Дешевка

      Когда в детстве я спрашивал про своего отца, мама поджимала губы и отворачивалась, делая вид, что меня не существует в природе. Бабушка тоже не спешила пролить свет на эту тайну, уверяя, что не знает – может, действительно не знала, а может, как и мать, не желала говорить. Со временем я и сам прекратил задаваться этим вопросом, ведь окружающая действительность неприкрыто намекала, что в нашем обществе не иметь отца – это, в целом, норма. Впоследствии, если я и чувствовал себя ущемленным, так только по причине пристрастия своей матери к бутылке, но никак не из-за отсутствия второго родителя. В какой-то момент, сам этого не осознавая, я вовсе перестал думать о своем отце, как о реально существующем человеке. Настолько, что при всей своей любви пофантазировать никогда не рисовал в воображении картину, как вдруг мой папка объявляется на пороге и, оказавшись олигархом, увозит меня из этой дыры и заваливает дорогими подарками.       И вот теперь, в свои девятнадцать, я был вынужден вернуться к теме, долгие годы пылившейся без дела на задворках моего разума. Как ни крути, единственное, что мать перед смертью могла пытаться сообщить мне, – это имя моего отца.       Ну, или фамилия, в данном случае.       Я картинно сдернул салфеточку с журнального столика – ни дать, ни взять воспрявший духом сыщик, вернувшийся к расследованию, – и аккуратно разложил на нем фотки из конверта. Всего шесть штук, и я уже успел рассмотреть их до мозолей на зрачках. На двух из них они вдвоем – стройная кареглазая брюнетка с аккуратным каре до плеч и худосочный зеленоглазый блондин с зачесанной набок густой шевелюрой. Сняты на улице, по пояс, стоят в обнимку. На ней – расстегнутое пальто, под которым торчит блузка, должно быть, на дворе начало осени; она выглядит счастливой, умиротворенной, направленный в камеру взор преисполнен надежд, и сколько бы я ни смотрел на ее улыбающееся лицо, слегка засвеченное солнечными лучами, каждый раз изображение начинало плыть перед глазами от слез; разве можно в этой цветущей юной особе узнать убитую жизнью алкоголичку? На ее спутнике – серый плащ и щегольская лиловая рубашка, лицо выглядит устало-отрешенным, словно он совсем не хотел фотографироваться, его вынудили. На остальных фото он один, но только на одном смотрит в камеру с тем же слегка недовольным выражением; другие выглядят так, будто его снимали без предупреждения, украдкой. Вот он в учебной аудитории, рассеянно устремив взгляд куда-то вдаль, грызет авторучку. Вот он стоит полубоком в каком-то закоулке в коричневых «авиаторах» и с дымящейся сигаретой в руке. Вот он склонился над книгой в тенистом скверике – готовится к занятию? Читает роман? Я не мог знать этого, равно как не мог знать, что именно произошло между парнем и девушкой на снимке. Я знал одно: если бы у меня имелись драгоценности, яхты и дворцы, я бы не задумываясь поставил их на то, что этот белокурый студентик – мой отец, а на конверте написана его фамилия.       В ином случае, зачем бы матери выцарапывать это слово на столе?       И зачем еще ей хранить эти фото?       Я внимательно оглядел коробку, из которой вывалился конверт. Буквально вывернул ее наизнанку, просмотрел все тетради, надеясь обнаружить там другие подсказки. Но больше ничего не нарыл. На все про все ушло полтора часа. Я со вздохом отложил коробку, тоскливо оглядел груды других коробок и мешков, которые так и не донес до свалки. Шанс того, что среди всего этого добра пряталось еще что-нибудь важное, был совершенно мизерным. Однако нулю не равнялся, а это означало, что мне пришлось бы еще раз, более досконально, изучить эти залежи.       Ну нет.       В конце концов, разве снимков не достаточно? Я сфоткал их камерой телефона и забросил в «поиск по картинке», но плодов это не принесло. Затем пытался найти списки студентов меда двадцатилетней давности – тоже глухо. И только спустя час тупежа с телефоном в руке я догадался вспомнить, что у меня, вообще-то, есть отчество.       Александрович. Хотя в моем свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк, согласно закону матери предписывалось наградить меня хоть каким-то отчеством. Прежде я думал, что она, не мудрствуя лукаво, нарекла меня Александровичем, дабы спустя годы я мог занять свою нишу в местном запойном сообществе и прославиться в поселке под расхожим погонялом Сансаныч. Но что, если в этом отсутствии фантазии на самом деле крылась подсказка?       Пятьдесят шесть Александров Болотных отыскалось на просторах вконтача. Немало, но и не так много, чтоб я не смог их прошерстить; я мысленно провел ритуал удачи в надежде, что нужный окажется среди них. Ему должно было быть сейчас примерно тридцать семь – тридцать восемь, время расцвета этой соцсети пришлось как раз на его молодость, он просто обязан был иметь здесь страницу. Хотя, если вспомнить мою мать, которая всю жизнь ходила с кнопочным телефоном и не особо зависала в «тырнетах»... Черт. Пугали также и страницы без аватарок и фоток, владельцем которых он потенциально мог являться. Я мог бы начать строчить сообщения всем подряд, но решил попридержать коней и начать с просмотров тех профилей, где все же стояли авы. Нашел одного мужика, отдаленно похожего на парня с фото, и хотел было остановить на нем поиски, но что-то вынудило меня продолжить. И, как выяснилось, не зря. Почти добравшись до конца списка, я открыл очередную страницу – и мне даже не пришлось приглядываться, чтобы детальнее рассмотреть фотку на своем треснувшем экране.       Бинго.       Это он. Насколько похож, что нет никаких сомнений. Да, стал взрослее, мужественнее, раздался в плечах. Но этот взгляд... Блядь, это он, точно. И он совсем не облысел, все та же густая копна светлых волос. Если он и правда мой отец, то у меня чертовски хорошие гены.       В который раз я истерично захохотал. Вскочил, словно ужаленный, и принялся бесцельно шататься по залу. Внутри все ходило ходуном. Это он, блядь. Человек с фото... Парень, который когда-то обнимал мою маму... Это он.       Его страница была закрыта, но, судя по аве, он был довольно успешен. Сидящий по фигуре темно-синий костюм, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей... Эдакий плейбой. Прислонился к дереву в каком-то парке или саду, засунул одну руку, на которой блестят часы, в карман, холодный взгляд устремлен слегка в сторону. Фото сделано неплохо, кажется, профессионально, хотя и выглядит чересчур постановочным. Он мог бы даже сойти за модель, если бы не выражение лица, далекое от томных, загадочных взглядов моделей. Все такое же устало-отрешенное, как и двадцать лет назад, один-в-один.       Что же тебя так утомило, папочка? Твоя успешная жизнь? Твоя лощеная морда?       Я собирался добавить его в друзья, но в последний момент в панике отдернул палец. Не то чтобы он мог установить мою личность – на странице чувака под ником Sun Rise отродясь не водилось настоящих фото, только неизменный рисунок рассвета на аве и аниме-картиночки в сохраненках. Но примет ли он запрос от подобной страницы? И что я ему скажу?       Что я вообще хочу от этого человека?       В тот день я не мог дать ответа на этот вопрос, потому что не знал его. Еще не знал. Но хотя я был на взводе и едва ли мог собраться с мыслями из-за обуревавших меня эмоций, в одном я был уверен на сто процентов.       Знал ли этот тип о моем существовании или нет, я ненавидел его всеми фибрами души.       ...Наверное, уже тогда в моем сознании начала крепнуть пагубная, разрушительная мысль, которая и привела меня туда, где я в итоге оказался – в сумрачный номер-люкс, в постель с заклятым врагом. Но может, зерно ее заронилось и раньше. Возможно, с молоком матери или вовсе в утробе я впитал ненависть к этому человеку – ведь что еще, как не бескрайняя ненависть, может заставить женщину навеки вычеркнуть мужчину из своей жизни? Она знала, кто он, но каждый раз молчала, стиснув зубы... О чем она думала в этот момент? Вспоминала ли деньки, запечатленные на снимках, что были спрятаны в дальнем углу антресолей в пыльной обувной коробке? Или думала о других событиях, более поздних, которые и заставили эти снимки оказаться там?..       – Молодец, что решил прибраться, Сашенька, – одобрительно покачала головой Людмила Сергеевна, пришедшая с мужем на поминальный обед на девятый день после похорон. Моя мать не была верующей, да и о себе я мог сказать то же, однако читал, что по христианским традициям в этот день душа предстает перед судом божьим, где решается, отправится она в ад или в рай. Мы трое, собравшиеся на тесной кухоньке, прекрасно знали, в какую сторону клонятся весы в случае моей матери; вероятно, оттого над столом и висело неловкое молчание, которое разбавляли редкие комментарии соседки по поводу затеянной мною уборки.       – Земля пухом, – перекрестился Геннадий Иванович, опрокидывая в себя стопку водки. Его супруга поступила аналогично, я же слегка отхлебнул чай из чашки и тихо вернул ее на стол. Я долго раздумывал, показать ли им найденные снимки, и в итоге решил, что не стану. Им совершенно точно ничего не известно про Болотного, а мне не хотелось понапрасну тревожить пожилых людей, которые и без того были ко мне чересчур добры. Вместо этого я взял с подоконника альбом, чтобы показать им другое фото.       – Как думаете, это подойдет для памятника, когда его можно будет установить?       Судя по тому, как замешкался Геннадий Иванович и как печально причмокнула губами его жена, ответ был отрицательный. На фото мама сидела на лавочке в центральном сквере. Она улыбалась, хотя улыбка выглядела слегка натянутой, рука тянулась к стоящей рядом коляске, где угадывались очертания малыша. Меня.       – Ты не подумай, это такое славное фото, Сашенька, – поспешила ободрить соседка, заметив наползшую на мое лицо тень. – Такое светлое, теплое. Машенька тут такая молодая, такая...       – Потому, что молодая? Поэтому не подходит, нужно старше?       – Да нет, что ты, дело не в этом. Просто тут лицо, – пожилая женщина замялась, подыскивая слова, – очень мелкое, слишком издалека снято. Кладбищенские сказали, нужно, чтобы оно было крупным планом, понимаешь? Как портрет.       – Понимаю. Но я все просмотрел, честно говоря, у нее не так много хороших снимков... Особенно, чтоб она улыб... ул...       Голос дрогнул. Людмила Сергеевна с выражением ласковой тревоги потянулась к моему плечу, но я вскочил из-за стола, спешно пробормотав извинения, и бросился в ванную. Разбитое зеркало над раковиной отразило бледное, болезненное, мокрое от слез лицо. Зеркало было разбито вдребезги, его нельзя было склеить.       Как и мою жизнь.       Я солгал. У меня было еще одно фото матери, где она улыбалась, причем куда искреннее, чем на любом другом. Это была улыбка человека, преисполненного мечтаний и планов. Улыбка человека, который с уверенностью смотрит в будущее.       Улыбка человека, который без памяти влюблен.       Чем дольше я рассматривал это фото, тем больше подмечал деталей. Как мать стоит вполоборота, как держится, слегка склонив голову, будто силится плотнее прижаться к партнеру по кадру. Как сжаты ее пальцы на его талии – крепко, но бережно. Как вторая рука покоится на его груди – в легкой, даже слегка фривольной, но очень доверительной манере. Она любила его. Это было ясно, как день.       И чем дольше я рассматривал их парное фото, тем сильнее ненавидел белокурого юношу. Я ненавидел его вовсе не из-за себя, хотя назвать мою судьбу безбедной было, мягко выражаясь, трудно. Я ненавидел его из-за матери. Из-за того, через что она прошла. Из-за мрака, в который она погружалась каждый день, тогда как его не было рядом. Теперь во мрак погружался и я. И, с маниакальной частотой заходя на страницу Болотного, любуясь на его утомленную лощеную физиономию и дизайнерское шмотье, каждый день преисполнялся ненавистью.       Не знаю, когда я окончательно сломался. Быть может, в тот вечер, когда с подвыванием рыдал на ее могиле, впиваясь окоченевшими пальцами в рыхлую мерзлую землю?..       – Ты ведь не хотела, чтобы мы с ним воссоединились, как счастливое семейство. Ты хотела, чтобы я отомстил... Так ведь, мама?       Мне было больно, и у меня не было сил, чтобы справиться с этой болью. У меня никогда не было сил. Так я думал, пока ненависть не поглотила меня полностью. Тогда я воспрял духом. У меня появилась цель. Я решил, что разрушу жизнь Болотного любой ценой.       Оставалось лишь придумать, как.       Шарясь по сети, я вскоре выяснил, что он стоматолог и работает в элитной клинике в центре Питера. Я гуглил, можно ли взыскать долг по алиментам на совершеннолетнего ребенка, но понимал, что никакие деньги на свете не вернут мне бабушку, которая умерла, не сдюжив тащить дочь и внука на своем горбу, и мать, которая была сломлена жизнью задолго до этого. Я пытался придумать, как мне разрушить его отношения и карьеру, как растоптать, унизить, уничтожить его... Но все идеи были блеклыми, пресными и не особо надежными. Я мог воображать, как слежу за ним, попивая латте в кофейне напротив его клиники и спрятавшись за газетой, но это были просто дурацкие фантазии.       Я не был детективом или шпионом. Я был унылым задротом с гастритом и близорукостью, которого шпыняли в школе и который уже давно убежал от реальности в мир книг и японских мультиков. Я не мог созидать в собственной жизни, и уж тем более не знал, как разрушить чужую.       И однажды, в очередной раз сидя на кухне, набрасывая в блокноте бесперспективные идеи и поглощая куриный бич-пакет, я вдруг понял как никогда четко: я должен убить Болотного. Эта мысль так прояснила мое сознание, что я, в жизни ничего не употреблявший, испытал натуральный приход.       Я должен просто взять и убить его. Плевать, если я потом буду плутать призраком по Петербургу, как Раскольников. Плевать, если меня посадят. Плевать, даже если это разобьет сердце Геннадию Ивановичу и его жене. Плевать, они справятся, они вместе, их двое, а вот я совсем один.       И мне плевать.       ...Дальнейшие несколько дней в моей памяти были словно подернуты дымкой. Что странно, я продолжал ходить на работу, и никто ни разу не пожаловался. Может, я и правда делал все на автомате, а может, по поселку расползлись слухи о бледном сиротке, истошно завывавшем на могиле своей матери, и жители решили великодушно оставить меня в покое. В свободное время я был поглощен мыслями об убийстве, детали которого мне все еще предстояло продумать.       Как бы смешно это ни звучало, я мог бы записаться к Болотному на прием. Хотя цены в его клинике были просто заоблачными, моей целью являлось вовсе не лечение зубов, так? Сомневаюсь, что кого-то бы взволновали цифры в счете, когда я, сидя в кресле, выхватил бы с лотка для инструментов скальпель и всадил нависшему надо мной докторишке в глотку. Но нет, это глупая идея; нужного инструмента может и не подвернуться, а в кабинете наверняка будет находиться ассистент.       Мог бы я проследить за Болотным до его дома? Сложный вопрос. В фильмах все выглядит проще простого: прыгаешь в такси, велишь ехать «за той машиной»... профит. Подозреваю, в реальной жизни все обстоит несколько иначе. Так что оптимальным решением мне казалось куда-то его заманить. Как? Наверное, можно было бы написать ему и выложить все, как на духу. Рассказать о смерти мамы, поплакаться в жилетку и... напроситься в гости? Но что, если он живет не один? Тогда, может, пригласить к себе? Нет, нет, я не мог сделать это здесь, за стеной соседи, они не заслужили подобного.       Черт.       Оказываясь в одном тупике за другим, я не сдавался и вскоре понял, что кое-что в аве Болотного вконтаче казалось мне странным. Он стоматолог; не бизнесмен, не модель, не коуч, чтоб впечатлять клиентов своим безупречным постановочным кадром – так зачем ему профессиональная съемка? На ум приходило только одно: клеить баб. Эта тонкая нить привела меня на сайт, который за определенную плату искал людей по фото в разных соцсетях, в том числе и на сайтах знакомств. Я до последнего был уверен, что этот сервис – лажа, и что он не сработает, но... снова бинго. Александр, 37 лет, искал вторую половинку на одном из популярных ресурсов. Внизу, под той же фоткой в парке, что стояла у него и ВК, в строке для статуса, где люди обычно упражняются в остроумии и потом становятся звездами мемов, у него значилось бесхитростное:       Is anybody wasted? Is anybody bored?       Тот факт, что этот мудила спер строку из моей любимой песни, лишь подтверждал: ему следует умереть.

***

      Пожилая покупательница с Авито, с которой я пересекся на Площади Ленина для продажи найденных на антресолях залежей тканей, наверное, решила, что я наркоман: трясущийся, бледный, с бегающим по сторонам взором – почему-то мне чудилось, что Болотный готов выскочить из-за любого угла, как черт из табакерки. Я надеялся, что помимо трех мятых пятихаток эта сделка даст мне хотя бы мизерный бафф уверенности, но в действительности все стало только хуже. Каждая лишняя минута, каждый миг, проведенный в большом чужом городе, стремились прикончить мой и без того сломленный дух, а деньги, поспешно запиханные в задний карман джинсов, превратились в тяжкий груз, неизменно напоминавший о том, что я собираюсь сделать в ближайшем будущем.       Бросить их в почтовый ящик Геннадия Ивановича и Людмилы Сергеевны вместе с последней зарплатой, остальными своими сбережениями (не хотелось, чтобы этим великодушным людям пришлось снова собирать по соседям на похороны) и, конечно же, прощальной запиской, которую я уже писал и переписывал в уме миллион раз. И потом – уйти. Наконец довести то, что неоднократно порывался сделать, до конца. И больше ничего не знать, ни о чем не думать, никогда не существовать.       Однако перед этим мне предстояло сделать кое-что еще. И потому теперь я стоял на противоположной стороне улицы, буравя взглядом вход в ресторан и судорожно сжимая в кармане блистер Фенибута. От волнения живот крутило так сильно, что я готов был откинуться. Я едва помню, как шел через пешеходный переход, толкал стеклянные двери и сдавал куртку в гардероб; как пробормотал подскочившему администратору, что меня ждут, прежде чем она махнула рукой, приглашая проследовать в переполненный зал.       Ноги были ватными. Тело прошибал ледяной пот. Сердце заходилось в груди, перед глазами все плыло. Впору бы развернуться и убежать, но я стиснул зубы чуть ли не до хруста и пошел вперед, меж расположившимися за столиками семьями, шумными компаниями и воркующими парочками. Был ли среди них кто-то, похожий на меня? Убийца, пришедший на встречу со своей жертвой?       Я замер, как вкопанный. Он сидел за дальним столиком, расслабленно откинувшись назад и уткнувшись взглядом в один из экранов, развешенных по стенам. Не в силах больше сделать и шага, я трясущимися руками достал телефон и открыл приложение... Для чего? Я и так знал, что его последнее сообщение – «Я на месте. Сел у дальней от входа стены, у окна», а мое – «Скоро буду».       Не мое. Девушки с ником Сан, 19 лет, чье лицо было создано из моей фотографии в редакторе, который меняет пол, возраст, черты и прически. Девушки, которой не существовало в природе. У нее милое личико, высокие скулы и острый носик. У меня – кухонный нож, завернутый в тряпку и спрятанный на дне рюкзака. Впоследствии новостные паблики будут судачить о том, что из этого погубило именитого элитного стоматолога.       Пока я мялся, впившись ногтями в ладонь, меня кто-то толкнул плечом. И без того покоцанный сяоми с шумом брякнулся на пол. Задевший меня парень сумбурно извинился и почесал дальше, а я неуклюже наклонился за телефоном, инстинктивно пытаясь придержать очки на носу и запоздало вспоминая, что сегодня надел линзы, выпрямился... и вдруг пересекся взглядом с Болотным. Мое сердце пропустило удар, еще и еще, я хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но вскоре понял – он смотрит на меня без интереса, просто как на участника небольшого столкновения в проходе. Через пару секунд он вновь вскинул взгляд к экрану, а я заставил себя глубоко дышать по заученной схеме, чтобы успокоиться.       Давай же, Сан. Соберись, тряпка. Вспомни, зачем ты здесь.       Потупившись, на деревянных ногах я продолжил путь. Наверное, так и идут на смертную казнь. Ближе. Ближе. Бросил рюкзак и тяжело рухнул на диван напротив, до ломоты в суставах впившись пальцами в край столика.       И только тогда поднял взор.