Un homme mélancolique

      Осень в Линнамаа выдалась тёплой. К первым дням ноября водоёмы здесь обычно были укрыты тонкой хрупкой коркой льда, а по утрам иней хрустел на дверцах мотокарет и жухлой сероватой траве под ногами, но в этом году что-то пошло не по плану. Только плотные облака всё так же застилали собой всё небо ещё с ночи, однако дождя сегодня не обещали. Ветви деревьев качались под ленивым ветром с запада и без листьев напоминали причудливую, хитро сплетённую паутину, в одной из которых болталась чья-то детская перчатка. Над коттеджами вились чайки, издавая свой клич, пока внизу, в нескольких сотнях метров от домов мерно колыхалась озёрная гладь, ещё не тронутая первым льдом.       Улле Расмуссен посмотрел вдаль: на самом горизонте едва виднелся причал и тонкая зеленоватая полоска берега. Двое офицеров местной полиции прибыли сюда час назад в поисках зацепок по недавнему убийству и теперь готовились к тому, чтобы вернуться обратно. Внешне в них, правда, трудно было распознать полицейских: оба были одеты в гражданское и никаких опознавательных знаков на себе не имели. Со стороны их можно было принять за товарищей, решивших прогуляться по коттеджному посёлку и небольшому лесу близ озера, как это делали многие приезжие из города, и это было им на руку. Никто не спрашивал, кто они и чем занимаются, а их ялик спокойно качался на воде, изредка задевая бортиком низкий причал; тогда в воздухе раздавалось мягкое «тук».       Мартин Хайнсалу, его напарник, порой вздрагивал от него, когда погружался в свои мысли слишком глубоко. Сидя на краю деревянного помостка, он делал заметки в своём блокноте, и его тощая долговязая фигура почти что сгорбилась над тем. Прохладный ветер трепал полы его серовато-голубого пальто и коротко остриженные русые волосы.       — Грохнешься же, — заметил Улле, пряча руки в карманы.       — Обязательно, — с иронией отозвался Мартин, продолжая делать заметки.       У причала, где они оставили свою лодку, расположилась небольшая церквушка. Улле с интересом оглядел её: в синеве соснового леса её белый треугольный силуэт заметно выделялся. Среди ровных белоснежных сводов сияли цветные стёкла витражей, заменявшие окна; в солнечный день внутри, должно быть, на её стенах играет целое буйство красок.       — У них и церковь своя есть, во дают, — заметил Улле.       — Да что церковь. Так, декор скорее. Причуда для богатых.       Невинности теперь редко получали свои храмы или церкви. Если раньше, ещё хотя бы лет сто назад, в этом не было ничего такого, то сейчас преклонение перед ними считалось почти дурным тоном. Шаги к этому, правда, начались давно, ещё с тех пор, как Сола покинула их, направив человечество к «самостоятельности»; иными словами, как мать сталкивает птенца из гнезда, обучая его полёту. За это её прозвали «анти-Невинностью», но даже так она получила свой витраж. Его геометрическое чудо теперь переливалось серебром под холодным полуденным светом, теснясь между изображением Долорес Деи и ещё одним, явно более поздним.       Взгляд Расмуссена зацепился за тот. Мужчина на нём выглядел печально: нежный лазурный цвет обрамлял его угловатую фигуру в чёрном, а на рябом лице замерло тяжёлое выражение не то скорби, не то какой-то другой глубокой подавленности. Вокруг него — безликие кобальтовые силуэты, в которых были заметны очертания пиджаков и галстуков. Длинные ладони легли на плечи рыжеволосой женщины в синей униформе. Та выглядела чуть более умиротворённой; её тонкие губы дрогнули в меланхоличной полуулыбке, пока ладони придерживали его руки на плечах.       — О, а это же этот... как его...       — Ты о ком?       Мартин как раз закрыл блокнот и убирал его во внутренний карман пальто, когда Улле заговорил вновь.       — Да про него я, — он махнул в сторону витража. — Этот, ну как его... Ви́кмар?       — Викма́р. Он же светоч. Причём наш светоч так-то, на минуточку. Видишь форму?       Приглядевшись, Улле заметил белые прямоугольники на их формах и презрительно фыркнул.       — Так то не наша, а РГМ.       — А мы чем хуже? Что мы, что они полицейские. Ничего ты, Улле, не понимаешь.       — Да всегда я у тебя ничего не понимаю, — возмущенно заметил тот, потирая круглую блестящую лысину.       Они жили без светоча так долго, что когда новый пришёл к власти, заметить перемены удалось далеко не всем. По крайней мере не сначала: его реформы всколыхнули бюрократов и только затем рядовых граждан, однако солидная их часть даже не ощущалась как что-то, что было решением Невинности.       Хайнсалу отмахнулся и спрыгнул в ялик, едва удержавшись, чтобы не упасть в нём. Пара брызг осталась на штанине, но он не обратил на те внимания и принялся разбираться с мотором. Топлива было ровно на два захода, но заводилась лодка через раз, несмотря на то, что старой не была. Тишину побережья заполнило сиплое кряхтение мотора, который почти сразу же затухал.       — Так и что же он сделал такого-то? — тёмная галька звучно поскрипывала под весом тяжёлых шагов Улле, пока он спускался к краю берега.       — Ты вообще из мира, что ли, выпал? — возмутился Мартин. — Реформы он провёл бюрократические. Сначала в Ревашоле, а потом и весь Элизиум подхватил от него. Бумаги сверху под его именем приходят, в учебниках для офицеров про него пишут. Международную полицию содружества сформировал он, между прочим, а мы до неё сами-то и не додумались за кучу лет. Ну-ка, помоги мне...       Расмуссен залез в ялик прямо с берега, едва не намочив ботинки, и тот под его немалым весом ещё раз здорово качнулся. В лодках он разбирался побольше Мартина и потому тотчас ловко, со знанием дела начал проверять все коннекторы и заслонки, ища неполадку.       — Про ПолСодр я помню, а всё остальное нет. Ну ты же знаешь, как это у нас обычно: сначала одно введут, потом другое. И хрен его знает, где там светоч, а где начальник учудил.       Мощные полные руки принялись заводить мотор вновь. Хайнсалу сел на одну из узких белых скамеек и сцепил пальцы в замок, ожидая, пока напарник разберётся с лодкой.       — Слушай, а что у него за бабёнка там рядом? — вдруг спросил Улле, чуть пыхтя.       — Эта? Да коллега его вроде, Жю... Жюли? Не помню, как бишь её. Говорят, любит он её. Видимо, до такой степени, что она аж место себе рядом заслужила. Хотя ничего в ней такого нет, а он вот что-то да нашёл.       — Что-то Долорес своего мужа на витраж не пихала.       — Ну то Долорес, а это Жан. Слушай, люди говорят одно, но я сам в Ревашоле не был и другого тебе не скажу. Знаю, что его короновали светочем и он по сей день там находится. А подруга эта его вроде как работала с ним вместе раньше, что с ней теперь — не знаю. Слухов много и не только про неё, а в целом. Поговаривают, что он женился на ней, что для светоча невиданное дело. Долорес была замужем до коронации, а он-то постфактум. Или то, что все его реформы — затишье перед бурей. Но вот в том, что он существует, сомнений нет.       Резкий гул лодочного мотора спугнул пару чаек с берега. Вода под яликом забурлила, и Мартин довольно хлопнул ладонями, растирая их.       — Всё, едем отсюда, — проворчал он, взявшись за управление. — Хямяляйнен уши оторвёт, если к обеду не привезём ничего.       — Ну раз умный такой, пусть сам сюда и едет.       Плюхнувшись на скамью, Улле обернулся в сторону берега: тот быстро удалялся из виду, а вместе с ним вдали оставалась и причудливая церквушка. Витраж становился всё меньше и меньше, пока окончательно не превратился в голубое пятнышко, а затем и вовсе не исчез за густыми соснами вместе с причалом и тёмной галькой на побережье. Расмуссен лишь фыркнул собственным мыслям и снял очки, утирая с них капли брызг.       Совсем скоро от новой Невинности останется лишь этот самый витраж в нескольких копиях и все его реформы, тихие, но безмерно важные для последних лет Элизиума.