Дешевка

      Прежде я не ведал, что оно такое — ритмичное мерзкое хлюпанье, сопровождающее половой акт. В порнушке оно обычно приглушено, но теперь я знаю — оно гадкое, невыносимое, чересчур отчетливое, чтобы от него можно было абстрагироваться. Возможно, оно звучит столь навязчиво потому, что откликается эхом в самом нутре и отдается в спине непонятной, пугающей болью. Хочется заткнуть уши, но мои пальцы заняты — побелевшие от напряжения, они судорожно схватились за бархатистый материал простыней, тянут, почти рвут, словно это сможет удержать меня от падения в самые недра преисподней.       Тусклое мягкое освещение из того сорта кинолент, в которых редко происходит что-то целомудренное. Дорогой, но совершенно безликий интерьер, который либо не запомнится, либо застрянет в памяти до скончания времен. Мешанина слабых запахов — свежего постельного белья, геля для душа, крепкого мужского пота, но доминирующий и самый нестерпимый — фруктовый запах смазки, порой столь блевотный, что к горлу подкатывает ком. Мерные поскрипывания кровати звучат неожиданно дешево для люксового номера отеля. Или мне так кажется из-за стука крови в ушах?       На моих бедрах чужие руки — сжимают с боков, властно повелевают каждым движением, каждым толчком. Обладателю этих рук невдомек, что уже совсем скоро тепло из них стремительно утечет и никогда не вернется вновь. Мысли об этом заставляют мой рот искривляться в сладостной, почти блаженной ухмылке. Хорошо, что этот пидор трахает меня сзади и не видит лица — не то счел бы выражение на нем своей заслугой, решив, будто доставляет мне такое неземное удовольствие.       Что ж, я и правда рассчитываю получить удовольствие. Мы запачкаем эти простыни, гад. Но совсем не так, как ты думаешь.       Если бы он потрудился приглядеться внимательней… Увидел бы за нескладной легендой не менее нескладного парнишки черный ком ненависти, которая тугими жгутами щупалец оплетает своего владельца, и его партнера, и всю эту комнату? Мое исполосованное шрамами тело, мои глаза, в которых мечется объятая болезненной лихорадкой душа… Кажется, их нельзя не заметить, но он остается слеп, упорно видит лишь то, что хочет — смазливую мордашку, приключение на одну ночь. И по-прежнему принимает меня за того, кем я себя выдал — робкого чудаковатого задрота, чей тощий непривлекательный зад он почему-то ебет с непередаваемым энтузиазмом.       Он может делать это и считать, что оказаться с ним в постели было моей главной целью. Может думать, что я блуждающий огонек, пропащая душа — и будет, в общем-то, прав. Но лишь когда предмет, спрятанный в неприметном клочке ткани на самом дне моего рюкзака, вонзится в этого мужчину так же резко и грубо, как сам он входит сейчас в меня, — лишь тогда моя главная цель будет достигнута.       За ней — пустота.       Я не раз причинял себе вред, оттого знаю: холодный металл рассекает ткани, словно зефир, мягкий, податливый и совершенно беспомощный, выпуская на волю густую алую жидкость. Однако сегодня речь о другом, и я могу лишь представлять, каково это. Представлять, откатывать, переигрывать — но неизменно смаковать. И попутно задаваться вопросами. Как лучше — подло полоснуть по шее или в праведном гневе ударить в живот? Во втором случае — сколько ударов понадобится? В обоих случаях — не станет ли он сопротивляться? Ответы — смутные, смазанные образы — могли взяться в моей голове разве что из фильмов, которые далеко не всегда отражают реальность. Я все еще не решил, я тону в сомнениях, но эти сомнения приятны.       Ведь я сомневаюсь лишь в методе убийства, но не в необходимости его.       Он двигается… Сколько уже? Я поворачиваю голову, пытаясь отыскать взглядом часы, но в поле зрения их нет. По ощущениям, прошло минут тридцать, но не исключаю, что это одна из многочисленных иллюзий, окруживших меня, стоило очутиться в этой постели. В любом случае, следует отдать должное — для своего возраста он имеет весьма неплохую потенцию. Что ж… Наслаждайся, пока можешь. И, знаешь… Пожалуй, я тоже наслажусь. Влажной от пота, липкой ладонью тянусь к члену, сжимаю его, начинаю медленно надрачивать, постепенно ускоряя темп. В совокупности с проникновением сзади ощущения оказываются неожиданно приятными. Стараясь соответствовать ситуации, я совсем не сдерживаюсь, стону высоким срывающимся голосом, как второсортная шлюха.       Сегодня мир предстал передо мной в своем самом неприглядном облике, так почему бы не ответить ему тем же? Сегодня я хочу пасть так низко, как только смогу.       — Давай-ка сменим позу.       Прежде чем я успел бы осознать услышанное и запротестовать, он выходит из меня и умелым рывком переворачивает на спину. Происходит то, чего мне меньше всего хотелось — я вижу его лицо: слипшиеся от влаги светлые пряди на лбу, хищный прищур глаз, широко раздувающиеся ноздри и упрямо сжатые губы. Вижу покрытое серебристым потом тело — не идеальное, отнюдь не рельефное, но ухоженное и крепкое; этот человек вряд ли завсегдатай в качалке, но явно туда захаживает. Что касается моего собственного тела, которое он со странной, нездоровой жадностью окидывает взглядом, так оно больше похоже на безликий мешок с костями; и я совсем не подозревал, что оно способно на такие трюки — выгибаться, растягиваться, поддаваться. Он торопливо, но заботливо подсовывает подушку мне под поясницу, высоко заводит мои ноги и снова проникает, уже легко и непринужденно, совсем не так, как поначалу, но все же вынуждая меня непроизвольно охнуть. И я снова не успеваю сообразить, как он наклоняется вперед, почти падает на меня, упирается на локти, и его губы приникают к моим.       Сопротивляюсь, пытаюсь отвернуться. Отплевываюсь, словно меня угостили дерьмом, и, видимо, гамма соответствующих эмоций отражается на моем лице. Ни на миг не прекращая двигаться, он резко выпрямляется и освобождает одну руку, чтобы залепить мне пощечину — не особо болезненную, но безмерно унизительную. Хватает за подбородок, сдавливает щеки большим и указательным пальцами и снова припадает ко мне: язык скользит внутрь, сплетается с моим, и нет никакого шанса избежать этого грязного, дикого поцелуя. Приходится поддаться, в очередной раз пойти на поводу, но я напоминаю себе, что это ради благой цели. И потому отвечаю, зарываюсь пятерней в его влажные волосы, распахиваю губы шире — и вот уже мой язык гостит в его рту, извиваясь ужом на раскаленной сковороде. Какое-то время мы жарко сосемся, точно в отборной порнухе, пока я не начинаю задыхаться, ведь он продолжает без устали долбиться в меня, как чертова секс-машина. Я отстраняюсь, запрокидываю голову и снова… Стону? Кричу? Уже сам не понимаю. Это больше не театр, все по-настоящему. Рука вновь неистово дрочит, а тот, кто навис надо мной, тот, кто заставляет меня испытывать все это, ухмыляется и сбивчиво шепчет:       — Ты чертовски плохо воспитан.       Выдавая эту пошлую фразу, он едва ли мог подозревать, что попадет прямо в яблочко. Мои стоны перемежаются истошным, безумным хохотом, который я не могу сдержать. К счастью, он слишком поглощен процессом, чтобы придать этому должное внимание, и я вновь успеваю найтись — когда он дарит мне вопросительный взгляд, собираюсь с духом, прерывисто выдаю:       — Что поделать… Я… рос… без отца.       Мне чудится, что толчки, которые он производит тазом, теряют порывистую грубость, становятся чуть более плавными, а во взгляде зеленых глаз, настойчиво ищущих встречи с моими, мелькает что-то… Сочувствие? Ну уж нет. Не вздумай жалеть меня, ублюдок. Ты лишь зря потратишь время. Лучше пожалей себя.       Себя, растрепанного, потного, запыхавшегося. Себя, разгоряченного, тяжелого, жестокого. Себя, объятого жгучим пламенем желания.       Себя, еще такого живого.       Я снова смеюсь, теперь тише и обреченней. Обхватываю его руками и ногами, принимаю в себя с порочной ненасытностью. Слейся со мной. Бери меня дольше, глубже, испей до самого дна. Исчерпай лимит, дойди до грани, потрать все свои силы этой ночью, чтобы позже прикрыть глаза, задремать, пока я буду битый час торчать в душе, яростно оттирая от тела твои отвратные прикосновения. Крепко спи, не слышь, как я тихо прокрадусь к рюкзаку, нашарю на самом дне завернутый в тряпку кухонный нож. Не размыкай глаз, когда я зависну над тобой и, не дрогнув, нанесу роковой удар.       Прошу, будь милосерден, не просыпайся.       В конце концов, ведь и я собираюсь разрушить твою жизнь куда милосерднее, чем ты разрушил мою.

***

       Тремя неделями ранее       Существует два действенных способа избавиться от долгов — выплатить их или умереть, и моя мать выбрала последний.       Она лежала щекой на журнальном столике в луже блевотины, не шевелясь и не издавая ни звука. Я смекнул, что дело плохо, еще с порога. Мерзкий гнилостный запах, висевший здесь постоянно и впитавшийся в стены, от которого не спасали ни уборки, ни проветривания, ни попытки заглушить его другой вонью — скажем, дешевого курева и бухла, — сегодня стал более тягостным, чем обычно. Пожалуй, теперь от него можно было отделаться, разве что облив эту халупу керосином и спалив ее к чертям собачьим.       Бросив сумку у порога, я прошел внутрь, не разуваясь, и опустился на старый продавленный диван. Какое-то время отупело глядел на спутанные, тронутые сединой патлы замершей в неестественной позе фигуры. Затем наклонился и с содроганием откинул их с лица.       — Мам?..       Оклик отдался тихим эхом в квартире, столь же пустой, как и выражение распахнутых остекленевших глаз. Кожа, до которой я невольно дотронулся, была холодной, да и зловоние рвотных масс намекало, что смерть наступила довольно давно. Я отупело перевел взгляд вниз, судорожно отдернул мысок кроссовка от еще одной вонючей лужи, раскинувшейся на полу. Беспомощно огляделся, будто единственные свидетели произошедшего — совковая обшарпанная мебель, пыльная люстра, увядшие цветы и доисторические деревянные окна, которые ночами грезили о стеклопакетах, — могли дать ответ.       Но они хранили молчание, вынуждая меня вновь обратить опустошенный взор к лицу матери. Вопреки предположениям, там не запечатлелось ни гримасы ужаса от внезапной кончины, ни смиренной радости от того, что кончина все-таки наступила. Только знакомое отрешенное отупение – то же, с которым слабоумный побирается на паперти, то же, которое большую часть сознательной жизни созерцал я. Приоткрытые потрескавшиеся губы были криво намалеваны – похоже, она ждала в гости одного из своих приятелей, а может, и нескольких сразу. Жаль, но старый дядька инфаркт – а я подозревал, что это он – не позволил их встрече состояться.       На краю столика стояла почти пустая полуторалитровая бутылка пива с надорванной этикеткой. Правой рукой, безвольно-расслабленной, моя мать тянулась к этой бутылке, словно приложиться к дешевому пойлу было ее последним желанием. На левой руке заметно оттопыривался указательный палец, под изломанный ноготь забилась грязь – кажется, уже будучи на последнем издыхании, матушка решила оставить завещание, нацарапав его на лакированной столешнице. Отодвинув начинавшую коченеть кисть, я смог разобрать кривые буквы, чудом не потонувшие в широко растекшейся рвотной жиже.       «болотный».       Очевидно, даже перед самым приходом костлявой этой женщине ничего путного в голову не пришло. По крайней мере, смысл ее послания остался мне неясен. Я поднялся и покинул квартиру, добрел до ближайшей двери и позвонил в звонок. Позвонил еще и еще, рискуя прослыть невежливым, ведь на часах было уже больше одиннадцати.       – Сашка? – услышал еще до того, как распахнулась обитая красным дерматином дверь и в образовавшемся проеме показалось озадаченное лицо соседа. – Чего такое?       – Геннадий Иванович… Мама умерла.       – Боже… – Жилистая рука взметнулась к ошарашенному морщинистому лицу. Пожилой мужчина распахнул дверь шире, поманил меня внутрь, одновременно оборачиваясь назад и тревожным тоном взывая: – Люда, Людк!       Я покорно прошел в коридор соседской квартиры, имеющей ту же планировку, что и наша, и такую же бедную, но в разы более опрятную. Доносившиеся из глубин звуки ток-шоу для пенсионеров стали тише, раздались шаркающие шаги.       – Чего там, Ген? – Полная немолодая женщина оправила халат, заметив мою скромную персону, мнущуюся на пороге. – Ой, здравствуй, Сашенька…       Пока я мямлил ответное приветствие, отчего-то находя свой визит к этой мирной супружеской чете все более неловким, Геннадий Иванович подскочил к жене и доверительно сжал ее локоть.       – Саша говорит, Машка у него… того. Преставилась. Ты пригляди за ним, я схожу проверю.       – Ох! – Людмила Сергеевна поднесла руку ко рту в том же жесте, что и ее супруг, и меня торкнуло от странного осознания, до чего же все мы, люди, одинаковы. – Ох, боженьки… Ужас какой… Заходи, заходи скорее, милый. Ох, ужас-то какой… Ну-ну, это нам ни к чему, – она мягко забрала что-то из моих рук, и я только сейчас осознал, что машинально притащил недопитую пивную полторашку из квартиры.       Зачем? Я ведь никогда не пил. Как же все это странно.       Странно.       Геннадий Иванович, пускай он низкий, лысоватый и ему уже за шестьдесят, а его дочь, живущая в Питере, старше меня на пять лет, он все же ангел во плоти и моя первая любовь. Он бы никогда не догадался об этом, да и я бы ни за что не признался, даже если бы меня нещадно пытали. Ведь он и его жена приглядывали за мной и опекали с тех пор, как десять лет назад ушла из жизни моя бабушка – единственная, кто держала в узде свою алкоголичку-дочь. Без Геннадия Ивановича и Людмилы Сергеевны я бы давно пропал, и в этот трудный час они также меня не оставили. Вызвали скорую, помогли подписать бумажки, отыскать нужные документы. Успокоили меня, когда пришлось давать показания ментам, проконтролировали вывоз тела. Убрали и проветрили в квартире, отдраили от рвоты и мочи пол и журнальный столик. Взяли на себя все заботы по организации отпевания и похорон.       Так странно… Никогда раньше не задумывался, но похоже, связанные с этим бюрократические хлопоты были нацелены на то, чтобы не оставлять родне покойного времени для скорби.       – Что вы, не надо, – вмешался я, когда Геннадий Иванович собрался пойти по соседям с просьбой скинуться на ритуальные услуги – выяснилось, что они не самое дешевое удовольствие. – У меня есть сбережения…       – Ох, оставь себе, Сашенька, – погладил он меня по голове. – Соберем. Что мы, не люди, что ли…       В череде пасмурных мартовских дней тот, когда в последний путь провожали Шорову Марию Петровну, выдался на удивление ясным. Словно само небо постыдилось оплакивать покойную. Народу собралось немного – в основном соседи, которые, как и говорил Геннадий Иванович, благородно помогли с финансовой стороной вопроса. Для них же был накрыт небогатый поминальный стол в моей – теперь всецело моей – опустевшей квартире. Практически никого из так называемых друзей – по факту, собутыльников – моей матери я звать не стал; не хотелось дарить им очередной повод заложить за воротник и превратить и без того скромные проводы в пьяный треш. Да и сами они не особо рвались на подобное мероприятие; видимо, не желали лишний раз напоминать себе, что подобная участь ждет и их тоже.       Стараниями Геннадия Ивановича и его жены единственные усилия, которые мне пришлось приложить для подготовки к этому невеселому дню, свелись к поиску и глажке черных брюк и черной рубашки. Тем не менее, уронив на деревянную крышку гроба первую горсть земли, я ощутил чудовищную усталость. Серые сугробы, голые деревья и кусты… Природа была безжизненна, опустошена, и я, зябко кутаясь в старое школьное пальто – единственную из моего гардероба верхнюю одежду черного цвета, – чувствовал себя примерно так же.       – Что теперь думаешь делать, Сашенька? – тихо поинтересовался Геннадий Иванович уже после поминок, когда гости разошлись. Спрашивал он явно не о высившихся в раковине горах посуды, над которыми я меланхолично залип. Я промолчал: сказать было нечего.       – Ну ничего, ничего. – Он неловко погладил меня по спине, покачал головой. – Все наладится. Ты, главное, помни, что мы рядом. Приходи, когда захочешь. И кушать не забывай.       Вечером того же дня, когда наводил порядок в зале, разбирал складной стол и переносил стулья, я ненадолго замялся с початой бутылкой водки в руке, оставшейся с поминок. Но стойкое отвращение к алкоголю, которое взращивала во мне бабушка, а затем и я сам, одержало верх. Я убрал бутылку в буфет и, возвращая на законное место журнальный столик, впервые с того дня обратил внимание на выцарапанную там надпись.       Болотный. Что это за хрень вообще?       Наверное, мне следовало принять, что таинственный месседж был порождением отравленного этилом рассудка моей матери. Однако любитель слащавых анимешных сказочек во мне отчаянно хотел верить, что это очень важное послание, которое в корне изменит мою жизнь. С другой стороны, во мне жил и любитель ужастиков, и он без устали слагал новые и новые крипипасты про проклятье болотного демона, которое наслала на меня покойница, выцарапав на столе эти иероглифы и наблевав сверху. Не ведая, как это проклятие снимается, я психанул и вилкой выскоблил снизу:       БЕЗНОГNМ       Довольный, я оглядел плоды своих трудов. Да. Так было гораздо лучше. Жаль только, что к разгадке это меня не приблизило.       Что такого моя мать хотела сообщить мне? Я водрузил на столик любимую доску Уиджи и некоторое время игрался с ней, пытаясь достучаться до духа покойной и призвать его к ответу. Но ответом было безмолвие. Впрочем, немудрено: мать ненавидела спиритическую доску, которую я заказал в интернете со своей первой зарплаты. Она частенько клевала мне мозг, бурча, что можно было бы купить нормальной жратвы на те деньги, которые я трачу на всякую лабудень. К лабудени относилось все, что мне нравилось: принадлежности для рисования, книги, комиксы, аниме-стафф, ловцы снов... Надо отдать мамке должное, она никогда не прикасалась к моим немногочисленным сокровищам – вероятно, памятовала о жуткой истерике, которую я закатил в одиннадцать лет, когда она без спроса отдала отпрыскам приятеля-собутыльника мой набор динозавров. Кажется, она так и не поняла, что я плакал вовсе не из-за отнятых игрушек, хотя у меня и так их было мало, а из-за того, что набор был подарком от бабушки.       Когда витиеватые готические буквы на доске начали двоиться перед глазами, я лег спать, и всю ночь напролет мне мерещилась лезущая из болота нечисть. Под утро я был настолько измотан, что с благодарностью схватил с тумбочки допотопный сяоми, который вырвал меня из пелены кошмаров пронзительной вибрацией. Я поднес треснутый экран к лицу и обнаружил, что звонит вовсе не будильник, а очередной спамер… Было чрезвычайно странно осознавать, что люди вокруг продолжают маяться всякой херней, и лишь для моей мамаши с этим покончено.       Не было ничего удивительного в том, что она умерла. Для прожженной алкоголички, которой по состоянию здоровья категорически запрещалось употребление спиртного, она на удивление долго протянула. Буду ли я скучать? Хрен там. Она была единственным, что держало меня в этой дыре. Теперь я могу валить отсюда на все четыре стороны, без сожалений, без оглядки. Передо мной целый мир.       Где-то с неделю я упивался этой жизнеутверждающей хуетой. Но день ото дня она становилась все более гротескной, и день ото дня из зеркала на меня тупо пялился безвольный скелет, обтянутый бледной кожей. Делая вид, что все в порядке, я как ни в чем не бывало ходил на работу, а в свободное время валялся на диване, слушая на репите один и тот же альбом «Аскинг Александрии» и буравя взглядом злополучную надпись на журнальном столике.       Не хотелось признавать это, но я все-таки скучал, хотя скучать было откровенно не по чему. Больше смердящие спиртом, потом и мочой алкаши не отирались в нашей захудалой квартирке. Больше непогашенные окурки не скворчали в пустых жестянках. Больше по углам не валялись бутылки, не висели на стульях поношенные лифчики. Больше на кухне не витали ароматы ядовитой горелой срани, которую моя мать готовила на обед в минуты так называемого «просветления». Впору бы радоваться. Верно? Верно.       Но раз так, почему я не помнил, как оказался в ванной и как с размаху саданул кулаком в зеркало, оросив и без того грязную раковину ливнем осколков и кровавых капель?       И, в лучших традициях жанра, в этот драматичный момент раздался звонок в дверь, и на пороге моей квартиры объявился он. Стержень. Как по мне, на стержень этот человек походил меньше всего – скорее уж, на шкаф. Сто раз от мамки и ее собутыльников слушал байку, почему его прозвали именно так, но все равно ни черта не помнил. Зато помнил, что среди местной алкашни он эдакий авторитет, которого лучше не злить. Без лишних предисловий этот непонятной национальности громила с лохматой черной бородой шагнул в коридор, с подозрением зыркнул на мою руку, замотанную в полотенце. На махровой ткани расползались алые пятна, но спрашивать о них Стержень не стал, перешел сразу к делу.       – Соболезную утрате и все такое, но Машка мне двести тыщ торчала. Там еще на сотку процентов накапало, но я, так и быть, их списываю – у тебя ж мамка померла, а я что, нехристь какой-то? Так что вернешь основной должок – и считай, мы в расчете.       Он скрестил руки на груди, рыская взглядом по небогатому убранству хаты, и мне захотелось завыть. Тут нечем поживиться, дядя! Я мог бы выклянчить у него отсрочку, отбрехаться недавно прошедшими похоронами, а потом забрать честно нажитое и по-тихому свалить в Питер. Стержень страшен, конечно, и он конкретный бандюга, но почему-то мне не казалось, что он бросился бы меня выискивать… Не столь великая сумма. Скорее плюнул бы, нашел другую жертву, чтоб ее кошмарить. Однако стоя перед ним и баюкая окровавленную руку, один, совсем один в этом долбаном мире, я вдруг понял, что меня страшит мысль бросить улицы, на которых я вырос, покинуть знакомый поселок и оказаться в большом, почти незнакомом городе, где мне довелось побывать всего несколько раз за всю жизнь. В городе, пугавшем меня значительно сильнее, чем высившийся надо мной мордоворот.       В итоге я остался тем, кем был всегда – беспомощным, бесхребетным слюнтяем. Молча пошел в комнату, приподнял отверткой шатавшуюся половицу под своей кроватью и достал оттуда деньги. Те, которые зарабатывал рабским трудом в «Красном и Белом» и месяцами откладывал на учебу. Те, которыми намеревался выложить мост в свое светлое будущее.       – Это дальние родственники прислали. На похороны. Больше у меня нет, – соврал я, покорно передавая Стержню тщательно отсчитанные купюры, надеясь этой ложью пресечь его притязания на мое оставшееся богатство. Богатство, которое составляли теперь скудные шестнадцать тысяч рублей под половицей, расхлябанная квартирка, изрезанные руки и разбитые мечты.       – А с тобой приятно иметь дело, Саня! – пересчитав бабки, Стержень напоследок одобрительно потрепал меня по щеке.       – Иди нахуй, – прошептал я, прислонившись к двери, когда он свалил, оставив меня наедине с пустотой в груди, продавленным диваном и блядской надписью на журнальном столике, что бы она ни значила.       «Болотный». Какая-то часть меня надеялась, что это цвет составленных в пыльном книжном шкафу томиков Достоевского, где интеллигентный человек мог бы припрятать заначку. И хотя после визита Стержня я как никогда остро осознавал, что деньжат у моей мамки не водилось, я дотошно пролистал зеленые книжки с золотистым тиснением от корки до корки… Дважды. Я уже упоминал, что я неисправимый верун в чудеса? Как и ожидалось, сокровищ в Достоевском не было. Все, что я нашел меж землисто пахнущих страниц – свою старую закладку с трансформерами, сохранившуюся со школьных времен. Я прикрепил ее магнитиком на холодильник, чтобы она служила напоминанием о моем позоре.       Болотный. Может, это цвет тумана, который застилал глаза матери перед самой кончиной? Предположение казалось нелепым, но не менее нелепым было и само слово. Будь это просто какие-то значки, будь это бессмысленный набор букв, я бы отнесся к этому иначе. Но это было слово, блядь, слово, цельное, осмысленное, что делало его не просто словом, а посланием. И оно что-то значило. Что-то хотело мне сказать.       Но что?       Конечно, я гуглил. При таком запросе браузер считал тебя дизайнером и первым делом выкатывал картинки – зеленые прямоугольники, наглядно иллюстрирующие тонкости цветовой палитры. Далее он предлагал узнать про болота и болотных людей, купить болотный багульник в аптеке и заказать на Озоне зеленый комбинезон. Он предлагал прочитать какие-то статьи и посмотреть какие-то видео, но, как ни бейся, не мог пролить свет на эту загадку. И даже когда я, не сдержавшись, забил в поисковую строку «что делать если мать алкоголичка нацарапала перед смертью на столе слово болотный», тоже получил какую-то чушь в ответ.       Мутную, как болото.       Не сразу, но я допер, что цепляюсь за это слово, будто за последнюю нить, соединяющую меня с реальным миром. Поиски ответа стали единственной хлипкой стеной, ограждавшей мой разум от бескрайней пустоты, которая нависла над всем моим будущим. Но вот дилемма: за болото нельзя уцепиться – в нем можно только потонуть. И теперь, точно долбаному Мюнхгаузену, мне предстояло за волосы вытащить самого себя из этой трясины.       Я провел семейный совет с участием себя, двенадцатисантиметровой фигурки Саске Учихи и чахлого алоэ по кличке Холден. На этом совете мы единогласно решили, что продадим квартиру и переберемся в Питер, хотя некоторых из нас все еще до дрожи в коленках пугала эта мысль. Мы торжественно накрыли журнальный столик ажурной салфеточкой, снятой с бабушкиной швейной машины, чтобы проклятые надписи, выцарапанные на лаке, больше не мозолили глаза. Зарегистрировались на Авито, чтобы продать из этой халупы все, что могло быть продано, и заработать каких-никаких деньжат. И принялись разбирать свое нехитрое наследство, дабы вынести на помойку хлам, оставив только самое ценное.       Если таковое здесь вообще имелось. На третий день я уже изрядно в этом сомневался. Моя матушка, да и ее матушка, царствие им небесное, были теми еще любительницами коллекционировать мусор. Коробки и пакеты со старым шмотьем, обувью, ремнями, сумками, наборами заколок, тканями, швейной фурнитурой и тому подобным в необъятных количествах наводняли шкафы и антресоли, источали стойкий аромат ветоши и по большей части истлели. Меня до глубины души поражало количество барахла, которое было распихано по углам в нашей тесной двушке. Теперь, когда я выволок его на свет божий, это дерьмо беззастенчиво занимало полквартиры – и между тем все не думало кончаться. Я понял, что если не начну спешно выносить его на свалку, то вскоре окажусь погребен под завалами.       Именно в тот вечер, когда я, под завязку нагрузившись хламом, потащился на помойку, случилось то, на что я уже перестал уповать. Случилось сраное чудо. Небольшая обувная коробка, находившаяся на самом верху переносимой мною груды, не удержалась и грохнулась вниз, щедро рассыпая свое содержимое по всему подъезду. Я испустил отчаянный стон, сваливая у стены остальной мусор, который волок, и принялся ползать по пахнущему ссаниной и хлоркой холодному бетону, собирая выпавшие старые тетради с конспектами моей матери.       Да, когда-то она ходила в универ; проучилась один семестр и отчислилась, готовясь выродить на свет меня, но, видимо, золотая студенческая пора осталась ей дорога, раз все эти тетради были сложены в коробочке аккуратной стопкой. Возможно, она рассчитывала вернуться к учебе позже, поэтому и хранила их – не знаю; в любом случае, мечты ее канули в лету вместе с нею самой, а мне были ни к чему ее конспекты – пролистав заковыристые записи по химии и биологии, я не стал дальше шерстить коробку и сразу приписал ее к мусору. Но теперь, когда этот мусор перевернулся и хаотично разлетелся по полу, моему взору предстало таившееся среди него сокровище – безликий почтовый конверт, затесавшийся меж обложек с надписью «Тетрадь общая 48 листов». И я не поверил своим глазам, ибо на нем черным по белому незнакомым почерком с дурацкой завитушкой над буквой «б» гордо было выведено то самое злосчастное слово.       «Болотный».       Я дрожащими руками открыл конверт – он был не заклеен, – поднес к глазам его содержимое. Истерично захихикал, рассматривая старые, слегка шакалистые фотки тех времен под неровным светом светодиодных ламп и наконец осознавая, что болотный – это вовсе не цвет.       Это, нахрен, фамилия.