Дешевка

      Наверное, моя самая полезная суперспособность – в любом незнакомом здании находить уединенные закоулки, куда можно безопасно забиться. В старой галерее на Васильевском острове, где под конкурс молодых художников отведен целый выставочный зал, таким местом становится небольшой гардероб, закрытый ввиду теплого сезона. Быстренько осматриваюсь, убеждаясь, что все чисто, снимаю рюкзак и плюхаюсь на банкетку в самом темном углу. До церемонии награждения еще полчаса – куча времени, чтобы провести его продуктивно. Закапываю увлажняющие капли в глаза – порой еще сохнут после коррекции, – достаю из рюкзака книгу, цепляю на обложку маленький фонарик для чтения. Так-так, надо сосредоточиться; если сдам сессию на отлично, смогу перевестись на бюджет...       Мое одиночество нарушает высокая девушка, громыхающая по старому паркету туфлями на тонком каблуке. Облачена в короткую обтягивающую футболку и джинсы с завышенной талией, волосы заплетены в тугой хвост на затылке. Она садится на один из диванчиков поодаль, кидает мне:       – Йоу.       – Привет, – вежливо откликаюсь, бросив на нее короткий взгляд, и снова утыкаюсь в книгу.       Она закидывает ногу на ногу, копошится в своем клатче, достает оттуда вейп. Включает, затягивается, выпускает в воздух большое облако приторного дыма. Интересуется:       – Че читаешь?       – Да так, к экзамену готовлюсь.       – М-м, – бросает она.       Снова шум подошв: в гардероб пружинистой походкой вваливается взъерошенный парень, тоже около двадцати лет, в клетчатой рубашке и круглых очках. Больше похож на программиста, чем на художника. Девушка встречает его радостным возгласом:       – Ну, Серж, че там? – Поворачивается ко мне, заговорщицки поясняет: – Он ходил подсматривать список призеров. – Вновь обращается к нему: – Ну колись, мы там вообще есть, а?       – Да конечно, разбежалась. – Он плюхается рядом с ней, отнимает вейп, делает затяжку. – Опять какая-то фэнтезийная муть побеждает.       – Ну кто, та, с ангелами? Алейкина?       – Она на втором. На первом некий Шоров А. А.       – Не знаю такого. – Она возвращает себе вейп, какие-то время курит, уставившись в потолок. Потом подается ко мне: – Эй, ты ж не Шоров А. А.?       – Ну… – я смущенно тру шею.       – А, да ладно, – возбужденно восклицает она и ерзает на сиденье. – Ну, поздравляю, что ли. – Толкает локтем своего друга: – А что дарят хоть?       – Хз, – иронически пожимает плечами Серж. – Памятные авторучки?       Девушка заливисто ржет. Решаю поинтересоваться:       – Вы на художников учитесь?       – Я – да, на живописи. Серж – дизайнёр. – Она так и произносит это слово, через «ё», с каким-то деревенским акцентом. Потом обреченно машет щуплой рукой. – Один хрен, скоро все без хлеба останемся, когда нейросети все захватят… А ты на кого?       Показываю ей обложку книги, которую изучаю. Она вглядывается сквозь сумрак, присвистывает:       – Слышь, Серж, пацан-то наш – психолог. Записывай телефончик, потом к нему пойдем, когда работы лишимся.       Смущенно чешу нос:       – Я пока только на первом курсе…       – Как раз доучишься к тому времени, как всех художников пустят по миру.       Они еще немного болтают между собой, потом беспокойный Серж снова уходит – проверить, много ли пришло народу. Вернувшись, докладывает:       – Прям ажиотаж. Мои кореша с дизайна приперлись.       – Фига се.       – Да-а, даже какая-то экскурсионная группа пришла. Гидесса у них интересная, с таким пузом, – он делает круговое движение в области живота, – еле передвигается.       – А-а, тяжело, наверное, с таким работать, – качает головой его собеседница. – У меня подруга недавно рожала, ее на последних месяцах так разнесло… Поход в магазин ближайший вместо десяти минут занимал час. Я чет посмотрела на это и решила не рожать, гы…       С пониманием хмыкаю под нос. По воле судьбы я тоже знаком с тем, как нелегок удел беременных. Ведь...       Погодите-ка.       Подхватываю рюкзак, выбегаю из гардероба и взметаюсь вверх по лестнице, едва не столкнув мирно поднимающуюся группу молодежи. Крадусь вдоль стены, осторожно выглядываю в зал, нервным жестом, давно вошедшим в привычку, потирая на мизинце тонкое серебряное кольцо…       Нда.       Ну, по крайней мере понятно, почему Лесю приняли за экскурсовода. Она действительно идет впереди всех, машет зонтиком и что-то вещает. Ну, как идет – скорее, ковыляет вразвалку, придерживая свободной рукой огромный живот. Слушателей у нее немного – только верный супруг Миша, дети и жена ее кузена Алексея; последний тоже делает вид, что слушает, но на деле втихаря что-то смотрит в телефоне – возможно, ржачный фрагмент игрового стрима, который я скинул ему, пока ехал в метро. Глеб Викторович, эрудит девятисотого левела, присел на ухо тете Свете и еще паре родственников, поражая их своими обширными познаниями о мире искусства: даже отсюда слышу имена художников эпохи Возрождения, произнесенные его гулким басом. Дядя Герман в своем репертуаре – выясняет у смотрительницы, можно ли как-то приобрести выставленные экземпляры; в шейном платке, который мы привезли ему из Турции, он выглядит, как какой-то эксцентричный коллекционер. Кристина Николаевна держится слегка поодаль, на точеном лице написано что-то вроде «боже, кто дал орангутангам кисти и краски?». Но пришла, пришла ведь, надо же; не зря, видимо, я полгода тренировался и на последнем семейном сборище все-таки обыграл ее в шахматы…       А вот мне надо сматываться. Сбегаю вниз по выщербленным каменным ступеням. Заглядываю обратно в гардероб:       – Ребят, мне надо срочно идти, вы можете там сказать, что мне плохо стало или чето такое?       – А как же памятная авторучка? – угорает Серж.       – Да заберите себе...       Вновь выбегаю на лестницу… и неожиданно сталкиваюсь с теми, кого совсем не ожидал увидеть. Людмила Сергеевна приветственно охает. Я обнимаю ее, жму руку Геннадию Ивановичу, а они рассыпаются в смущающих комплиментах и дарят мне коробку конфет «Вдохновение», «чтоб у меня оно никогда не кончалось». С тревогой всматриваюсь в дорогие сердцу пожилые лица:       – Вам, наверное, тяжело было сюда добираться...       – Ты что, Сашенька, – машет рукой бывшая соседка. – Твой Ляксандр Хлебыч нам такси заказал, с ветерком домчались. Я так рада за тебя, и рада, что мы выбрались. Так давно не были в Петербурге. Словно молодость вспомнили. – Она приобнимает мужа, и тот согласно кивает. – Мы раньше часто мотались по выставкам, по музеям...       С теплой улыбкой я наблюдаю за тем, как они, поддерживая друг друга, медленно взбираются по крутой лестнице. А потом, меняясь в лице, поворачиваюсь к человеку, чья история вдохновила меня на создание картины – и который, собственно, убедил меня отправить ее на конкурс. Хватаю его за локоть, негодующе шепчу:       – Ты что творишь, а? Я ведь прямым текстом сказал тебе не приезжать! А ты, мало того... ты еще и соседей, и всю семью притащил!       – Я не тащил. Они сами изъявили желание приехать.       Аргх. Бесполезный разговор. Глотаю воду из бутылки, пытаясь успокоить нервы; улизнуть теперь точно не удастся, а еще это дурацкое первое место, боги, как же я влип… Саша протягивает мне подарочный пакет:       – Небольшой презент. В честь твоей первой выставки.       – Первой и последней, – сухо обрезаю я. – И что же там? Надеюсь, граната, которую я смогу подорвать прямо здесь и сейчас, чтобы избежать всего этого позора.       – Потом посмотришь, – смеется он. – Идем.       И тащит меня наверх. В нарастающем ужасе бормочу под нос:       – Сразу предупреждаю: я не буду им отвечать на вопросы касательно картины.       – Не парься, они не поймут. А, да, вот еще – мы потом все вместе идем ужинать. – Видя, как я разеваю рот, чтобы возразить, он добавляет: – И это не обсуждается.       – У тебя же в восемь сеанс, – хватаюсь за эту мысль, как утопающий – за соломинку. Но Саша победно вскидывает подбородок:       – Я перенес.       – Куда?       – На завтра.       – Завтра мы собирались везти Лулу к ветеринару!       Самодовольная ухмылка сползает с его лица: об этом он позабыл. Пару секунд размышляет, что будет хуже – позвонить Наире и перенести сеанс снова или лишний день слушать мои причитания о том, что у нашей котопринцессы недостаточно мокрый носик. Устало трет лоб:       – Черт. Когда ты уже станешь сертифицированным мозгоправом, чтобы я мог никуда не мотаться?       – Переобуваешься в полете, Болотный, – ехидно цежу я. – Всего лишь год назад, когда я пошел поступать на психфак, ты имитировал один сердечный приступ за другим.       Шрам на щеке, который я осыпаю поцелуями каждую ночь, насмешливо искажается.       – Во-первых, не имитировал. А во-вторых, это я от радости, что ты решил продолжить семейное дело. – Он останавливается на лестничном пролете, отводит меня в сторону и шепчет: – И кстати, насчет Лулы. Ты в курсе, что ты весь в ее шерсти?       Достает из своей сумки липкий ролик и заботливо катает мне по спине.       ...Картина, которую Серж окрестил «фэнтезийной мутью», была удостоена самых лестных отзывов от членов жюри. На ней изображен зал в средневековом антураже, украшенный гобеленами, освещенный затейливыми люстрами со множеством свечей. За большим, ломящимся от яств столом собрались разодетые дворяне – веселые, ликующие, они безмятежно пируют, пока дверь снаружи сторожит один-единственный рыцарь. Напротив него – огромный, матерый волк с ужасным оскалом, припавший на лапы перед очередной атакой. С его клыков стекает кровь, как и из прорех на латах рыцаря; и все же последний продолжает упрямо держать меч, готовый оберегать беспечных аристократов от лютого зверя даже ценой собственной жизни.       Все знают эту картину под названием «Рыцарь». Оно значилось в анкете в заявке на конкурс, оно же указано на табличке в выставочном зале под фамилией художника. И лишь двое людей во всем мире знают, что в действительности это полотно имеет тайное, скрытое от чужих глаз имя под многими слоями краски в самом темном уголке.       Оно называется «Отец».