Un homme mélancolique

      Жан всегда думал, что в Серости будет холодно. Если в ней не работают привычные законы физики и математики, а цвета вымываются из реальности, сменяясь монохромом, как на старых фотографиях, то почему бы не исчезнуть и теплу? Оказывается, в глубоких слоях Серости нет даже холода. Здесь вообще ничего нет — по крайней мере так казалось в первые несколько секунд, когда он почувствовал её на себе и вокруг.       Магнитный поезд, в котором был Викмар, нёсся из Фредерфорта к главному вокзалу на севере Ревашоля и вот-вот должен был прибыть туда. Ещё несколько часов, и Жан бы вернулся: сегодня последний день его отпуска, который он провёл в интеризоларном путешествии. За тридцать с небольшим лет он ни разу не выбирался за пределы Подконтрольной зоны — сперва не было нужды, затем денег, а потом не хватало времени на такие длительные поездки. В тридцать четыре года он решил, что стоит дать им шанс. Тем более слишком уж Хейдельстам нахваливал Фредерфорт и местную архитектуру.       За широкими окнами не было ничего, кроме Серости: чёрный монолит поезда разрезал её вихри подобно ледоколу, идущему сквозь массивы векового льда. Больше казалось, словно они едут в вечернем тумане и изредка в нём вспыхивают какие-то блеклые, невнятные облики. Белые лампы отражались в плотных защитных стёклах, фигуры людей расплывались надвое и даже его собственное отражение слегка рябило. Обсуждали насущное: дела на работе и дома, политику, куда лучше ездить отдыхать, как чья-то подруга нашла роскошь за бесценок. Люди читали, общались и дремали у окон, пока в их головах рождались сотни мыслей — о прошлом и грядущем, совсем близком будущем. Жан не был исключением. Он планировал возвращение в Джемрок, думал о том, что расскажет завтра в первую очередь. О том, как вручит Жюдит маленький сувенир, купленный ещё в первый день. И, конечно же, о–       Грохот. Будто кто-то с силой сжал в кулаке алюминиевую банку и этот звук усилили раз в десять.       Мигнув несколько раз, свет погас, оставляя вагон в полумраке, следом разбились окна. Толстые куски стекла разлетались по вагону, но их звон почти сразу же утонул в гуле Серости вместе с голосами других пассажиров. Поезд накренился; что бы с ним ни случилось, произошло это так резко, что Жан даже не успел схватиться за что-либо, когда вагон с силой тряхнуло ещё раз. Удар пришёлся о металлическую раму окна, и острая, изнывающая боль разлилась от виска по лицу и вглубь головы, застилая всё вокруг пульсирующей тьмой. Последним, что Жан запомнил перед тем, как отключиться, был вихрь Серости в оконной раме напротив, поглотивший в себя что-то чёрное и массивное. ____________       Когда он очнулся, вокруг была тишина. Глубокая, бархатная тишина, в которой не было ни звука; не та, которая наступает дома ночью, а что-то ещё более... тихое. Безжизненное. Даже собственное дыхание таяло в ней, словно его и не было, хотя в груди саднило при каждом вдохе. Голова гудела: тупая ноющая боль растекалась, звенела в ушах и мерцала перед глазами, заставляя силуэты двоиться. Всё слегка покачивалось, расплываясь в полутьме, и Викмар, ещё оглушённый болью от удара, не сразу понял, что качался сам поезд.       По мере того, как глаза привыкали к темноте, а боль частично, но всё же отступала, Жан огляделся. В вагоне никого не было. Кое-где на ветру болтались чужие пиджаки, оставленные на крючках для одежды. На полу среди осколков разбитого стекла валялись сумки и личные вещи, хаотично разбросанные повсюду. Чья-то женская туфля — всего одна, уныло лежащая у ножки скамьи. Владелицы нет. Никого, кроме Жана. Так что же произошло?       Он попытался опереться на локоть, но в ту же секунду голову изнутри принялось разрывать — не от боли, но другого ужасного чувства. Словно внутри черепной коробки разверзлась пучина, в которой бурлили мысли. Их так много, в них столько чувств, но все не его; у них разные голоса и от каждого по телу разливалось удушающее жжение, как если бы кровь превратилась в разряды электричества.       «Пожалуйста, позвони мне... Слышишь? Позвони мне. Я волнуюсь», — плачет кто-то в автоответчик.       «Hun kommer i december, hun kommer altid om vinteren», — нежный, беспечный голос кажется таким неправильным в сером полумраке разбитого вагона.       «Я где-то забыла туфлю, представляешь? Синенькую такую. Она где-то там. Я её уже не найду», — рассеяно смеётся голос, но в нём чувствуется тревога. Как будто вместе с туфлей осталось что-то ещё, о чём она будет сожалеть.       Вокруг — ни звука. Все они внутри него, в одной голове, слишком тесной для обилия голосов из пустоты. Их так много, что Жан больше не слышал себя; собственный голос ослаб и тонул в оглушительном хоре чужих. Каждая эмоция — тоска, веселье, обида, удивление, — проходила сквозь него, как свет через призму, и преломлялась в радугу тысячи нервных импульсов. Как если бы приступ панической атаки усилили в сто крат, оставив лишь возможность дышать, коротко и с ноющими спазмами под рёбрами.       Вся мирская скорбь — это Серость. Все сладостные воспоминания о любви и нежности, вся пережитая боль — в её стальном переливчатом мерцании.       В конце концов Викмар смог хотя бы сесть, упираясь спиной в край скамьи. Густые клубы тумана струились вокруг, смешиваясь в причудливые сизые завитки, однако когда он пытался смахнуть их рукой, те растворялись за долю секунды до его касания. Голова всё так же изнывала — от удара и голосов, слившихся в однородный белый шум на периферии сознания. В ослабшем теле почти не было сил подняться: вместе с материей Серость поглощала и его, отрывая кусочек за кусочком.       — Почему ты не встаёшь? — внезапный женский голос не только заглушил все остальные, но и показался ему до жути знакомым. Он звучал рядом, отовсюду, куда бы Жан ни повернулся, будто тоже шёл изнутри, скользя в паутине нейронов, уже впитавших в себя Серость. Впрочем, теперь-то какая разница, если отсюда не выбраться.       — Больно мне, — пролепетал Викмар. Сухие губы шевелились, голосовые связки напрягались, но в вагоне всё ещё было тихо.       — Ты такой чувствительный.       Он поёжился — не от страха, но от странного липкого холодка, пробравшего изнутри.       — Не волнуйся, скоро ты тоже растворишься. Что у тебя есть, только пальто твоё и всё. Даже самая маленькая энтропонетическая катастрофа поглотит тебя. Тебе просто повезло, что ты такой сломанный. Многие из тех, с кем ты ехал, уже не пережили этого.       Звонок раздастся, но ответить на него уже будет некому. Никто больше не приедет в декабре, а она так и не заберёт свою туфлю. Сотни несбывшихся планов и надежд утонули в глубине Серости, расщепившись на белковые тела.       — Разве это не должно работать наоборот?       — Всё верно. Но мне нравятся такие, как ты.       Она дразнилась, как девчушка, и в этом даже было что-то приятное. По крайней мере опустошающее чувство одиночества притупилось за иллюзией. Ей не нужно иметь лицо — достаточно было просто говорить, не давая вернуться гротескной симфонии чужих мыслей.       — И почему же? — с лёгким удивлением спросил Жан.       — У вас мозг работает по-другому. Для вас я — нечто большее, чем просто море воспоминаний.       Скорее океан горько-сладкой боли, которая плавит изнутри то, что не может болеть. Выбраться из него невозможно — он тянет в свою бездонную глубь, как чёрная дыра поглощает звёзды и планеты вокруг себя. Ужасающий, но манящий. Опасный. Рано или поздно неизбежный для всего Элизиума.       — А хочешь посмотреть на меня?       Сизые всполохи анти-материи игриво блеснули у самого лица. Голос походил на звон хрустальных колокольчиков, звучащий где-то вдалеке.       — Я и так тебя вижу.       — Нет, ещё ближе. ____________       Выйдя в укутанный мраком тамбур, Жан нащупал рычаг ручного открытия дверей и потянул его. Тот поддался нехотя, и вскоре металлические двери вагона раскрылись; не было ни скрежета, ни лязга металла. Поток ветра окатил Жана, встрепенув волосы и полы пиджака; он не почувствовал никакого холода, однако мириады мурашек рефлекторно окатили кожу. Фуражку проводника, лежавшую на полу, унесло следующим потоком воздуха так быстро, что даже если бы Жан попытался, всё равно не успел бы поймать. С тем же порывом усилилась и слабость в мышцах. Викмар крепче вцепился в металлический поручень, слегка прохладный на ощупь, и выдохнул, преодолев ещё один спазм в груди.       — Только не упади, — опасливо прошептал голос. — Подо мной ничего нет.       Перед глазами простирался тот самый океан, сиявший чёрно-белым перламутром. Серость разливалась пышными волнами вдоль того, что осталось от поезда: большая часть его гигантского монолита был смята и раздроблена чьей-то исполинской силой. Угольно-чёрные ошмётки металла на глазах растворялись в случайных потоках анти-материи, и если бы Жан мог посмотреть со стороны, то увидел бы, что осталось меньше трети от всего состава. Ему повезло чуть больше — вместо этого он лишь с трепетом наблюдал, как Серость вздымалась вверх, словно чернила в воде, и медленно, медленно растекалась книзу, глубоко в пустоту бездны под собой. Ужасающее зрелище, от которого стыла кровь в жилах; столь же прекрасное, сколь и гнетущее.       Жан был первым — и, возможно, последним, — кому удалось лицезреть его. Сомнительный повод для гордости, но теперь уже не поможет ничего. Ни «вольта до мар», ни трогательный девиз социал-демократии «на миг показалось, что у человечества есть надежда». В сверхглубокой Серости нет шанса на спасение, однако смириться с этим легче, чем кажется.       — Ты красивая, — наконец прошептал Викмар, не в силах оторвать взгляда от нового безмолвного всплеска. Прямо как волна-убийца в океане, только матовая. В ней расплываются искажённые образы звёзд и ледников, которые Жан видел лишь когда-то в энциклопедиях, будучи ребёнком.       — Правда? Я всегда знала, что ты любишь человечество. Ты такой хороший. Если бы я могла, я бы тоже любила тебя.       На долю секунды ему показалось, будто что-то коснулось его рябой щеки. Это Серость игралась с ним — он постепенно начинал таять в ней, всё больше и больше забываясь в себе и чувствах других, уже давно ставших ею. Создавая причудливые образы, она хватала фрагменты его памяти один за другим и превращала их в коллаж из монохромных плёнок воспоминаний. Вот снова широкие проспекты Фредерфорта и часовые башни из кирпича. Самая прелестная улыбка на свете. Талый мартовский снег на Рю-де-сен-Гислен; в нём сверкали тысячи осколков от витража Долорес Деи. Лепестки оцветшей черёмухи взметнулись удушающе сладким вихрем и в тот же миг растворились, словно их и не было. Худенькие ножки Хлои Берже, его последней девушки, на тонких-тонких каблучках. Блеск нашивок РГМ: сетка улиц и переулков Джемрока цветасто переливалась на свету, но здесь она была серой и незврачной.       — В тебе столько всего, — произнёс он заворожённо, не смея оторвать взгляд ни на миг.       — Я — это зеркало Элизиума. И ты в нём тоже есть. Видишь, как много я сохранила на память о тебе?       Мальчик целится из табельного пистолета в петляющий на бегу силуэт. Разбитые коленки чуть согнуты под тяжестью брезентового плаща РГМ, но ноги стоят твёрдо. Чёрные волосы убраны так, чтобы не закрыть обзор в самый неподходящий момент. Руки вытянуты прямо, однако дрожат под весом пистолета; чтобы прицелиться, он жмурит один глаз. Они у него такие же серые, как и всё, что окружает его. Силуэт оборачивается: Пий Перикарнассец смотрит на него с жалостью. Его руки и губы сверкают металлическим блеском. Мальчик чувствует себя великим Франконегро, стреляя в Первого Светоча. Бесформенное чернильное пятно появляется на его месте, растворяясь во всполохах Серости.       Воспоминания принадлежали ему, но к этому моменту в них уже не было чёткого временного порядка. Переплетаясь между собой, они рисовали невероятные картины, которых на самом деле никогда не было. Воспоминания детства сливались с настоящим, цепляли обрывки из школьных учебников и воровали истории, рассказанные ему кем-то. Ещё одна точка невозврата пройдена — он медленно становился белковым телом.       Что-то, однако, всё-таки прорывалось из глубин ещё не тронутого сознания. Нет. Не оттуда. Извне — зловещее шипение, лёгкий треск, как будто кто-то игрался с прослушкой. Электрический шёпот, пытавшийся что-то сказать, напомнить о важном и почти забытом. Где-то там, за горизонтом реальности, осталась она, такая печальная... Фредерфортские туфли-лодочки достались не ей.       — Я так буду скучать по ней, — с горечью произнёс Викмар, стараясь ухватиться за поручень как можно крепче.       — Я знаю. Прости меня, если сможешь. Если бы я только знала, что ты здесь, я бы не тронула этот поезд. Мне так жаль.       Следующим утром заголовки об ужасающей аварии магнитного поезда в пелене Серости кричали с первых страниц всех газет Элизиума. Масштаб трагедии резонансный — последний раз такое случилось на магистрали меж Граадом и Катлой пятнадцать лет назад, но тогда люди остались целы. Лопнули только технические вагоны в хвосте поезда, изолированном от пассажиров. В этот раз причины остались неизвестны; ни одна группа энтропонавтов не рискнула погрузиться в сверхглубокую Серость. Искать всё равно было бы уже нечего.       Следующим утром сорок первый участок недочёлся одного из своих лучших офицеров.