Дешевка

      Они стоят по обе стороны от Леси. Одеты одинаково, причесаны тоже, словно кто-то нажал «копировать и вставить». И лицо – одно на двоих, отличаются только выражения. У того, что слева – тяжелое, мрачное, настороженное; у того, что справа – расслабленное, беззаботное, с лукавой ухмылкой, которую я так привык видеть на Сашином лице; но вдруг я понимаю, что справа стоит не Саша.       И на фото, которое я нашел в учебнике по нейрохирургии, тоже был не он.       Я с детства учился лгать так, чтобы верить в это самому.       Блядь, блядь, блядь...       Не хочу слышать эту историю. Я и так догадываюсь, о чем пойдет речь. Тут все на поверхности. Особенно учитывая, в каких отношениях Саша состоит сейчас. Теперь неудивительно, что и он, и его сестра восприняли все так спокойно.       Все знаем только мы двое, я и он.       Не хочу, кричит все внутри меня, словно если я ничего не услышу, то прошлое перестанет существовать. Теперь я понимаю, почему Саша так странно отреагировал, когда увидел то фото. Я знал, что причинил ему боль, но даже не осознавал, какую. Как же я не догадался, что это не он? Я ведь ощущал стойкий дискомфорт, рассматривая фигуру на Красной площади, но так и не смог понять его истоки. Черт, какой я идиот…       И надпись на обороте. «Жди, скоро вернусь». Это было вовсе не романтическое послание, нет.       Это была угроза.       Мурашки ползут по спине, когда я вспоминаю свой вчерашний сон: наш с Сашей скандал в машине, ночная трасса, человек посреди дороги, как две капли воды похожий на него… Словно мое подсознание догадывалось обо всем уже тогда. Возвращаю Лесе телефон, нервно сглотнув, уточняю:       – Ян… погиб... в две тысячи двенадцатом, так?       – Да.       «И реинкарнировал в ебаную лису?» – хочется спросить следом, но вместо этого я говорю:       – Что произошло?       Она многозначительно дергает бровью:       – Автокатастрофа.       Сука. Сука, блядь. Если кто-то еще на всем белом свете заикнется мне о том, что мистики не существует, то я ткну ему в морду этой историей. С пониманием бормочу:       – Поэтому ты не хотела сообщать родителям о том, что случилось с Сашей…       – Ага. Особенно учитывая то, что годовщина смерти Яна буквально на днях. Не хотелось, чтобы кто-то начал проводить всякие неуместные параллели. – Леся откидывается на стуле, неприязненно кривится. – А их бы по-любому проводили. Родители до сих пор не могут смириться с этой утратой. Да и не только они. Когда Янчика не стало, это была ужасная трагедия для всей семьи. Он был лучиком солнца – веселый, умный, обходительный. Светило нейрохирургии, большие надежды подавал. Все в нем души не чаяли, чуть ли не боготворили.       – А ты?..       Она поджимает губы. Кидает взгляд в сторону, смахивая с ресниц первую из многих слез, которые прольет за этот вечер.       – Я тоже. Долгое время, да. Пока не узнала, каким он был на самом деле. Каким монстром он был.        

***

      – ...Помнишь, ты спросил, во что мы любили играть в детстве? Лично моей любимой игрой было притворяться, будто у меня тоже есть сестра-близнец. Потому что мне всегда казалось, что Ян с Сашей не разлей вода, им никогда не бывает скучно или одиноко. Я им ужасно завидовала. Тянулась к ним, бегала за ними хвостиком, но на меня они внимания не обращали – еще чего, с мелюзгой якшаться. Тусовались только вдвоем, такие взрослые, такие крутые. Постоянно вместе, двадцать четыре на семь. Жили в одной комнате. Учились в одном классе. Играли в одной группе. Одевались и стриглись одинаково, хотя по характеру были совершенно разными. Ян был открытым, задорным, общительным, а Саша – замкнутым, отстраненным, молчаливым. Ян ко всем ластился, всем пытался угодить, а Саша все любил делать по-своему, у него был тяжелый нрав. Но что их объединяло, так это блестящие актерские навыки. И при желании Саша становился веселым Яном, а Ян – угрюмым Сашей, они мастерски притворялись друг другом, причем так, что ни учителя, ни друзья, ни члены семьи… да что там, сам черт бы не различил. В школе это пригождалось им только так: они могли учить по очереди уроки, отвечать друг за друга и всякое такое... Но я не могла понять, для чего они и дома иногда меняются местами. Однажды не сдержалась и спросила, зачем они это делают. А Ян улыбнулся и сказал, мол, это потому, что его родители любят, а Сашу нет. И он таким образом дает ему возможность побыть на его месте, почувствовать себя любимым сыном. Вроде как жест доброй воли, ха. И я реально долгое время в это верила. Считала Яна эдаким благородным рыцарем, а Сашу – волком, который иногда надевал на себя овечью шкуру. Я его побаивалась, а Ян мне нравился, как и всем.       От нас троих, естественно, ждали, что мы станем врачами, но насчет близнецов у родителей был настоящий бзик – они мечтали, чтобы те стали нейрохирургами, оба. Вели общую практику, ассистировали друг другу на операциях. И еще задолго до окончания школы было решено, что они поедут учиться в Москву. Но накануне выпускного Саша внезапно заявил, что останется в Питере и будет учиться на стоматолога. Все сочли, что это блажь какая-то, пытались его переубедить, но он гнул свою линию. В итоге вся семья против него ополчилась. И Ян уехал один, а Саша быстро нашел какую-то подработку и смог себе выбить общежитие, переехал и почти перестал с нами общаться. Мне часто доводилось слышать разговоры между родителями, и они всегда хвалили Яна, а про Сашу отзывались плохо, будто он какая-то пропащая душа, хотя он учился на отлично и сам себя обеспечивал. Но я их слушала и перенимала их позицию, потому что с братьями по-прежнему практически не общалась. Даже когда Ян вернулся после учебы, мы все вместе собирались очень редко, только на праздники. Саша всегда держался очень отстраненно, никогда не оставался на ночь и постоянно норовил улизнуть пораньше. И Ян вечно его корил, мол, чего ты от семьи откололся. Даже я, наслушавшись этого, однажды набралась храбрости Сашу пожурить, что он некрасиво себя ведет. А он посмотрел на меня так... Ничего не сказал, просто посмотрел очень тяжелым взглядом и ушел. Наверное, тогда меня что-то и кольнуло. Я подумала, что, может, неспроста все это. Но мы трое уже были взрослыми и жили своей жизнью.       Это случилось... В октябре, вроде. Мне был... Двадцать один год? Да, кажется. А близнецам, значит, по двадцать пять. Короче, Ян вдруг мне позвонил и ни с того ни с сего предложил на дачу приехать. Типа, фильм посмотреть или что-то такое. Это было капец какое странное предложение от брата, с которым мы вообще никогда не тусовались вдвоем, но я была свободна и решила, что это круто, почему бы и нет? Еще подумала, что если бы мне Саша с таким же предложением позвонил, я бы точно отказалась, но это же был милашка Янчик. Что тут скажешь... Дурочка была.       В общем, я приехала. Он там один был, и уже слегка поддатый. Мне тоже предложил выпить, а я – с радостью. Типа, ого, только поглядите, у нас взрослая вечеринка… Он мне подмешал что-то. Меня начало вырубать. Повезло, что я вообще раньше не пила толком и много выпить не смогла – горько было. Так что я периодически отключалась, двигаться было тяжело, но в основном оставалась в сознании. Он меня отнес на кровать, раздел до белья, привязал руки к бортику, начал фотографировать. Мне было так страшно, я думала, что коньки отброшу. Но когда я стала плакать и молить его, типа, пожалуйста, не надо... он заржал и сказал, что я ему нахрен не сдалась, что он меня не хочет, только Сашу. Что он ему эти фотки отправит, чтобы его заманить.       И, в общем… Пока мы ждали Сашиного приезда, я немножко отошла от наркоты и от страха, решила поговорить с Яном, выяснить, зачем он это делает. Он был пьяный, и, кажется, под чем-то, так что охотно вывалил все. О том, что делает это с Сашей уже давно, с самого детства. Издевается. Унижает. Причиняет боль. На людях он был белый и пушистый, но когда они оставались наедине, он становился чудовищем. В детстве Саша казался мне ужасно неуклюжим, потому что постоянно портил вещи, пачкал одежду, игрушки ломал... На самом деле все это делал Ян. Делал специально. И все спихивал на Сашу. И родители всегда ему верили, всегда лишь ему одному. А между тем шишки и синяки, с которыми Саша постоянно ходил, были совсем не из-за неуклюжести. Потом их стало меньше, а отец с матерью не могли нарадоваться, что Янчик с малых лет проявляет интерес к медицине, к анатомии... На самом деле он стремился к этим знаниям, чтобы научиться делать больно, очень больно, но при этом так, чтобы не оставалось следов.       И… было не только физическое насилие. Но и сексуальное. На протяжении нескольких лет. О котором Саша молчал. Ведь ему с детства никто не верил. А Ян, этот мудак, еще и угрожал ему, что если тот попробует кому-то рассказать, то он переключится на меня. И Саша терпел, терпел, потому что хотел защитить меня, понимаешь? Я когда это узнала, у меня все перевернулось внутри, словно пелена с глаз упала. Я поняла, кто на самом деле был рыцарем, а кто волком в овечьей шкуре.       И Саша примчался, конечно, как настоящий рыцарь, когда увидел те фотки. Он был так напуган, бросился ко мне, стал спрашивать, что случилось, не обидел ли меня Ян. И начал меня развязывать… а Ян подлетел сзади и всадил ему шприц в шею. Он же в больнице работал, ему не составляло труда такое достать. Саша сразу отключился. Ян его оттащил на пол, чтобы я не мешалась, начал по нему ползать, трогать, бормотал, что соскучился, что не может больше терпеть… У меня до сих пор стоит эта сцена перед глазами, я просто словами не могу передать, насколько это было жутко и отвратительно... Он начал раздевать Сашу, я поняла, что он собирается его изнасиловать прямо у меня на глазах. Может, ему по кайфу было это сделать при свидетеле, или он рассчитывал меня так запугать, хотя, скорее всего, ему попросту было пофиг. Он выглядел… безумным, одержимым, словно кроме Саши не существует ничего.       И я не знаю, как мне это удалось, но я собрала остатки сил, развязала зубами веревку, схватила со столика бутылку, из которой мы пили, и двинула Яну по башке. И почему-то я думала, что он упадет, типа, как в фильмах, а он вскрикнул, но не вырубился, просто осколки осыпались и вискарь по башке растекся. И я хотела спасовать, но вдруг поняла, что это как между хищниками – кто первый хвост подожмет, тот и проиграл. И тогда я начала орать на него, даже не знаю, откуда во мне взялась такая ярость, я ведь всегда была спокойной девочкой-отличницей... Короче, я начала размахивать этой розочкой в руке и орать, что если он тронет Сашу, я ему глотку перережу... И он убрался. Не знаю, испугался ли или не захотел неприятностей. Но он просто взял и свалил, молча. Сел в тачку, как был, пьяный и обдолбанный, и уехал. А я заперла дверь за ним на все замки, вернулась в ту комнату, завалилась на пол рядом с Сашей, обняла его и отрубилась.       Утром мы оклемались, поговорили нормально. Не сразу, поначалу Саша очень не хотел обсуждать это, замыкался в себе, так что… я очень рада, что все-таки смогла отыскать слова, убедить его мне довериться. Я много плакала, извинялась перед ним за то, что не замечала раньше, говорила, что меньшее, что я могу сделать – разделить с ним это бремя… Именно в тот день мы и сблизились. Саша оказался совсем не таким, как я представляла. Вовсе не страшным, добрым, чутким. Я смотрела на него и не могла понять, как не видела этого раньше. А главное... Он волновался только из-за меня, из-за того, что мне пришлось пережить, но не из-за того, что Ян с ним делал. Помню, я сидела и мучалась вопросом: это потому, что он такой сильный, или потому, что он такой сломанный?..       В тот день мы с ним поклялись, что на всяких семейных сборищах будем делать вид, будто все окей, но из остальной своей жизни вычеркнем Янчика на веки вечные. Так мы и поступили. Стали общаться между собой, а Яна игнорить. Я взяла с Саши слово, что он больше не позволит ему делать с собой ничего плохого, а Яна предупредила, что если только он попробует сунуться, я приеду и добью его этой разбитой бутылкой. И он… услышал, вроде. Понял, что ему нечего ловить, что Саша теперь не один. И больше не совершал никаких поползновений в его сторону… вплоть до дня своей смерти. Я не знаю, что именно случилось, Саша наотрез отказывается говорить об этом, знаю только, что Ян приезжал к нему и они вроде как крупно поссорились. Ян уехал, а наутро мы узнали, что он ночью врезался в отбойник на огромной скорости и скончался на месте.       И, знаешь… Он ведь перед всей семьей до последнего носил маску жертвы и мученика, типа мы с Сашей сговорились против него, отвернулись от братика несчастного. Выставлял все так, будто мы завидуем его успеху, поэтому с ним и не общаемся… Противно было смотреть. Я столько раз пыталась убедить Сашу рассказать всем правду, но он не хотел. Я долго не понимала, почему. Поняла только в тот день, когда Яна не стало. Этого никто не знает в нашей семье, кроме нас с Сашей – истинную причину, по которой Ян попал в аварию. Саша отдал все свои сбережения, чтобы из отчетов убрали факт, что тот был под конской дозой мефедрона. Чтобы никто на свете не узнал, что их драгоценный Янчик, идеальный Янчик... был долбаным торчком.       Тогда я и поняла... Саша был рыцарем не только для меня, но и для родителей, и для всей родни. Ограждал всех от истинной натуры Яна и поддерживал светлый образ, в который слепо верила вся семья. Только тогда я увидела, сколько в Саше, в этом Саше, отколовшемся от семьи, любви к этой самой семье, которая даже не представляла, как много он для нее сделал. И насколько у него большое сердце, раз он простил… Простил нас всех за это. Я вот никогда себя не прощу, и родителей тоже. Особенно мать. Я не знаю, знала она или нет. Но в любом случае она виновата – и если знала и молчала, и если не замечала... потому что какая она тогда мать? Я с тех пор множество историй читала и слушала про насилие в семье, это стало моим хобби, можно сказать. Так вот, в таких ситуациях чаще всего другие члены семьи чувствуют неладное, но по разным причинам предпочитают это игнорировать. Думаю, с матерью было так же. Я только не знаю, почему она закрывала на все глаза. Может, боялась разрушить образ идеальной семьи, который всегда стремилась поддерживать. А может, ей застилала взор безграничная любовь к Янчику. Ведь в одном ублюдок был прав – он действительно был любимым сыном. И я уверена – именно чувство безнаказанности развязывало ему руки. Понимание, что ему все верят, его все обожают, а Саша как будто… запасной.       …Дрожащий голос в очередной раз всхлипывает и надолго стихает. Приподняв от стола заплаканное лицо, я выныриваю из кромешной тьмы, позволяя яркому свету резануть по опухшим глазам. Прямо перед носом бегает маленькая мошка, но я не пытаюсь ее прогнать: она кажется мне совершенно нереальной, такой же нереальной, как и собственное тело, и аромат чая, и доносящиеся из открытых дверей балкона звуки улицы. Реален только тихий голос, подобный колеблющемуся, но не затухающему огоньку свечи, который с невероятным мужеством сопровождает меня по мрачным закоулкам прошлого.       Леся сгребает большую охапку салфеток, в которые сморкалась, встает, чтобы выкинуть их в ведро. Прислоняется к кухонной тумбе, устремляет лихорадочный, полный боли взгляд в сгущающиеся за окном сумерки; я вижу, как под тонкой блузкой ходит ходуном ее сердце, и каждой клеточкой ощущаю неистовый вихрь чувств, что бушует в ней.       – Когда мы узнали, что Ян разбился, Саша отреагировал на удивление спокойно. Мне казалось, он будет подавлен и уйдет в себя, но он, наоборот, держался молодцом. Взял на себя хлопоты по организации похорон, заботился, утешал и поддерживал всех. Это было странно, но я поначалу решила, что, как бы цинично это ни звучало, он почувствовал облегчение, что со смертью Яна он наконец-то освободился, смог вздохнуть полной грудью. А он… После похорон и поминок он просто поднялся в свою комнату и наглотался снотворного. Если бы я не зашла проверить... К счастью, времени прошло не так много, так что его откачали без особых последствий.       Я сидела возле его постели, ждала, когда он очнется. До сих пор помню тот момент. Он открыл глаза, повернул ко мне голову, улыбнулся так широко и сказал: привет, Лесеныш. У меня сердце в пятки ушло: так только Ян меня называл. И только он... так улыбался. Это выглядело, словно его дух вселился в Сашу. Я никогда в своей жизни не испытывала такой жути.       Мы сначала надеялись, что это просто временное помутнение. Но все оказалось куда хуже... Я до сих пор поражаюсь тому, как странно все сложилось: он ведь держался столько лет, с детства терпел унижения, издевательства, насилие, но сломался лишь тогда, когда Ян умер. Наира, его психиатр, объясняла это тем, что Саша на самом деле никогда не видел себя жертвой в отношениях с Яном, не считал себя сломанным. Наоборот, он считал Яна сломанным, и чувствовал, будто несет за него ответственность, поэтому безропотно позволял ему делать все те вещи. Он искренне верил, что заботится о своем братике, это был своего рода защитный механизм психики, который держал его на плаву. Но когда Яна не стало, этот механизм сыграл с Сашей злую шутку. Он настолько разочаровался в себе, в том, что не справился со своей ролью ответственного, что его буквально задавило чувство вины.       Тогда-то Сашу и перемкнуло. У него случилось расстройство личности. Он стал считать себя Яном. Не прикидываться, как в детстве, не роль играть, а на полном серьезе считать. И это... был пиздец, честно. Видеть, что с ним творилось, было одновременно и больно, и страшно. Даже вспоминать не хочется... Чтоб ты понимал, он порвал свидетельство о смерти Яна с воплями, что там ошибка и должно быть написано «Александр», надгробие пытался по той же причине расколотить, рвался набить морду каждому, кто называл его не Яном, а Сашей… Отец его по-быстренькому в частную психиатричку пристроил, там он тоже буянил, пытался сбежать, с санитарами дрался, типа, какого хрена вы меня, такого классного Янчика, тут удерживаете.       Но клиника эта оказалась хорошей, и Наира тоже оказалась толковым специалистом, она долго с ним работала, но смогла вернуть Сашу назад. Ну, как «вернуть»… Ты должен понимать: того Саши, которого я знала, с которым я росла, больше не существует, его не стало в тот день, когда умер Ян. Болезнь оставила на нем неизгладимый след. Насколько я знаю, они с Наирой работали над тем, чтобы сформировать Сашину личность заново, как бы «закрепить» в ней хорошие черты от Яна, а плохие отделить, «запечатать». И у них это получилось. Саша впоследствии даже говорил, что ему чем-то нравится новый он, что во многом благодаря этим изменениям в себе он смог пробиться в люди, найти хорошую работу, купить квартиру, обзавестись связями... Однако Наира нас предупреждала, что от сильного эмоционального потрясения он может начать терять контроль, могут дать о себе знать и нехорошие, «запечатанные» грани личности, которые он перенял от Яна. И позавчера, когда мы с Сашей говорили по телефону, мы сошлись на том, что этим потрясением стал… ты.       Тугой ком в горле заставляет меня издать тихий булькающий звук. Запрокидываю голову, заходясь в странной смеси истерического смеха и рыданий.       – Я ведь пытался, нахрен, его убить…       Эмоции накрывают лавиной, в голове – болезненная муть; я подскакиваю, принимаюсь метаться по кухне.       – Я ведь пытался убить его, я ненавидел его, Лесь, по-настоящему ненавидел... Господи, какой же я дурак… Я ведь считал его каким-то мажором, которому жилось куда легче, чем мне... Думал, что это у меня было паршивое детство, а он жил припеваючи... Я его обманывал, отталкивал, я только вчера понял, насколько всеми своими поступками его доводил... И я же видел, когда мы были вместе, я отчетливо видел этого «второго», у меня мелькала мысль, что у Саши что-то наподобие раздвоения личности, я только не мог понять, контролирует он себя или нет... Я даже догадывался, что он когда-то пытался покончить с собой, до меня дошло, когда я траванулся сам, что он тоже проходил через такое... Но даже когда я четко осознал, что он пережил какое-то дерьмо, я все равно думал только о себе, продолжал давить на него, как последний придурок, я буквально душил его собственными руками...       Стыд жжет мне пятки, щеки – кажется, я вот-вот воспламенюсь; и все только хуже от того, что Леся становится свидетелем моей неприглядной истерики. Впрочем, брат недаром называл ее «мегачутким человеком»; оправдывая этот титул, она терпеливо ждет, пока я набегаюсь из угла в угол, справлюсь с подступающей панической атакой, утру слезы, немного приду в себя. И когда я плюхаюсь обратно на стул и обхватываю руками колени, то краем глаза вижу, как она зарывается пальцами в волосы с загадочной улыбкой, словно готовится озвучить прописную истину, которая станет откровением лишь для меня.       – Послушай. Саша ведь не первый год живет на свете. У него и до тебя бывали отношения, поверь. И в них всякое случалось, иногда и разные... неприятные моменты. Только вот почему-то это не оказывало на него никакого влияния, он не слетал с катушек. Догадываешься, почему?       Я стыдливо утыкаюсь носом в колени и оттого не вижу, но слышу – она тоже садится и все-таки делает глоток чая, уже остывшего.       – Ну? Хочешь, чтобы я вслух это сказала? Он никого по-настоящему не любил. До тебя.       Вскидываю к ней мутный взгляд, исступленно шепчу:       – Или, может, просто никто не стоял над ним с занесенным ножом?..       – Он никогда всерьез не верил, будто ты мог причинить ему какой-то вред. И, честно… пообщавшись с тобой, я тоже так думаю. Признай уже… ты ведь и мухи не обидишь, Сань.       Да, Саша был прав: Леся тоже не верит, будто я когда-либо представлял хоть малейшую угрозу для его жизни. Я и сам уже не знаю, представлял ее или нет. Знаю одно: дело действительно не в ноже… Ну, по крайней мере, не в том ноже, который лежал на дне моего рюкзака в мамкином старом сарафане. Но был ведь еще и другой нож, метафорический, но оттого не менее смертоносный, которым я наносил удар за ударом в Сашино несчастное сердце…       – Прошлое не изменить, оно такое, какое есть, – философски изрекает Леся, поправляя потекшую тушь в отражении на своем телефоне. – Это плохая новость. А хорошая – настоящее и будущее в ваших руках. Да, вы оба друг друга стоите. И оба понаделали ошибок. Но ошибки – это нормально. Их нужно признать, сделать выводы и двигаться дальше. И я больше, чем уверена, что вы двое на это способны.       Она подается через стол, треплет меня по голове – так, как это сделал бы Саша, – и на ее губах блуждает теплая, ободряющая улыбка.       – Надо только немножечко, самую малость… повзрослеть.        

***

      Когда я вбегаю в залитую солнцем палату, Саша лежит на спине с полуприкрытыми глазами и надувает пузыри из слюны. Сердце екает – видок у него, как у умственно отсталого. Но когда я с тревогой склоняюсь над койкой, он лопает очередной пузырик, моргает и говорит:       – Ты не думай, я не ебнутый, мне просто скучно.       И распахивает руки. Я падаю ему на грудь, обнимаю, утыкаюсь носом в его шею; счастье в нем, в его запахе, в тепле его ладоней на моей спине, в нас, в нас. Захлебываюсь слезами:       – Прости меня, Саша, я не хотел, мне так жаль, прости, прости…       – Но-но-но. Отставить себя винить, это приказ, – обрывает он бескомпромиссно. И шепчет на ухо, как будто делится важным секретом: – Во всем виновата опасная преступница. У меня под подушкой ее фоторобот.       Я утираю глаза и достаю рисунок, который сделал вчера. С улыбкой шмыгаю носом, поворачиваю к нему:       – Похожа?       – Один в один. – Он с кряхтением принимает полулежачее положение, я поправляю ему подушку. – Кстати, помнится, мы про татухи говорили… Так вот, хочу себе такую.       – Такую? – показываю я на лису. – Или такую? – тыкаю в двух корявых человечков сбоку. Он смеется.       – Я вообще сначала не догнал, что это такое. А Леся как увидела, так по полу покатилась. Ну и поведала мне про ваш ночной дожор. – Он лукаво щурится. – Ты знаешь, меня примерно в это время сюда и прикатили из реанимации. Можно сказать, пришел в сознание, услышав хруст подушечек с Проспекта Славы. Так что… пожалуй, набью обе, да. Лису на спину, вас на грудь.       Так трогает, что он старается выглядеть бодрым и веселым для меня, куда бодрее, чем чувствует себя на самом деле. Окидываю его внимательным взглядом, от бинта на голове до пары ссадинок на подбородке, порастающем короткими волосками, ласково прикасаюсь к здоровым участкам лица. Он накрывает мои пальцы своими, еще не подозревая, что я вижу его, вижу, наконец-то, настоящего, целого, проделавшего весь этот сложный путь, от и до. Но пока что это не важно, все это подождет; главное – чтобы он поправился как можно скорее.       – Значит, хочешь забиться по самое не балуй? – шутливо кривляюсь в ответ. – Может, твоя мама права, и у тебя кризис среднего возраста? А завтра что, мотоцикл купишь?       Саша вздыхает, с тоскливым видом закатывает глаза.       – Может, и куплю. Ездить-то на чем-то на надо. Ведь судя по тому, с каким упорством Мишаня скрывает от меня правду о состоянии моей тачки, кажется, там все очень плохо… Постой, ты говорил с мамой?       Я пересказываю ему наш вчерашний диалог. Как и ожидалось, он ржет и велит мне не принимать все близко к сердцу. Потом откидывает одеяло, медленно садится, просит:       – Подстрахуй меня, я в туалет схожу.       Обхватывает меня за шею и опирается всем весом, пока держит нелегкий путь в направлении санузла. Чувствуется, что его ведет, как пьяного, и я уповаю на то, что он не потеряет равновесие окончательно, потому что тогда мы грохнемся оба. Интересуюсь:       – А где твоя сиделка? Твоя мама говорила, что наняла.       – Ага, приходила тут некая особа. Предложила мне сходить на утку, я сказал, что она сама может сходить на утку, а потом ее на голову себе надеть.       – Сурово ты.       – А хуле.       Я довожу его до унитаза и дежурю под дверью, каждые десять секунд справляясь, все ли хорошо. Он бубнит, что если я и дальше буду ему мешать, то он закончит к ужину. Когда вываливается из дверей, устало вешается на меня и говорит:       – Капец у меня вертолеты…       Я провожаю его обратно, он плюхается на койку и облегченно выдыхает. Немного полежав с закрытыми глазами, спрашивает:       – А если бы я стал овощем, ты бы за мной ухаживал?       – Смотря каким овощем. Если кабачком, то нет. Я их терпеть не могу.       Он смеется.       – Я тя обожаю.       Я кидаю взгляд на вторую койку, пустую, и спрашиваю, куда подевался его сосед. Саша говорит, что того сняли с плановой операции, потому что у него возникли какие-то противопоказания. Высказывает надежду, что скоро к нему подселят кого-то нового, а то он оказался в затруднительном положении: читать или смотреть в экран он не может из-за головокружения, и все время спать ему тоже надоело, остался один вид досуга – лясы точить; а не с кем. Я выражаю искреннее сочувствие, потом говорю:       – Я у Леси спрашивал, что тебе принести из еды, но по ее словам тебе родители уже натащили на сто лет вперед.       – Да, вон, полюбуйся.       Наклоняюсь и приоткрываю тумбочку. Оттуда начинает вываливаться гора фруктов, напитков и снеков. Спешу закрыть дверцу, удивленно присвистываю:       – Целый вагон-ресторан...       – А я не могу даже смотреть на все это, мутит постоянно. Сделал сока глоток и пожалел об этом. Про твердую пищу вообще молчу. Они пытались в меня ложку каши запихать, я чуть не помер.       – А-а, я видел эту няшную сцену.       Демонстрирую ему фотку, которую получил вчера. Саша усмехается, с притворной угрозой цедит:       – Ну, Леська…       – Я короче не придумал ничего лучше и тебе компот сварил. Вдруг захочешь. «И поесть, и попить», м? – Обожаю цитировать это изречение, а мой собеседник недовольно поджимает губы – не любит, когда я его цитирую. – Я тогда в холодильник поставлю?       – Дай попробовать.       Вынимаю термос, открываю и наливаю немного в крышку. Даю ему сделать маленький глоток.       – Вкусный, прохладненький. Уф...       Он отворачивается, прикрывает рот ладонью и рыгает. Я на всякий случай хватаю утку и держу наготове. Но Саша отталкивает ее:       – Не-не, я справлюсь.       Шумно и глубоко дышит ртом, откинувшись на подушку. Потом берет у меня из рук крышку, делает резкий выдох, как будто собирается опрокинуть в себя рюмку водки, и отхлебывает еще компота. С подозрением бормочу:       – Ты же не ради меня это делаешь?       – Не-не, хорошо пошло, Саня... Ха-а... А фрукты там есть?       Я достаю из рюкзака столовую ложку, шарю ей в термосе, чтобы зачерпнуть ему виноградинку. Саша восхищенно выдыхает:       – И ложку принес? Господи, в кого ты такой умный? Наверное, в папочку.       На радостях жует фрукты и ягоды, которыми я его кормлю, выпивает почти весь компот, и его даже не тошнит.        

***

      Дни бегут, уже скоро Саша ходит в туалет сам, без подстраховки. Кровоподтеки на лице постепенно рассасываются, он обрастает неопрятной щетиной, смотрит «Интерстеллар» в юбилейный двадцатый раз, а затем и в двадцать первый. Он жестко подсаживается на компот и вскоре на восемьдесят процентов состоит из компота, а еще в нем просыпается зверский аппетит, и я постоянно что-нибудь готовлю или пеку, а потом таскаю ему в больницу. У него часто трещит голова, иногда кружится, порой после еды его рвет – особенно, если он не знает меры и налегает на сладкое. Еще время от времени – нечасто, но все же – он напрочь забывает какие-то слова или факты. Его лечащий врач обещает, что это должно пройти. Он одобрительно двигает усами и называет Сашу «крепким парнем»: судя по анализам и обследованиям, тот идет на поправку семимильными шагами.       С Болотными-старшими я практически не встречаюсь. Саша сам регламентирует встречи с родителями и заранее предупреждает меня об их визите, чтобы мы не пересеклись. Лишь однажды я издалека вижу их, выходящих из дверей больницы; Глеб Викторович зыркает на меня тем же пристальным взглядом, что и в клинике, но теперь на фоне своей супруги он кажется не таким уж суровым.       Один раз Сашу приходят навестить друзья, их не пропускают на проходной, и я помогаю ему спуститься в вестибюль, чтобы с ними повидаться. Они шумят, трещат, гогочут, сыплют в друг друга подколами хлеще, чем орава подростков. И, поскольку Саша сразу представляет меня, как своего парня, флагманской шуточкой этого вечера становится вопрос, катаемся ли мы вдвоем на одном электросамокате. Они зачем-то притаскивают ему капучино, я запрещаю Саше его пить, и он делает вид, что горько плачет, а остальная компания проворачивает целую операцию: одни пытаются меня отвлечь, пока другие дают ему отхлебнуть из стаканчика. Еще они приносят воздушные шарики, но почему-то охранник артачится и не позволяет пронести их в палату; тогда Саша ждет, пока тот отвернется, хватает с его стола авторучку и громко лопает шарики прямо у него над ухом, заставляя бедолагу обделаться от испуга. А друзья одобрительно улюлюкают и тычут пальцами на его повязку:       – Ха-ха, что вы ему сделаете, у него беды с башкой!       А я понимаю, что нет никаких ограничений по возрасту, чтобы быть горсткой клоунов.       Я устраиваюсь на работу сборщиком заказов неподалеку от дома. Условия неплохие, к тому же, график позволяет навещать Сашу в больнице по вечерам. А еще я забираю из ремонта и отношу ему айфон, и потому в свободное от работы время – а также с утра, и иногда даже ночью – отвечаю на непрерывный поток сообщений, таких как:       «Со мной случилось нечто охуенное».       «Неподражаемый опыт».       «Невероятные, доселе неизведанные ощущения».       «Тысяча процентов удовольствия».       «Боже, Болотный, – пишу я. – Даже представить не могу, о чем речь. Вы собрались всем отделением и устроили больничный гэнг-бэнг?»       «Круче, – отвечает он. – Мне разрешили помыть голову».       Он начинает расписывать, как классно он помыл голову, какой это кайф и так далее, потом спамит тонной радостных стикеров. Я говорю, что если он не угомонится, я кину его в чс. Он отвечает, что закон запрещает кидать в чс чуваков с такой ароматной и охуенно чистой башкой. В конце добавляет:       «Не смей обижать род*ого пап*чку».       Честно говоря, на фоне постоянных причуд и капризов а-ля «покорми меня с ложечки» (не потому, что не может есть сам, а потому, что ему это нравится) или «почитай мне книжечку» (та же история), у меня создается стойкое ощущение, что папочка тут вовсе не он. Порой я ворчу и делаю вид, что мне надоело его ребячество. В действительности же ничто не радует меня сильнее, чем видеть, как он оживает день за днем.       Но близится конец июля, а вместе с ним и дата, которая меня слегка нервирует, пускай Леся и уверяет, что ничего страшного не произойдет. В день икс, когда я уже подъезжаю к больнице, получаю сообщение от Саши: искать его не в палате, а в прилегающем к зданию сквере. Взволнованный, спешу по дорожке, высматривая среди зелени и прохожих знакомую фигуру…       Он сидит, развалившись, на скамейке в тени. На лице отсутствующее выражение, глаза полуприкрыты, а в пальцах... дымится сигарета. Я застываю над ним, не зная, как поступить. Он еще не поправился, в его состоянии курить – гиблое дело, ведь даже после того глотка капучино у него поднялось давление и началась мигрень. И в любой другой день я бы без раздумий прекратил это безобразие, но…       – Не смотри на меня так. Я курю один раз в год. В годовщину смерти Яна. – Он косится на тлеющий огонек в своей руке. – Не знаю, как объяснить... Типа чуть-чуть убиваю себя в его честь.       Интонация, с которой он это произносит, звучит глухо, обреченно. Или, может, мне только кажется? Ведь я все еще не могу отойти от правды, которая мне открылась, часто думаю об этом, порой плачу по ночам... Леся сообщила ему, что все мне рассказала. По ее словам, он отнесся к этому спокойно, даже положительно. В конце концов, ему самому этот рассказ дался бы в разы сложней.       И все же, несмотря на горечь ситуации, наверное, я рад, что он наконец упоминает имя своего брата в диалоге со мной – открыто, прямо, без обиняков. Сажусь рядом, подсунув ладони под бедра, окидываю взглядом безликие стены больничных корпусов. Я не жду услышать от него что-то еще, учитывая, с какой категоричностью он отказывался раньше поднимать эту тему. Но Саша делает затяжку, выпускает ртом облако дыма и неожиданно продолжает:       – В детстве мы оба думали, что раз родились одновременно, то и умрем тоже, лол. Вот просто никаких сомнений в этом не было. И когда родители развеяли это заблуждение, у нас был шок. Мы залезли в шкаф и долго там плакали.       Ностальгическая теплота, с которой он делится этой невинной детской историей, приносит мне неожиданное, не очень приятное осознание: монстр, которого описала Леся, одновременно был Сашиным самым близким человеком, и от этого никуда не деться. Мне трудно подобрать слова, да я и не уверен, нужны ли они вообще, поэтому просто поворачиваюсь к нему, давая понять, что выслушаю все, чем он захочет поделиться. И он тоже поворачивается ко мне:       – Я тебе рассказывал, почему стоматологом стал?       Отрицательно качаю головой. Он устремляет взор в пространство перед собой, делает еще одну смачную затяжку, вновь выдыхает дым – уже ноздрями. Усмехается:       – Он их боялся. Зубных. До усрачки. Помню, как-то раз повели нас на осмотр, лет по десять нам было. И у Янчика небольшую дырку обнаружили. Уже на коренном зубе. Так он верещал, как баба. Родители там вокруг него чуть ли не с погремушками выплясывали, подарками задабривали, чтоб он только ротик разинул и врачу полечить позволил. А я посмотрел на эту сцену и понял: это, черт подери, мое призвание.       – И ты... никогда не жалел, что сделал выбор по такому принципу?       – Не. – Он улыбается, стряхивая пепел на асфальт. – Ты же знаешь. Я люблю свою работу. Да и платят за нее хорошо.       Ковыряет пластырь на щеке – разбившееся боковое стекло автомобиля оставило рану, небольшую, но глубокую. Потом принимается гонять какой-то камушек между подошвами; из тапок выглядывают босые пальцы, ногти на которых давно бы не мешало подстричь. Задумчиво жует губами фильтр, прежде чем снова затянуться.       – Я был старше, так-то. На девятнадцать минут. Родители решили назвать того, кто родится первым, на первую букву алфавита, а второго – на последнюю. Чтобы мы были чем-то типа всеобъемлющим, от А до Я. Мама часто любила рассказывать эту историю. И Янчик, услышав ее, каждый раз ужасно надувался. Я думал, что ему обидно быть вторым. И я говорил ему: хочешь, я буду Яном, а ты Сашей? Так что это я был тем, кто первый придумал меняться, лол.       Он наклоняется вбок, чтобы выбросить бычок в урну, с кряхтением принимает прежнее положение, вытягивает ноги и запрокидывает голову назад.       – И из-за этого моя же жизнь превратилась в полнейший треш. Нас и так сложно было различить, а он еще настаивал, чтобы мы носили одинаковую одежду, хотя обычно близнецы с возрастом прекращают это делать. Когда я начинал с кем-то встречаться, он уводил их. Девочек, мальчиков, неважно. Лишь бы мне насолить. И прикрывал это заботой обо мне: мол, раз они не видят разницы между нами, то не заслуживают внимания. Так что когда он свалил учиться в Москву, мне свобода голову вскружила. Я начал крутить романы напропалую, спать со всеми подряд. И, короче... Твоя мама просто стала жертвой этого секс-конвейера, в который я превратился. Мне правда очень стыдно за это. Наверное, в чем-то ты прав: я растоптал ее чувства. И бог знает чьи еще.       – Думаю, теперь это уже неважно, – тихо отзываюсь я.       Саша хмыкает. Склоняет голову, смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Отворачивается, вздыхает.       – Я редко с кем-то говорю о Яне. С Лесей, разве что. Из-за той истории с психушкой больше никто в семье не решается при мне его имя произнести. Словно если я его услышу, то тут же слечу с катушек, вот прям мгновенно.       – Может, они просто боятся причинить тебе боль? – предполагаю несмело. – Как я, когда прибежал к тебе с той фоткой. Мне до сих пор стыдно, что я не понял, что на ней не ты.       – Пф. – Он насмешливо дергает плечами, будто мои переживания на этот счет совершенно беспочвенны. – Да у тебя шансов не было это понять. Мы же были однояйцевыми, почти одинаковыми нахуй. А почему я так отреагировал… Ну, мне короче просто стало мерзко, что ты его фотку в руках держал. Я напрочь забыл, что она хранится где-то у меня дома. И в голове промелькнула какая-то дурацкая мысль, что Янчик пытается мне отправить привет с того света. Ты знаешь, я вообще не верю во всякую мистику-шмистику, но когда он был жив, между нами реально была какая-то связь, типа, близнецовая. Когда он умер, эта связь оборвалась. А в тот момент, когда ты повернул ко мне фотку, я вдруг на миг ощутил ее снова, как раньше, это было... слегка жутковато, бр-р. Прям сюжет для твоей любимой передачи, а?       В голове возникает вопрос, вероятно, не особо тактичный; но, искренне заинтересованный этой темой, не могу удержаться:       – Значит, ты… почувствовал, что его больше нет? В момент, когда его не стало?       – Когда он разбился, я спал, – спокойно удовлетворяет Саша мое любопытство. – Но я проснулся еще до рассвета и ощутил… какую-то пустоту, что ли. И сразу понял, что что-то не так. Я стал ему звонить… Но он уже не мог ответить.       Его глаза абсолютно сухие, голос тверд, но что-то внутри меня чувствует отголоски его боли. Вспоминается, как в ночь аварии я сам набирал ему, снова и снова, хотя знал, что он не возьмет трубку; внутри теплилась надежда, что я все же услышу его голос, что произошедшее окажется ошибкой или злым розыгрышем… В знак поддержки я накрываю его руку своей, и он поглаживает ее большим пальцем. Осмелев, уточняю:       – Вы поссорились? Накануне его смерти?       – Да. Тебе интересно, почему?       – Ты не обязан рассказывать, – качаю головой, больше всего на свете боясь наступить на те же грабли. – Если не хочешь.       По тротуару в нашем направлении медленно ковыляет чувак на костылях с загипсованной ногой. Наблюдая за ним, в очередной раз радуюсь, что Саша ничего себе не сломал; удариться головой – это тоже не шутки, конечно, но в остальном он легко отделался... Незнакомец опускается на нашу скамейку с края, чтобы передохнуть, и Саша спрашивает, не курит ли он случайно. Тот отвечает утвердительно – и получает в подарок почти полную пачку. Зажигалку Саша оставляет себе; сидит, бесцельно чиркая колесиком, и я вдруг вспоминаю: в выдвижном отсеке кухонного стола уже лежит десяток точно таких же красных зажигалок. А я все думал – для чего они ему, если он не курит и плита у него электрическая?..       – После того случая на даче я начал избегать его, – нарушает Саша тишину спустя пару минут, когда парень на костылях удаляется и оставляет нас вдвоем на скамейке. – Он делал вид, что ему пофиг, но на самом деле его это зверски бесило, я знаю. И однажды он решил прибегнуть к другой тактике. Надавить на жалость. Приперся ко мне в квартиру, мокрый весь от дождя, подавленный, несчастный. Не знаю, может, мне было непривычно видеть его таким, но что-то внутри меня дрогнуло. Я его впустил. И выслушал. Он оправдывался за тот поступок с Лесей, просил прощения, даже на коленях ползал… И в глубине души я понимал, что это просто долбаная клоунада, но так сильно хотелось верить, блядь… Верить, что он раскаивается. И я поверил. А он почувствовал, что сработало. И начал… трогать. Домогаться. Тогда-то я и прозрел, понял, для чего весь этот цирк. Мне стало так мерзко, просто суперблевотно. И я злился по большему счету только на себя, что позволил навешать себе эту лапшу дешевую, но я обратил свою злость на него, я впервые в жизни отверг его, наорал, даже хотел в морду двинуть. И я его выставил. Пригрозил, что спущу с лестницы, если еще раз увижу у себя на пороге. Это… было последнее, что я ему сказал.       Саша завершает рассказ и замолкает, все еще серьезный, задумчивый, меланхоличный; Леся говорила, что эта годовщина является своего рода полнолунием для его личности – точкой, когда он больше всего похож на себя прежнего, не затененного гранями личности Яна. Так хочется обнять его, но на глазах выступают слезы, и я спешу отвернуться; он замечает, кладет руку мне на шею, мягко массирует, черт, черт… Почему он утешает меня, хотя все должно быть наоборот?       – Леся рассказала, – шепчу еле слышно, – о наркотиках…       – Да. В этом я тоже винил себя. Что он из-за ссоры со мной так много принял. Я знал, что он балуется, но он никогда не выходил за рамки. Ему же нужно было поддерживать репутацию всеобщего любимчика.       «Не вини себя». Эти слова он произнес на кладбище у могилы моей матери, прекрасно зная, каково это – потерять человека, который сделал твою жизнь адом, и которого ты, тем не менее, любил. Тогда я воспринял их в штыки, еще не подозревая, что между нами гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Интересно… будь я менее враждебно настроен, будь мы чуть более близки в тот момент – открылся бы Саша раньше? Дал бы понять, что проходил через то же, что прохожу и я?       – Думаю, Леся сказала тебе и о том, – он облокачивается на колени, сцепляет руки в замок, – что я... это немного он. Я пытаюсь быть… хз, как это назвать, нормальным? Адекватным? Но в последнее время не особо получалось, видимо.       – Ты это не контролируешь?       – Мне казалось, что контролирую, но теперь я уже не уверен. То есть я контролирую, но не полностью, процентов на пятьдесят. – Он устало ерошит волосы. – Ты должен понимать, я не Билли Миллиган, Ян не «встает на пятно» или что-то такое. Скорее, начинают потихоньку выползать какие-то его черты, которые я до этого подавлял. И это все так размазывается, стирается грань, что я и сам не понимаю, где кончаюсь я и начинается он.       – Мне не нравится Ян. – Пронзительно вглядываюсь в омут зеленых глаз. – Я не хочу с ним быть. Только с Сашей. Понимаешь?       – Да, – произносит он, ласково смахивая слезы с моих щек. – Кажется, теперь да.       Забив на свой извечный загон о том, кто и что может подумать, я подаюсь к нему и сжимаю в объятиях. И он отвечает, обвивает руками крепко-крепко, так, что на миг становится трудно дышать. Потом отстраняется, сталкивается со мной лбом и доверительно говорит:       – Знаешь, что? Пускай его имя будет нашим стоп-словом. Если я делаю что-то, что тебе не нравится... не только в постели, но и вообще, если я выхожу из себя, снова становлюсь не собой, произнеси его, и я остановлюсь, что бы я ни делал. Идет?       – Идет, – улыбаюсь я.        

***

      В кои-то веки я вижу хороший сон. Из тех, что на стыке с реальностью, когда все настолько убедительно, словно происходит наяву. Снится мне: я дремлю в постели, в комнате еще темно, но дверь квартиры тихонечко приоткрывается, и мягкие лапки крадутся по коридору: пум-пум-пум. Еще не вижу, но точно знаю: это котик, большой пушистый котик с шелковистой светлой шерсткой. Слышу, как он возится по углам, принюхивается, исследует квартиру, осторожно шевелит лапкой какие-то вещи. С нетерпением жду, когда он юркнет ко мне в кровать, и я смогу ласкать его и тискать, божечки, я так давно мечтал о котике, я назову его…       Вскидываюсь. Кто-то действительно копошится рядом в постели. Начинаю обороняться, знакомый бас восклицает:       – Только не по голове!       Кое-как выпутываюсь из одеяла, включаю светильник над кроватью. Мы с Сашей уставляемся друг на друга, щурясь от света. Опомнившись, трясу его за плечи:       – Ты что тут делаешь? Ты что... из больницы дезертировал?!       – Дезертируют из армии, дурашка, – с ласковой усмешкой мурлычет он. – А из больниц сбегают.       Опрокидывает меня на спину и лезет целоваться. Я отталкиваю его, воплю:       – Нахуя ты сбежал из больницы, Болотный?!       – Потому что нахождение там представляет угрозу моей жизни. Велика вероятность умереть от скуки. – Он льнет ко мне и ехидно добавляет: – И воздержания.       – Так, – пытаюсь вырваться из его цепкой хватки, ползу к прикроватной тумбочке. – Я звоню Лесе...       – Да успокойся, Саня, боже, – он обвивает меня сзади руками, мешая взять телефон. – Сам же знаешь, что мне уже лучше. Если прижмет, долечусь потом в батиной клинике. А в жопу я себе и сам могу засадить, гы. Ну ты понял, да? Я про уколы.       В процессе нашей шутливой борьбы одеяло сползает окончательно. Я поворачиваюсь, Саша окидывает меня взглядом… и озорная атмосфера испаряется, словно ее и не было.       Фак.       С пролегшей на лице глубокой тенью он отстраняется. Медленно отодвигается, садится на край кровати ко мне спиной. Тяну к нему руку, хочу коснуться, но так и не решаюсь. Поджимаю ноги, обхватываю руками колени, словно отчаянно пытаясь спрятать причину его резко упавшего настроения. Что бы я ни сказал, он взорвется, я это чувствую. И у него… будет на это полное право.       – Я хотел рассказать. – Стараюсь звучать твердо, чтобы это не выглядело так, будто я давлю на жалость, но голос предательски дрожит. – Но не стал, пока ты в больнице. Я знаю, что обещал больше этого не делать. Прости. Я сорвался. Когда ты… был… в реанимации, я просто не справился со всем этим, мне нужно было как-то... себя наказать.       Повисает тишина, тяжелая, гнетущая. Съеживаюсь сильнее, с тревогой слежу подслеповатым взором за опустошенно поникшими плечами, которые поднимаются и опускаются все быстрей, выдавая его учащающееся дыхание.       – Наказать... – наконец шелестит он эхом. Вскакивает на ноги, поворачивается; орет, заставляя меня вздрагивать на каждом слове: – Наказать?! За что?! Никто не виноват в этой аварии, кроме меня! Даже ебаная лиса – и та толком не виновата! Да, она зависла посреди дороги, знаешь, как это бывает с дикими зверями, когда их гипнотизирует свет фар или типа того... Но я вполне мог успеть ее объехать! Если бы смотрел на дорогу... а не в долбаный телефон!       – Зачем ты смотрел в телефон?.. – поднимаю к нему мокрое лицо.       Он молчит, тяжело дышит, отводит глаза. Отчаянно усмехаюсь сквозь слезы:       – Писал мне очередное сообщение?       Кажется, будто я слышу скрежет его зубов.       – Вот тебе и ответ, Саш.       – В чем ответ, Саня?! – кричит он, заползая на кровать, и трясет меня за плечи – совсем как я его всего пару минут назад. – В чем ебаный ответ?!       Его голос срывается. Разгоряченный лоб утыкается мне в грудь, и вдруг я слышу и ощущаю, как Саша содрогается в исступленных рыданиях. Никогда не видел его таким… Помню, как я удивился его слезам в тот день, когда отравился; тогда он лил их тихо, безмолвно, но чтобы так, с надрывом… И боже, он никогда не плачет, когда ему плохо – нет, лишь когда я делаю плохо себе…       Встаю на колени, прижимаю его к сердцу, нежно глажу по спине, по волосам, шепчу на ухо:       – Саша, не плачь, пожалуйста...       – Ты обещал, что больше не будешь себя резать, что не станешь причинять себе вред…       – Знаю, знаю, я облажался. Это как наркотик, но я слезу, обещаю… На этот раз, клянусь…       – Я не хотел этого, я так люблю тебя, прости меня, прости…       – И я люблю тебя, слышишь? Теперь все будет хорошо, это точно, потому что… Потому что…       Он поднимает ко мне заплаканное лицо с написанной там робкой надеждой. Всхлипывает, хлопает влажными ресницами, ожидая, что же такое я скажу – точно расстроенный ребенок, желающий услышать приятную новость, которая его утешит. Шумно сглатываю, судорожно подыскиваю слова… Воодушевленно встряхиваюсь, словно меня пронзило озарение:       – Я понял. Слушай. Я знаю, в чем наша ошибка. Да, мы пообещали не врать и не причинять боль друг другу, но никак не скрепили наше обещание. Сейчас мы это исправим. Вот, гляди.       Он утирает лицо футболкой и недоверчиво смотрит, как я с ободряющей улыбкой поднимаю руку с оттопыренным мизинцем.       – Ну же, давай.       Помешкав, он неуверенно зеркалит мой жест, сцепив наши мизинцы.       – Вот так, хорошо. Теперь повторяй за мной. Я клянусь, что больше не буду врать и причинять тебе боль. И я сделаю все, чтобы стать сильнее и лучше. Для тебя.       – Я клянусь, – он шмыгает носом, – что больше не буду врать, причинять тебе боль, и сделаю все, чтобы стать сильнее и лучше для тебя…       – Ну вот. – Я мягко высвобождаю руку, успокаивающе тру широкие плечи, заглядываю в блестящие зеленые глаза, в которых все еще мелькает сомнение. – Теперь все совершенно точно будет хорошо. Гарантия сто процентов.       Саша долго молчит, смотрит на меня, затем блуждает взором по комнате, словно прислушиваясь к своим ощущениям и к окружающему миру: что изменилось? Хмуро бормочет:       – Будет орно, если на нас сейчас упадет метеорит.       – Если и упадет, то только на тебя.       – Это еще почему?       По тону ясно, что он ждет услышать от меня очередную «искрометную» шутку; и я, расплывшись в невинной улыбке, его не разочаровываю:       – Потому что из нас двоих только ты динозавр.       …Спустя пять минут он сидит, откинувшись на подушки, а я медленно опускаюсь на него сверху; издаю тихий стон в момент проникновения, Саша бережно гладит мои бедра, покрытые порезами, а я с не меньшей осторожностью зарываюсь в его волосы, чтобы не задеть заживающие раны на его голове. Он покрывает поцелуями мою шею, ключицы, ласкает бока, поддерживая, направляя, пока я, дыша все сбивчивей и тяжелее, не спеша насаживаюсь, вращаю тазом. Хочу прочувствовать все, каждый миллиметр – и хочу, чтобы он тоже прочувствовал… Целую в губы, целую в лоб, целую пластырь и почти сошедшие синяки на левой щеке, выгибаюсь, двигаюсь, двигаюсь; он лижет и кусает мои соски, мнет руками задницу, периодически дрочит мой сочащийся от возбуждения член. В искреннем недоумении прерывисто выдыхает мне в лицо:       – Почему мы раньше не трахались в этой позе?       Не замедляясь, растягиваю губы в снисходительной ухмылке:       – Тебе сказать… почему?       – Жги.       – Потому что в этой позе… ведет тот, кто сверху. А у кое-кого… мания контроля.       – Ты дощебечешься у меня, воробушек.       Поцелуи превращаются в укусы, ласки становятся грубее; он сгибает ноги в коленях, начинает резкие толчки, намереваясь доказать, что и снизу сможет вести. Шумно дышит, ускоряет темп, и я не противлюсь этому, запрокидываю голову, перемежая все более громкие стоны лихорадочным бормотанием:       – Пляшу под твою дудку... Скачу на твоей дудке... Ах, не получается придумать каламбур...       – Ты в самом деле придумываешь сейчас каламбуры, Саня? – цедит он, до боли сжимая мои ягодицы. – Совсем берега попутал, а?       – Что... не так?.. Тебе ведь... всегда нравилось... болтать во время... м-м-н...       Он затыкает мне рот горячим и влажным поцелуем, а затем роняет на спину и яростно двигается сверху, заставляя извиваться, скулить и кричать под ним.       И где-то за кулисами раскинувшейся в голове сладкой пустоты маячит мысль о том, что он, пожалуй, и в самом деле выздоровел окончательно.        

***

      Вечером, когда я возвращаюсь с работы, Саша красуется в прихожей перед зеркалом, гладко выбритый и подстриженный, в рубашке и брюках.       – Куда-то идешь?       – Мы, мы идем, Санечка. Надевай самое лучшее, что у тебя есть.       Насмешливо фыркаю. Но покорно делаю то, что он говорит. Наряжаясь у шкафа, уточняю:       – Куда идем-то хоть? Отмечать твой побег из больницы?       – Я выписался! – самодовольно поправляет он и трясет какой-то бумажкой у меня перед носом. Хватаю, изучаю; надо же – и правда выписка… Он нетерпеливо вырывает ее у меня из рук: – Ну все, потом почитаешь. Собирайся давай.       Относительная июльская прохлада сменяется на стыке с августом невыносимой жарой. Мы сидим с закрытыми окнами в каршеринговой тачке, ожидая, пока хоть немного охладится душный салон. Со стоном дергаю рубашку на своей потной груди, продолжаю выпытывать:       – Ну куда едем-то?       – Не скажу, – с загадочным видом бросает Саша. Партизан хренов. – Это сюрприз.       За его плечом болтается небольшой кожаный слинг, который явно мешает ему с комфортом расположиться в водительском кресле, но он не пытается его снять. Я гадаю: это потому, что он боится забыть сумку в машине, или потому, что там кроется какой-то подвох?       Топографический кретинизм мешает мне понять, куда лежит наш путь, а карты на телефоне Саша запрещает открывать. Смиряюсь, утыкаюсь в окно; он ставит наш любимый плейлист, который мы составляли вместе, и мы нестройно поем под него до тех пор, пока Саша со словами «ой, нет» не пропускает один из треков. Округляю глаза, с подозрением шепчу:       – Ты что… под нее разбился?       Он кивает. И зачем-то отматывает назад, все же слушает эту песню, и где-то на втором куплете говорит:       – Вот тут вроде. На этом моменте… Или..?       Мы переслушиваем ее раз пять, пока он пытается вспомнить, на какой именно секунде врезался. Короче, это довольно странная поездка. А когда я наконец понимаю, где мы оказались, опасливое «ой, нет» срывается уже с моих губ.       – Чего такое, Саня?       – Мне не по себе. Это плохое место, тут все началось…       – Ничего не началось. Мы отлично повеселились.       – Пока не вылезла твоя психиатриня.       – Ну и что? До этого-то весело было.       Он паркуется и сдает машину. Глядя, как я неуютно ежусь, ободряюще приобнимает за плечи, пока мы приближаемся к большим черным воротам. Народу не меньше, чем в прошлый раз, кругом шум и гам, дети лопают сахарную вату, школота на центральной аллее выписывает виражи на великах и самокатах. Беспокойно интересуюсь:       – И что ты планируешь тут делать?       – Ну, ты же говорил, что хотел какой-то романтичный момент на колесе обозрения, а я все зафакапил.       Да, мы много болтали, пока он лежал в больнице, и однажды речь зашла про тот поход на аттракционы. Черт. И кто меня за язык тянул? Впрочем… от одного катания, наверное, ничего не случится?       Мы покупаем билет, отстаиваем очередь и загружаемся в тесную белую кабину. Интересно, это та же, что и тогда? Вероятность мала, пожалуй. В тот день я намеревался запомнить какие-то отличительные особенности, – не знаю, царапинки на пластике или типа того, – и в следующий раз колдовать, чтобы оказаться в той же снова… Теперь мне это кажется ерундой. Мы садимся бок о бок, наблюдая в окно за тем, как медленно отдаляемся от земли. Знакомые пейзажи постепенно простираются внизу, я улыбаюсь с налетом грусти:       – В тот раз я подготовил целую речь. Но сейчас я ее наполовину уже забыл. Ну, если тебе интересно, смысл заключался в том, чтобы мы дали друг другу слово, что придем сюда через год и прокатимся вновь. Вместе, что бы там ни было.       – Вот как, – спокойно откликается Саша, поворачиваясь ко мне. – Что ж... Вышло раньше, да?       – Да, – усмехаюсь я. Подумав, добавляю: – Хотя все это время, на самом деле, ощущается как целый год.       – Согласен.       Кладу голову ему на плечо, и он обнимает меня одной рукой, а другую я сжимаю в своих ладонях. Ладно… Пожалуй, я все-таки рад, что мы сюда пришли. Прямо сейчас мне так хорошо рядом с ним. Просто хорошо. Даже если он вдруг начнет делать или говорить какие-нибудь глупости… все равно, хорошо.       – Я тоже не мастер пышных речей, ты знаешь. – Глубокий голос с легкой хрипотцой и дыхание, обжигающее ухо, заставляют мои руки покрыться гусиной кожей. – Я просто хотел сказать... Меня очень тронула твоя задумка с клятвой на мизинчиках. И я решил, что было бы неплохо постоянно иметь перед глазами некое… напоминание о ней. Чтобы уменьшить искушение сесть в лужу, так скажем. Поэтому…       Он мягко выпускает меня из рук, поворачивается и копается в своем слинге. И раскрывает наконец его тайну, извлекая на свет небольшую бархатную коробочку. Распахивает ее передо мной…       – Предлагаю носить. На мизинчиках. Ну, что скажешь?       Мысли в голове принимаются гудеть, как осиный рой, горло спирает, все тело неистово чешется, как у прокаженного. Саша опускает тонкие серебряные колечки, которые держит на ладони, неуверенно говорит:       – Да на тебе лица нет. Боже. Я даже не знаю, что делать, если человеку плохо на колесе обозрения. – Он озирается. – Тут есть какая-то тревожная кнопка?       – Да не плохо мне! – срывающимся голосом шепчу я.       Почему у меня такое чувство, что он нашел способ сделать мне предложение, при этом изящно избежав всего абсурда, который сопровождал бы эту ситуацию, учитывая наши обстоятельства? Хитро, хитро, хитро, Болотный. Ну ты и плут. Нет, может, я опять слишком много думаю, но, черт возьми...       Как же я им восхищен.       Заходящее солнце заливает кабину оранжевым пламенем, и в самом высоком ее положении мы скрепляем новый этап наших отношений поцелуем, как я и мечтал.       А когда катание подходит к концу, я собираюсь с духом и говорю:       – Раз мы теперь максимально честны и открыты друг с другом, я должен кое-что сказать. Я, короче, решил, на кого буду учиться.       – Так, – Саша с искренней заинтересованностью вглядывается в мое лицо, но я с неловким смешком отворачиваюсь:       – Боюсь, тебе это не понравится...