Un homme mélancolique

      Декабрь в этом году выдался особенно холодным.       Солнце в ясные дни больше не грело, а лишь беспощадно обжигало кожу и слепило глаза вместе с порывами ледяного ветра и снежной пыли. По ночам мело — иногда тихо, иногда с вьюгой, долго и протяжно завывающей в щелях оконных рам, — и к утру улицы и дворы были укутаны неглубокими блестящими сугробами. Вместе с ним всё покрывалось и льдом: тротуары, проезжие дороги, лестницы и крылечки во внутреннем дворе старой шелкопрядильной фабрики, ныне занятой РГМ; где-то его успевали сбить, но где-то больших усилий стоило не подскользнуться, особенно когда лёд был припорошён снегом.       Просыпаться по утрам теперь было ещё тяжелее — зябкий холод пронизывал спальню, и одеваться приходилось быстро, пока мурашки пробирали голое тело. Поверх ворота пальто приходилось наматывать шарф: даже при своей устойчивости к холодам Викмар несколько раз успел пожалеть о том, что за годы не обзавёлся толковой шапкой или фуражкой. По крайней мере пальто с форменным пиджаком под ним греет, и этого хватает — до работы идти всего двадцать минут.       Вместе с морозами, однако, не приходило предвкушение долгожданного конца года.       На календаре двадцать восьмое число. Офис его отдела скромно украшен тем, что сотрудники притащили из своих домов: кто-то выудил из чердака коробку с цветастыми ёлочными шариками и старыми, почти антикварными фигурками кавалерии, глянцево блестящими синим и золотым под ярким светом потолочных ламп. Жюдит принесла немного мишуры, и та колыхалась вдоль одного из широких окон, бросая на стекло нежные разноцветные переливы. Неоценимый вклад Жана в декорирование офиса состоял в том, что он подсобил Микаэлю с вырезанием снежинок из бумаги. Хейдельстам иногда брал его с собой и, как-то прибыв в офис, не сумел найти сыну занятие лучше, чем это. Викмар лишь предоставил материал и даже вырезал одну из снежинок по просьбе мальчика — теперь она, самая узорчатая и большая, украшала окно позади его стола вместе с остальными.       В душном воздухе, протопленном чугунными батареями, стояла невыносимая концентрация табака и мужского дезодоранта. Стрелки часов показывали двадцать минут пятого — рабочий день, на удивление тихий и пресный, близился к концу, пока его пытались скрасить оживлённой болтовнёй. Маккой о чём-то перебрасывался с Гарри, и офис периодически на мгновение заполнял их басовитый смех. Наверняка какие-то похабные анекдоты травят, думал Жан, окинув их взглядом. Джон Маккой чуть старше него, крепкий и опытный офицер — идеальный архетип маскулинности, и не всегда это комплимент. Дюбуа быстро с ним спелся; несмотря на ошеломляющие показатели, в голове у обоих вне работы ветер свистит частенько и подолгу.       Крупная фигура Мака Торсона в бордовом свитере возвышалась над столом Честера Маклейна. Те обсуждали что-то более насущное, чем шутки долорианских времён, — грядущие праздники.       — Где будешь тридцать первого? — голос Честера похож на голос хитрого лиса, даже когда тот не старается подколоть.       — У своих, ну ты чё. Еле-еле уломал Прайса, чтоб отпустил на пару дней. Маманьку сто лет не видел.       — Эх, хорошо тебе, — драматично протянул Маклейн, откидываясь на спинку стула. — А мы тут встряли всем коллективом. Ну кроме Жюдит ещё. Семья там, всё такое.       Жюдит Мино, которая в этот момент отдавала Викмару папку с отчётом, лишь бегло обернулась в сторону Торсона, ничего не сказав.       — Дети в предвкушении? — негромко спросил Жан, забирая папку, — так, чтобы слышала только она. Её тонкие губы растянулись в кроткой улыбке.       — Не то слово. На выходных будем квартиру украшать потихоньку. Главное, чтобы не вызвали никуда, — я им пообещала.       Она души в них не чает. Более любящей матери Викмар, кажется, ещё не встречал; видел убитых горем с полными слёз глазами, равнодушных и строгих, чрезмерно опекающих, любящих своих детей, но Мино запомнилась особенно. Живым блеском в глазах, когда она говорила про них, — если не изменяла память, у неё двое сыновей, — и нежностью в голосе. Подходом к воспитанию и отношением к ним как к настоящим взрослым. Иными словами, образчица того, какими должны быть родители, будь то мать или отец.       Хохот Маккоя снова прогремел в стенах офиса, заглушая не только других, но и собственные мысли. Викмар неприятно поморщился и, взглянув на Мино, кивнул головой в сторону двери в холл. Разговаривать *здесь* было практически невозможно — на огрызания и упрёки к Джону не было ни настроения, ни желания трепать себе нервы.       Жюдит кивнула в безмолвном согласии.       На лестничном пролёте зябко, и Жан неприятно поёжился; здесь, однако, всё равно теплее, чем на улице. За окном валил снег: крупные белоснежные хлопья колыхались на ветру, приземляясь где-то за границей обзора узкого прямоугольника за спиной. В импровизированной пепельнице, жестяной банке из-под кофе, среди груды пепла и других окурков уныло тлел один, ещё недавно кем-то оставленный. Излюбленное среди офицеров место для курения — продуваемое всеми ветрами мира, оно не позволяло дыму застаиваться, хоть и горький маслянистый запах уже давно въелся в старую краску стен.       С позволения Мино он закурил.       — Не сильно расстроился из-за того, что проведёшь ночь на работе? — спросила Мино, наблюдая, как сизая струйка дыма поднялась вверх от зажжённого кончика сигареты, причудливо закручиваясь.       — Не впервые же, — Викмар пожал плечами. — Да и в этом году настроения нет вообще, если честно.       Не помог ни блеск украшений, ни бумажные снежинки Микаэля. Вечерние улицы Джемрока, залитые разноцветным светом гирлянд, и приятный хруст снега под сапогами тоже не спасли положение. Он готов был поклясться всем, что когда-то не столь давно — может, года три-четыре назад, — внутри ещё теплилось некое чувство ожидания праздника, даже если тот отмечался на работе. В этом году ничего. То ли дело в том, как грубо хлестал ветер, царапая кожу вихрем из сотен тысяч снежинок, то ли в нехватке тепла — аварий с лопнувшими трубами прибавилось за этот месяц. То ли в выгорании, незаметно подкравшемся под конец года вместе с резко подскочившей статистикой по грабежам и мелким правонарушениям.       На душе от этого, впрочем, ни хорошо, ни плохо — скорее просто тоскливо и потерянно, будто чего-то не хватает.       — У меня тоже, — вдруг задумчиво проронила Жюдит. — Хотя я люблю новогодние праздники, всю жизнь, сколько себя помню, отмечала их. Вещи происходят, желание пропадает. Если бы не дети, я бы не отпрашивалась.       В голове целый рой вопросов, которые Жан хочет задать, но каждый из них растворяется в едком табачном дыме, так и не озвученный вслух. Жюдит всё равно не ответит — не здесь, не сейчас, потому что это не то, о чём хотелось бы говорить под конец рабочего дня, даже самого заурядного. Однако в её зеленовато-ореховых глазах на мгновение он увидел глубокую, знакомую ему тоску; затем Жюдит быстро отвернулась к окну, и холодный белый свет скользнул по её угловатому лицу.       — По крайней мере у кого-то ещё остался настрой. Хотя у этих оболтусов его тоже хватает.       — Может, и ты проникнешься им.       — Ага, конечно, — с беззлобной усмешкой фыркнул Жан, после чего затянулся вновь; горький дым обволакивал глотку, стягиваясь и оседая в лёгких.       — Ну правда, ещё не всё потеряно. Вот увидишь, — она улыбнулась одними уголками губ, и возразить на это было нечего. Не то чтобы и хотелось.       Жану сегодня, да и в ближайшие пару-тройку дней праздничного настроя точно не видать: на экстренный пульт диспетчера поступил звонок о трупе с пулевыми ранениями в двух кварталах от участка, куда он и поехал, будучи единственным не загруженным другой работой. На месте его встретят двое младших офицеров, присланных упаковать тело для отправки в морг. Под чёрным клеёнчатым брезентом — мужчина лет тридцати на вид с выпученными в ужасе глазами и открытым ртом, где застыла тонкая струйка крови. На груди и животе четыре глубоких отверстия из-под пуль, голова и кисти рук припорошены свежим снегом. Умер не сразу, но долго не промучился. Не то, что хотелось получить в преддверии Нового Года, думает Жан, доставая перчатки для осмотра, но что поделать. Работа есть работа; она требует быть готовым в любое время, будь то жаркая июньская ночь, осеннее утро с сезонным ливнем или морозный вечер уходящего декабря.       Однако у кого-то дела обстоят чуть лучше. Собираясь домой, патрульная Мино будет убирать бумаги в стол и найдёт в одном из ящиков небольшой голубоватый пакет, один из тех, что берут под подарки. В нём — две плитки любимого шоколада, крем для рук в большой и цветастой упаковке и новые тёплые перчатки, не самые дорогие, но идеально подходящие к её старенькому пальто. Нет ни записки, ни открытки, однако Жюдит поймёт и без них, кто оставил ей подарок в благодарность за то, что она пережила с ним этот непростой год.