Un homme mélancolique

      Кабинет Эрнста — одно из немногих мест, где Жан чувствует себя почти что хорошо. Безопасно.       Здесь всегда свежо — не так, как в стерильных процедурных кабинетах больниц, а гораздо приятнее. У Эрнста здесь очень много декоративных растений: их причудливые, блестящие листья слегка качались вместе с серыми жалюзи под дуновением ветерка из окна. Мягкие неглубокие кресла с голубоватой обивкой, одно для посетителя, второе для принимающего. Слева на стене — копия рекламного плаката, где девушка с укладкой на рыжеватом каре и малахитовым платьем рекламирует песочное печенье «Perle du printemps». Что-то в её хрупких витражных чертах каждый раз пробуждает в Жане тайные чувства, когда он смотрит на неё. Она — трогательное напоминание о чьей-то эпохальной красоте, навсегда застывшее во времени.       За стеной тихо щебетались секретарши. Отрывки их диалогов — «скоро домой уже», «месье Деламар, оставайтесь с нами», «опять мне бланки для записи не напечатали», — смешались с шелестом пышных листьев, мелодичным откликом радио в другой комнате и тиканьем часов, уловимым лишь на периферии слуха. Затем в коридоре раздались шаги и позади открылась дверь: в кабинет вошёл Эрнст.       — Уж простите, что так задержался. Всё звонят и звонят. Никуда без меня не могут.       Закрыв дверь, он прошёл мимо и, грузно плюхнувшись в кресло напротив, оправил складки на брюках. Под твидовым пиджаком рябила оранжевая водолазка — Жану такой броский цвет не нравится, но что поделать, вкусы у людей разные.       — Ну, как ваш месяц прошёл? — спросил Эрнст как-то по-свойски, с явно бодрым настроем. — Вы у меня, вроде, ещё «Амитрин» начинали в марте. Как вы на нём?       — Полегче, но месяц всё равно как-то не задался, — честно признался Викмар, неохотно взглянув на Деламара.       — Что именно было?       — Друг... коллега в начале марта снова терял память.       — Гаррье?       Жан кивнул.       — Опять шарики за ролики заехали. Был вызов неприятный, он там напился прямо на месте преступления. Ну, не совсем буквально.       — Насколько?       — В паре десятков метров от него.       Перед глазами всё ещё было недовольное лицо Гарта, когда тот показывал им с Жюдит книгу учёта: количество выпитого в одних только «Танцах» не то что удручало, но приводило в ужас. В этой потрёпанной книжице с разлинованными страницами — всё, что можно было если не предотвратить, то хотя бы попытаться. Сколько же было выпито вне гостиничного бара — вопрос риторический, но даже если на него есть ответ, знать его Жан не хочет.       — И... потом я, конечно, поехал туда, пытался привести его в чувство. Был послан на три весёлых буквы, узнал, что работу я свою выполняю погано и, в общем-то, божественный детектив здесь он. Долгая история получилась. Очень много пришлось выслушать от начальства, потом от местных. Люди видели то, что не стоило видеть. Такое вот honte à la profession.       Жан чуть развёл руками, как бы демонстрируя масштаб трагедии. Плечи поникли, и он сам визуально стал будто бы чуть меньше, хотя всего лишь приник спиной к креслу.       — Что было потом?       Эрнст всегда говорил с ним так непринуждённо, будто они собирались раз в месяц не для того, чтобы фиксировать прогресс терапии, а обсуждать всё, что произошло у них между встречами. Только сам он никогда не делился личным; говорил всегда Жан. Иногда в сухих, кротких выражениях, но если позволяло настроение, то он раскрывался, медленно и очень выверенно, как тает кромка льда под весенним солнцем. Сегодня больше тянулся ко второму: несмотря на ощутимую горечь во взгляде и тихий голос, Жан был настроен к разговору на порядок больше, чем в прошлый раз.       — Да ничего не было. Дело раскрыли, я как-то попытался ужиться с этим. Поорал на него, загрыз себя и успокоился.       — Ну вот, а говорите, что ничего.       В окно начал бить слабый дождь. Мягкий стук капель о стекло растворялся в предвечерней тишине, как и отдалённый гул ветра, стянувшего тучи над городом. К ночи и вовсе обещали грозу — первую в этом году.       — За что конкретно себя грызли? — мягко, в будничном тоне спросил Деламар.       — За всё, что сделал и не сделал. Не смог отвадить его от алкоголя вовремя, бросил одного, потому что разозлился, — сам того не заметив, Викмар принялся мерно потирать кожу на одном из пальцев. — Не то чтобы без повода, конечно, меня буквально в деталях послали, но всё-таки. Можно было сделать всё лучше. Самому заняться телом, показания взять и прочее. Предупредить... многое.       Он не стал говорить о трибунале. Люди и так наслышаны о нём, ни к чему лишний раз упоминать позорное стрельбище. Даже то укрепление позиций РГМ в глазах докеров, о котором Гарри вскользь заикнулся, когда они вернулись в Джемрок, было ничтожно малым по сравнению с тем, что они вообще позволили этому случиться. Погибли люди — не только контрактники, но и гражданские, и этого можно было избежать.       — А я не сделал этого. Вместо того, чтобы проявить себя как офицер и друг, поехал домой и больше не приезжал, пока он сам на связь не вышел. И всё это со знанием того, что у нас открыто дело.       — Вы упомянули, что пытались с этим ужиться, — пока Эрнст говорил, он сделал короткую заметку у себя в записной книжке на столе; относилась ли она к Жану или была чем-то личным, тот так и не понял. — А как именно?       — Ну... Как-то. Попробовал не цепляться слишком сильно. Человеку ничего не поможет, если тот сам не захочет. С делом, конечно, паршиво вышло, но кое-как закрыли, да и получили от начальства по первое число. Вопрос-то, конечно, всё равно в том, что... не знаю, как бы сказать...       Викмар тяжело вздохнул, обводя взглядом стены, окрашенные в холодный серебристо-голубой цвет, и потолок маленького кабинета. Пальцы всё ещё мерно растирали сухую кожу на руке, которая от этого уже слегка порозовела.       — Я всё боюсь, как бы самому таким однажды не стать. Сколько дружим, столько и пытаюсь вытащить его, а всё не получается. Мне уже хватило одного хорошего человека, которого я вовремя не вытянул.       Горечь воспоминаний не заставила себя ждать: тяжёлый липкий ком встал в горле, а по телу разлилась чудовищная слабость, на момент заставившая его ужаться в кресле ещё немного. Так, будто это могло бы хоть как-то отдалить его от печальных образов в голове и их бесперебойного, оглушительного шелеста — «виноват здесь только ты, ты и никто другой».       — Это вряд ли, — отрезал Деламар. — Из всех моих нынешних клиентов я меньше всего убеждён в том, что именно вы приложитесь к бутылке. Вам совесть не позволит, уж простите за прямоту. И потом...       Он оправил плотный ворот бадлона. Едкий оранжевый цвет раздражал уже не так сильно, как прежде, хотя всё ещё напоминал о чём-то приторно-сладком.       — Вы делаете большие успехи, Жан.       Тот лишь фыркнул.       — Семь лет мне это говорят, а вы из них уже два года.       — За два года я увидел куда больше динамики, чем было за пять лет до меня. Вы стараетесь. Очень усердно, даже если сами этого не хотите или не можете признать: если бы вы посмотрели на себя со стороны, удивились бы, как сильно изменился ваш подход к вещам. До полного принятия, конечно, далеко ещё, что тут скажешь, но у вас получится. Если не забросите.       — Не особо собирался, — заметил Жан; уголок его рта на миг дрогнул в подобии ухмылки. Жест больше нервозно-рефлекторный, чем проявление какой-либо гордости или радости от услышанного.       — Я и не сомневался, — Эрнст по-доброму улыбнулся, складывая бумаги в ящик стола. — Не все люди хотят, чтобы им помогли. Некоторые не понимают, что им это нужно, а другие просто не знают, с чем именно требуется помощь. Так бывает. Всех не спасти, помните об этом. Но по крайней мере можно — и нужно, — начать с себя, что вы и делаете. В противном случае вы бы не тратили семь лет на терапию.       Четверо врачей, уйма разных препаратов — Жан не вёл подсчёт уже принципиально, хотя помнил все названия, — и бесконечное число сеансов, которые он посетил за эти годы. Тесты, опросы, мысленные эксперименты: что на что похожи чувства прошлого, такие же ли они сейчас, чего вы боитесь и так далее. И только здесь, в прохладе кабинета Деламара, весь этот прогресс медленно начал обретать смысл.       — Давайте на этом сегодня и закончим, — Эрнст бросил взгляд на часы: стрелки близились к трём часам дня. — Я бы рад поговорить с вами ещё, но меня на освидетельствование ждут, очень срочное что-то. Да и вы, похоже, с работы еле вырвались.       Он кивнул на сложенный чёрный пиджак Жана, лежащий у того на коленях.       — Обещаю, в следующий раз выделим с вами побольше времени. Договорились? Заодно посмотрим, как у вас с «Амитрином» сложится.       Жан лишь кивнул, чувствуя при этом смутное облегчение от его «обещаю». Эрнст не врёт — никогда, по крайней мере, за два года он не нарушал обещаний. Хочется верить, что и его давнее «обещаю, мы с вами выберемся из этой пропасти» было сказано не красного словца ради.