Un homme mélancolique

      Шторы в кабинете Прайса раскрыты и пропускают из окна холодный свет зимнего полудня. За широким письменным столом сидят двое: в кресле сам Птолемей Прайс, немолодой мужчина с блестящей лысиной и точёными чертами лица, на стуле напротив — сателлит-офицер Жан Викмар, сосредоточенный на записях. Стол завален журналами и учётными книгами; ещё один месяц позади, а значит, настало время ежемесячной инвентаризации. Работа не пыльная, но отрывает от его собственной: за то время, что Жан тратит на одни только росписи, можно было закончить отчёт или навести справки по открытому делу. С другой стороны, почти никто не занимается этим, кроме него и изредка Жюдит, если та не в патруле. Торсону и Маклейну невозможно поручить что-либо, требующее предельной концентрации и умения держать в голове каждую мелочь из быта их отдела. Мино сегодня в патруле с самого утра. Маккой на выезде. Кицураги проработал слишком мало, войдя в регулярный состав лишь к середине прошлого месяца. Тиллбрук под завязку в работе. Дюбуа подаёт скромные надежды на реабилитацию, но его состояние ещё оставляет желать лучшего, чтобы подпускать того к учётной документации.       Остаётся лишь Викмар, и не то чтобы он когда-либо был сильно против этого. В конце концов с монотонным заполнением столбцов приходит ощущение контроля над порядком вещей; успокаивающее осознание, что под его негласным руководством их отдел справляется не хуже других, а иногда и значительно лучше.       Ручка тихо поскрипывала, оставляя за собой немного размашистый почерк, близкий к тому, что называют каллиграфическим. Ещё три журнала на подпись, и наконец-то можно будет идти. В просторном офисе отдела С, бывшем цеху с чугунными батареями и тонкими рифлёными окнами, его ждали материалы вскрытия из Фобура по новому делу: на пульт экстренной связи ещё вчера поступил звонок о найденном теле в шкафу одной из квартир неспокойного района. Не то дело, ради которого хотелось бросить всё, чтобы заняться им, но интереса к нему хватало. Слишком много несостыковок в показаниях соседей и совсем паршивое, даже убогое состояние квартиры на фоне других. Уйма осколков зеркала и раковины на полу ванной комнаты, но ни единого следа крови или любого другого признака того, что убийство произошло именно здесь. Интуиция не просто подсказывала, но упрямо твердила — что-то не так.       — В ваше подразделение ещё две «Кинемы», — задумчиво протянул капитан, что-то вписывая в строку. Над таблицей была вклеена полоска желтовато-серой машинной бумаги, где крупными буквами было отпечатано «ТРАНСПОРТНЫЙ УЧЁТ». — Трёх лошадок забираем.       Жан удивлённо взглянул на него.       — А лошадей куда?       — Младшим офицерам. У них пополнение в составе хорошее в этом квартале, а транспорта не хватает. Тем более с лошадьми они работали на академической практике. На мотокареты нужны права, чего им, увы, пока не достаёт.       Глубокий низкий голос Прайса отдавался эхом от стен, выкрашенных серо-голубой краской. У него своеобразная манера речи: он позволял себе простоту в выборе слов и иногда говорил будто бы полушутя, хотя был предельно серьёзен. Как сейчас — спокойствие на грани беспечности в парадоксальном сочетании с авторитарной деловитостью.       — М-да, — хмуро заключил Викмар, ставя размашистую подпись в окошке последнего столбца таблицы; сверху над той на полоске бумаги чёрными машинными буквами было отпечатано «УНИФОРМА».       — У вас водить умеет большинство, лошади простаивают. Согласитесь, это здравое перераспределение ресурсов.       — Так-то оно так, да только...       — Пора бы и вам научиться водить, Жан. Берите пример с Мино. Управится и с живым, и с металлическим конём.       Окинув его рябое лицо взглядом, Прайс, мягко ухмыльнувшись, добавил:       — Вашу оставят. ____________       В офисе его встречает гул оживлённой болтовни Честера, Гарри и Мака. За стеной в своей каморке старик Жюль, хрипло покашливая, разговаривает с кем-то из лейтенантов по рации. Жюдит всё ещё нет на месте; один Ким, кажется, помнит, где находится, и что-то пишет за своим рабочим столом. Трагикомичная идиллия быта.       — Ну что? — бодро окликнул его Гарри. На шее под мятым воротом рубашки болтался вульгарный цветастый галстук, неотъемлемая деталь его образа «копа-суперзвезды». Алкоголь и спиды ушли из его жизни, почти исчезли и воспоминания об абрикосовой жвачке и золотистых волосах, и только это исчадие швейного ада, похоже, вечно. Неотъемлемо.       — В этом месяце справились отлично, — ответил Жан так, чтобы все слышали. — Никто друг дружку не убил, форму сберегли, оружие не проебали. Молодцы, горжусь. По документации были претензии к Маку и Гарри, но там не критично. Ну и...       Викмар тяжело вздохнул.       — Две «Кинемы» в плюс, три лошади в минус.       — Так хорошо же, — вдруг отозвался Маклейн. Клетчатый пиджак, очевидно, дальний родственник галстука Дюбуа, укрывал спинку его стула, на которую тот вальяжно откинулся. На столе — сплошной хаос из кружек со кофейными пятнами, папок и бумажных обёрток, который Честер когда-то окрестил «творческим беспорядком».       — Ну не знаю, Чес, на лошадей права хотя бы иметь не надо.       — Зато дешевле выйдет в обслуживании. Лошадям и поесть купи, и в стойле порядок наведи, и подковы проверь. А в «Кинемку» мазут залил да поехал, дел-то.       — Я бы попросил, — голос лейтенанта Кицураги, полный еле сдерживаемого возмущения, положил конец назревающей демагогии. ____________       Внутренний двор к концу дня замело снегом: он укрывал гранитную лесенку крыльца, углы и покатые крыши из тёмно-серого шифера, поблёскивая в желтоватом свете уличных фонарей. Только кое-где проглядывала свежая пара следов, идущих от тяжёлой двери подвала к техническому помещению, где хранили различный инструментарий; похоже, опять что-то с трубами было. Окна сорок первого участка постепенно гасли один за другим — люди уходили по домам, и в здании оставались лишь дежурные, устало готовящиеся к долгой и тяжёлой ночи. Зимой других не бывает.       Жану повезло — сегодня не его черёд. С лихвой хватило беготни по городу: сперва пришлось заглянуть в квартиру, где нашли тело, и в этот раз досконально исследовать всё, что только можно, прихватив с собой несколько пар перчаток. Затем новый виток допросов, в ходе которых он несколько раз услышал о себе всё, что про него думают, — оказалось, полицию тут любят не сильнее, чем в том же Мартинезе. Море заметок; шелест разлинованных листков и карандаша, боль от спазма в запястье и стёртая мозоль на среднем пальце. Сладковатый гнилостный запах, осевший на волосах. В отчёте из Фобура целое ничего: степень разложения перешла за ту грань, когда можно с полной уверенностью сказать, как именно был убит человек.       Тишина одиночества, вечерняя синева и новая, едва распакованная пачка сигарет — его награда за воистину тяжёлый день.       Однако прежде чем уйти через широкие выездные ворота, Викмар заглянул в крытое стойло, которое несколько лет назад расширили, отчасти переделав в гараж. «Кинемы» в характерной бело-голубой расцветке стояли в ожидании своего часа, и густой запах новеньких покрышек и машинного масла смешивался с запахом сена и самих лошадей. Последние лениво переминались с ноги на ногу или пощипывали овёс из мешков; парочка из них и вовсе уже спала, несмотря на то, что часы показывали только восемь. Всего лошадей у них десять, что для конной полиции меньше среднего, но с учётом новых мотокарет более чем достаточно. Из них теперь лишь три остались на попечении его отдела: юная гнедая Ирен, принадлежащая Жюдит, вороная Рене, на которой когда-то рассекал Честер, будучи патрульным, и его собственная, Матильда.       Завидев его, та мягко фыркнула вместо приветствия.       — Замотался я сегодня, родная, — тяжело выдохнул Жан, походя к ней ближе. На лбу её тёмно-серого лица красовалось слегка вытянутое белое пятно, по которому он нежно погладил её. Матильда тут же подалась к нему, чуть боднув знакомую ладонь. — Туда-сюда бегал, все мозги мне выебали, а толку ноль. Только-только вот освободился.       Шерсть у неё гладкая и шелковистая, приятная на ощупь — среди остальных Матильда та ещё красавица. Несмотря на унылый пепельный окрас, похожий на мышиную шкурку, у неё длинная чёрная грива и изящные, но крепкие ноги, приспособленные к долгим патрулям. Кроме того, умный и понимающий взгляд, ставший одной из тех причин, по которой Викмару когда-то приглянулись лошади. Может, те не практичнее мотокарет, но очарования в них куда больше; к тому же, понимают они всяко лучше, чем мощная, но бездушная техника.       — Не знаю я, что мне с этим мужиком делать. Забить бы на него, да что-то не сходится в показаниях ничего: то ли его дружки в пьяном угаре убили, то ли кому-то должен был. Никому он не нужен, самое главное, а я с ним вожусь зачем-то. А ты тут всё стоишь, скучаешь.       Снова фыркнув, Матильда ткнулась влажным носом в его щёку, опаляя ту горячим дыханием, и Жан, на мгновение зажмурившись, с улыбкой чуть отпрянул от лошади. Чёрные глаза с любопытством осматривали его, пока она принюхивалась — приходя к ней, Викмар всегда приносил какое-нибудь лакомство.       — Ну, чего так смотришь? Нет у меня ничего. Этим, — он указал на сигарету, по привычке убранную за ухо, — угощать не буду. Утром тебе принесу чего-нибудь. Может, если Прайс даст добро, разомнёшься завтра.       Вне патрулей и частных случаев на лошадях почти не ездят. Предпочитают мотокареты за их скорость или на худой конец общественный транспорт, и хотя сам Прайс ездит исключительно на своей лошади, зрелой пегой красотке, многие офицеры считают это пережитком прошлого, что уж говорить о гражданских.       — Обещать не буду. Но и ты не теряй надежды, — мягко добавил Викмар, ещё раз напоследок потрепав её по угольно-чёрной гриве. — Бывай. Ночь сегодня холодная будет.       Следующим утром капитан Прайс, выслушав его просьбу, смеряет Викмара долгим взглядом и с ироничной усмешкой говорит «ну попробуйте». Ему нравится иногда говорить загадками, которые понимают лишь те, кто проработал вместе с ним много лет; эта, например, означает безоговорочное «да», которое он дополняет фирменной ухмылкой.