращением, которому постоянно нужен его чёртов тихий час.       И вот этот ублюдок уже стоит прямо перед ним, протягивая руку.       Это не столько акт доверия, — позволить Саймону поднять его на ноги, — сколько природный инстинкт. Тела тянутся друг к другу, сшитые кружевом столь хрупким, что, кажется, вдохнёшь — и оно разойдётся.       — Ты уверен? — Джонни затихает, напряжённо ожидая чего-то — звука, знака, вмешательства вселенной, напоминающего, что всё это — не для них.       Не должно быть для них... Не должно же?       Но Саймон притягивает его ближе, укладывает здоровую руку на спину Джонни, невесомо скользя вдоль перебитых позвонков с бесконечной бережностью.       Он не задаёт тот самый вопрос.       — Твои глаза голубые, Джонни Лейт, — вместо этого шепчет он, и собственное имя оседает на губах Джонни призрачным дыханием, как обещание. — Они всегда будут голубыми.       И прежде чем лёгкие Джона решают, собирается ли их владелец рассмеяться или всхлипнуть, Саймон запускает руку под ворот чужого свитера, выуживая оттуда металлическую цепочку.       Джонни внимательно наблюдает за выражением его лица, пока тот медленно расстёгивает застёжку и нанизывает золотое кольцо на цепь. Взгляд Саймона прикован к тому, как оно ложится рядом с собственным именем.       Мужчина тихо, довольно гудит, легонько похлопывая по покоящимся на Джоновой груди подвескам.       — Так гораздо лучше, — бормочет он, и это всё, что нужно Джонни.       Между ударами сердца он тянется к губам напротив, целуя поначалу мягко, а затем резко и торопливо, когда до него окончательно доходит случившееся.       Если Саймон не задаст вопрос, это будет ответ.       Джонни углубляет поцелуй, обвивает рукой крепкую шею, вкладывая в каждое движение губ всё то, что не в силах произнести вслух ослабевшим голосом.       Они никогда не были теми, кто делает всё по инструкции.       Поэтому Джонни сильнее льнёт к нему, к этим надёжным плечам, которые он назвал бы своим домом, зная, что впереди ещё множество трудностей, которые нужно преодолеть, планов, которые могут быть разрушены, и многоточий, ведущих в неопределённость…       Но, быть может, вопрос никогда и не звучал как: «Что ты собираешься делать со своей чёртовой жизнью, Джонни Лейт МакТавиш?» — а скорее:       «Что ты можешь сделать?»       Он знает: ничто из этого не вечно.       Цветы его матери будут сметены к завтрашнему утру, ливень может унести с собой весь город, неделя подойдёт к концу и сменится новой.       Но прямо сейчас — у них есть это.       И этого всегда было достаточно.       — Гляньте на меня, — дерзко бормочет он, отстраняясь, чтобы ухмыльнуться стоящему перед ним мужчине. — На капитанскую жену.       Саймон резко фыркает, закатывая свои прекрасные карие глаза.       — Так что, ты теперь захочешь, чтоб я и фамилию твою взял?       — Чёрта с два, — категорично отрезает Саймон.       — Ну, боюсь, ты недостаточно чокнутый, чтобы быть МакТавишем, уж извиняй.       — Я бы не был так уверен.       — Ох, да неужели? Собрался совсем с катушек съехать, здоровяк?       — Сдерживал себя годами.       — Найдётся в запасе ещё парочка жутких костюмов?       — О, жутчайших.       Джонни хихикает, вновь приникая поцелуем к его шее.       — Придётся нам найти тебе нормальные хобби, любовь моя.       — Мне казалось, мы всем делимся.       — Ага, делимся. Но свои личные-то тоже могут быть.       — Ну, может, начну в гольф играть.       Фырканье Джонни звучит ещё выразительнее, приглушённое воротом Саймонова свитера.       — Видишь? Я же говорил, что вы с моим стариком будете лучшими корешами.       Что вдруг напоминает ему…       — Ои, о чём, кстати, вы двое говорили ранее?       — Ни о чём, — сухо сообщает Саймон. — Просто спрашивал у него разрешения, чтоб, сука, выйти за тебя.       У Джонни перехватывает дыхание, и простота этих слов становится последней каплей.       Первый его порыв — разрыдаться.       — О-о, не… блядь, не вздумай…       Он едва замечает, как Саймон проводит рукавом по его щекам, — только эту грубую мольбу:       — Блядь, не реви, любимый. Ну же, ты ставишь себя в неловкое положение.       Джонни выдавливает мокрый смешок, склоняет голову, позволяя Саймону ладонью обхватить его затылок и коротко прижаться губами к виску.       Он и сам не знает, почему она так сильно на него влияет, эта сцена из снежного шара: Джек МакТавиш пожимает руку возлюбленному своего сына, с кивком даря своё благословение.       Он хороший человек, его отец. Чертовски хороший человек, и Джонни просто хочет, чтобы тот им гордился.       — Ш-ш-ш, — бормочет Саймон, но Джоновы глаза, к счастью, уже сумели побороть эту мимолётную вспышку эмоций.       — Так что он сказал-то? — каркает Джонни всё ещё сбоящим голосом, но отклоняется назад, демонстрируя, что больше не плачет. — Мой папа.       Саймон легонько фыркает и с каменным выражением лица выдаёт:       — Практически умолял снять тебя с его горба.       — О, ну да, конечно. — Джонни делает вид, что задет.       — М-х-м, — кивает его собеседник, подыгрывая. — Ещё и байк пытался всучить в качестве компенсации.       — Эй, я уж точно стою больше, чем какой-то ржавый кусок дерьма.       — Также обсуждались овцы… Жду финальных цифр.       — Будешь дураком, если согласишься меньше чем на десять.       — Естественно.       Джонни удовлетворённо выдыхает, позволяя себе не строить планы и не разрабатывать стратегии. Хотя...       — Лучше не говорить маме. Пока что.       — М-м. — Его спутник качает головой в знак согласия.       — Она разведёт суету, — поясняет Джонни. — И, к тому же, не хотелось бы затмить твой завтрашний день рождения.       — Как будто мне не похер…       — Да лучше б так и было! — резко возражает он, расплываясь в безумной улыбке. — Потому что завтра я для тебя готовлю, между прочим.       — Всё, блядь, прощайте, мои внутренности…       — Что ж, в таком случае жаль, что ты не попробуешь десерт.       Они стоят так некоторое время: Саймон вновь притягивает его к себе, прижимается подбородком к макушке Джонни, недавно подстриженной, и просто дышит.       — Мне всё равно придётся уехать, — бормочет он в итоге.       Всё как всегда…       — Знаю.       Капли стекают по окну за их спинами, словно песчинки в песочных часах, но впервые Джонни не ощущает их неумолимого зова.       У них будет время.       Они… со всем разберутся.       Саймону всё ещё предстоит однажды прокатиться на этом мотоцикле.       — Если дождь не утихнет, — бормочет Джонни, уткнувшись ему в плечо, — придётся тебе задержаться ещё на пару дней…       Из груди Саймона доносится низкий, басовитый гул, пальцы неспешно выводят узоры на затылке Джонни.       — Это, — произносит он едва слышно, — будет просто чудовищно.       Джонни позволяет себе задержаться в его объятиях ещё какое-то время, пока они стоят в его детской спальне, ожидая, когда ветер наберёт силу, примутся завывать банши, а маленькие безделушки на подоконнике смогут из первых рядов наблюдать за надвигающимся штормом.       Рядом, на столе, покоится его дневник — пустые страницы ждут, когда их владелец разложит мысли по полочкам.       Быть может, однажды он почитает Саймону вслух.       Быть может, страницы подскажут им, что делать дальше…       — Давай, — мягко подталкивает его Саймон, увлекая к кровати. — Нашему парню нужен отдых.       И Джонни поддаётся, позволяя опустить себя на матрас. Чувствует, как крепкая ладонь придерживает его спину, проверяя, чтобы он лёг ровно. После чего…       Тёплый выдох совсем близко, подол свитера тянут вверх, и на обнажённую кожу ложатся, распластавшись, мозолистые пальцы.       Нежный поцелуй, оставленный на бедренной косточке.       Светло-русая голова, устроившаяся у него на животе.       Джонни прижимает его к себе — то, что он любит больше всего, — большим пальцем поглаживая чувствительную кожу за ухом. Рука Саймона медленно ползёт вверх и останавливается в центре груди, принимаясь перебирать нанизанное на цепочку серебро с золотом…       Они отдыхают, не заботясь об оставшемся до ужина времени.                            Наступает завтрашний день, а вместе с ним и шторм.                            В этот Первомай выпадает рекордное количество осадков; по всему Перт-энд-Кинросс объявлено предупреждение о наводнении, прогноз обещает проливные дожди на всю оставшуюся неделю.       Говорят, их город переживал и не такое. Справится и на этот раз.       Тем более, теперь у них есть подкрепление: мешки с песком и прочие меры предосторожности, непромокаемые брезенты, сплочённая община, армейские ребята, которые оказывают обещанную помощь даже со сломанными руками.       И всё же, несмотря ни на что, Джонни ловит себя на мысли, что надеется: пусть буря длится всю весну.       Потому что весь этот потоп не кажется таким уж страшным, если есть тёплое место, где можно прилечь, длинные ноги, с которыми можно переплести собственные, и сердцебиение, отбивающее ритм в такт дождевым каплям.       И он готов поспорить: возможно, стоит подольше понежиться в кровати, дождаться выходных и уже тогда оценить весь нанесённый стихией ущерб.       Чтобы проверить, останется ли рассвет золотым, позволит ли утро сохранить то, что у них есть.       И существует ли такая вещь, как «однажды»…       Только время покажет.