Un homme mélancolique

      — Я не хочу всё исправлять — я хочу всё усугубить.       Его пьяный голос напоминал звериный рык — низкий, глубокий и полный агрессии, обозримые границы которой стёрлись в литрах этилового спирта. Смотря в его покрасневшие от слёз — и, судя по всему, чего-то ещё, — глаза, Викмар не улавливал в них ни капли доверия. Только чистейший концентрат злобы. Ненависть к себе, Жану и всему, что есть; где-то в недрах искалеченного разума, должно быть, она концентрировалась в призраке той самой, оставшейся в его прошлой жизни. Всегда она, та «сука белобрысая» с запахом абрикосовой жвачки, длинными стройными ногами и шелестом нейлона её куртки. По-другому не бывало, и Викмар даже не сомневался, что история повторилась и в этот раз.       От Гарри смердило алкоголем и едким потом, напоминающим забродившую квашеную капусту. Идиотский цветастый галстук расхлябанно болтался под воротом рубашки. Бог знает, где и когда Дюбуа успел надраться вдрызг за несколько часов, проведённых в Мартинезе, — впрочем, чего-то неожиданного в этом не было. Он уехал ещё утром, дав Жану возможность разобраться с бумагами по прошлому делу, и за весь день Жюлю не поступило ни одного входящего из его «сороковушки». Гарри не возвращался, не звонил, и вариантов было всего два: либо погрузился в работу с головой, либо спился. Третьего обычно не дано, но помня, в каком районе произошло убийство, Жан предпочёл взять с собой подкрепление.       — Вы мне, блядь, стиль портите, — булькающе рыкнул Дюбуа, хлопая по двери одной из туалетных кабинок. Люди из зала наверняка слышали это, как и все его пьяные слезливые причитания вкупе с обильным шквалом мата. Quelle honte.       — Гарри, у нас дело, — Жан попытался было вразумить его; то, как сухо и резко прозвучал собственный голос, удивило его. — Ебучий труп контрактника на заднем дворе, какой сти- сколько ты вообще выпил?       — Мне по-ху-ю. Вот такому.       Руки у него дрожали — в зачатке горячки или ещё какого-то припадка, — и он неуклюже развёл их в стороны так широко, как только мог.       «Это, блядь, вообще ненормально», — твердит сам себе Жан, глядя на него в исступлённом ужасе. Ответить ему было нечего: что-то глубоко внутри отказывалось верить, что такое может быть. Даже с Гарри.       — Я, сука, божественный детектив, — снова взревел Гарри. — Пока вы... шляетесь хуй пойми где, я- иди на хер, короче. Пусть всё сгорит вместе с тобой. Синим пламенем.       Где-то здесь Жан понял: сколько бы он ни пытался вразумить его, это бесполезно. Глаза под тяжёлыми припухшими веками пусты, разум, как и тело, заполнен алкоголем — ещё немного, и будет слышно, как он плещется внутри, — его самого потряхивает. Вот-вот, наверное, стошнит, но лицезреть эту сцену Викмар не собирался.       — Ладно, — произнёс он в карикатурно беспечном тоне, всплеснув руками. — Хорошо, будь по-твоему. Мне тоже похуй на всё это, потому что я заебался. Съебываюсь в бездну, как ты и просил. ____________       Холод сырого мартовского вечера немного отрезвил его, но не унял злобу: та разливалась по сосудам как токсин, сжигая изнутри. В воздухе тянуло морской солью и талым снегом. Патрульная Мино и внештатный консультант Хейдельстам ждали его у входа в «Танцы в тряпье», ту самую гостиницу, где остановился Дюбуа и за которой висел покойник. Судя по всему, он и сейчас был там: багажник мотокареты Гарри пустовал, когда Жан сунулся проверить его.       — Поехали по домам, — мрачно бросил он, хлопнув крышкой багажника с жёстким звуком. На ладонях остались капли воды от растявшего снега, которые он тут же стряхнул.       — А Гарри? Неужели оставим его тут? — спросила Жюдит с беспокойством.       — Он нас всех на хуй послал. И я шлю его туда же. Хватит с меня этой ебанистики.       Возражений не последовало — никому не хотелось сейчас пререкаться с ним.       В Джемрок они ехали молча. Даже радио не играло — только шум двигателя, колёс, плеск луж под ними и лай собаки вдали. Трант был за рулём; Жюдит, сидевшая рядом, разглядывала в тьме грядущей ночи мерцающие огоньки света вдалеке — от домов, верениц фонарей и мотокарет, несущихся по автострадам. С позволения Хейдельстама Жан закурил, и тонкая сизоватая струйка дыма ускользала через щель в опущенном стекле. В голове наперебой галдели мысли: одна за другой приходила к нему, слипаясь в тяжёлый горький ком стыда и обиды.       Стыд. Как же стыдно перед остальными за всё это. Перед коллегами из отдела, которые терпели его пьяные выходки посреди рабочего дня. Перед начальством, включая Прайса и Бердяеву, — то количество раз, когда ему приходилось отдуваться за старшего напарника, не должно быть настолько большим. В каком-то смысле — перед той самой Дорой Ингерлунд, хотя ей наверняка плевать; она не слышит, не видит безымянного лейтенанта, будучи в тысячах километров отсюда. Гарри из её жизни исчез уже давным-давно.       В конце концов, стыдно было перед собой. Не сумел убедить, проконтролировать, усомниться, когда это было нужно. Недостаточно старался. Мог предугадать, как поведёт себя Дюбуа, зная, что тот опять начал срываться.       В какой-то момент, когда свет очередного фонаря мазнул по лицу, в нём проснулась старая, некогда навязчивая мысль — не уйти ли. Написать заявление на увольнение, оставить мундир лейтенанта в прошлом и заняться хоть чем-нибудь другим, пока молодой возраст позволяет; в тридцать четыре года возможностей ещё поле непаханное. Чем-то менее нервным, не приводящим к большему саморазрушению; бросить возню с мёртвыми телами и запойными алкоголиками, отдать себя... да чему угодно, что хотя бы издалека кажется спокойным. Попробовать вылечиться наконец, завершить очередной курс медикаментов и ежемесячных визитов к психиатру. Забыть-       — Думаешь, он справится там один? — Трант подал голос, чем отвлёк Викмара от очередного витка тревоги. — Не пойми неправильно, просто у него такое не в первый раз.       — Пусть Гарри теперь выбирается из этого дерьма сам, — в голосе мелькнуло не то разочарование, не то это была всего лишь глубокая усталось. — Ему всё это время было похуй на нас, теперь похуй на него мне. Всему есть предел, в том числе терпению — и моему, и вашему. Прайсу скажу, что он опять себя возомнил хер пойми кем и мы «мешаем его экстрасенсорике». Шизе, то есть.       Было видно, как Трант на миг приоткрыл рот, захотев поправить его, но так ничего и не сказал. Оно и к лучшему.       Зато он подбросил Викмара до участка; предлагал аж до квартиры, но тот отказался, уступив возможность Жюдит. От участка до его дома всего двадцать минут пешей прогулки — этого хватит, чтобы разум очистился и протрезвел ещё немного на холодном ветру. Кроме того, побыть одному сейчас не было бы лишним.       — Едь домой. Дети заждались небось, — бросил ей Жан напоследок, пока не закрыл дверцу мотокареты.       — А ты?       — Всё со мной нормально будет, — он вяло отмахнулся. — И не такое пережил. Давай, завтра увидимся. ____________       Ночь выдалась тяжкая. Почти бессонная, с частыми пробуждениями; образы минувшего вечера, приходившие в моменты беспокойного сна, были слишком реалистичными, и он просыпался, чтобы избавиться от них. Ещё больше в ней было размышлений: о себе, Гарри, работе и том, что он привык обсуждать с врачом. Завтра придётся докладывать ситуацию Прайсу: это всегда трудно, каким бы лояльным он ни был, и убереги бог того, кто пойдёт лично отчитываться ему за все косяки. Однако это то, что называется «ответственностью», — прекрасным, но чудовищно тяжёлым словом, которое не любит никто, особенно когда речь идёт о принятии её на себя.       Поэтому следующим утром он пришёл на работу. Чистая рубашка, аккуратно затянутый галстук и приглаженные волосы; всё как обычно, разве что тени под глазами стали глубже, заметнее. Гнев никуда не ушёл, но притих, сменившись простым напоминанием — это не о Гарри. Какой бы всеобщей проблемой он ни был, Жан здесь не из-за него. И уж точно очередная выходка Дюбуа, пусть даже такая масштабная, не стоит того, чтобы в одночасье ставить крест на карьере давней мечты.       Он справится. Обязательно. Гарри, может быть, тоже — время покажет.