Un homme mélancolique

      Пятый дом на авеню де Патер не меняется. Юго-западный Джемрок в целом мало стремится к переменам: спальный район близ Виллалобоса не изменился ни за пять, ни за десять и тем более ни за все оставшиеся годы, сколько Викмар жил здесь. Вернее, когда-то жил. Теперь у него была своя квартира в двадцати минутах ходьбы от участка: маленькая коробка в высотном здании эпохи сюзерена, в которой всего одна комната, ванная и кухня, связанные между собой узким коридором. Иными словами, холостяцкая обитель, забитая книгами и мебелью от прошлого жильца, с гремящей дверью балкона, на которой давно пора обновить краску. Тем не менее, иногда он возвращается в знакомый с детства дом, и это сравнимо с путешествием в иной мир. Туда, где застыло время.       Крапинки нежно-жёлтой краски остались на бетонной лестнице ещё с тех пор, когда здесь два года тому назад перекрасили стены. Возле чугунной решётки перил кто-то заботливо поставил кофейную банку, на четверть заполненную водой, — курить здесь любят не меньше, чем в участке, и это ещё одна неизменная константа. Чем хуже район, тем больше импровизированных пепельниц. Они всё равно не панацея, потому что, опять-таки, чем хуже жизнь, тем меньше люди беспокоятся о чистоте подъездов. Об этом напоминают мятые бычки, с силой прижатые к ступенькам чьим-то ботинком, и тёмные штрихи разводов в местах, где их тушили. Здесь же ещё пытаются сохранить иллюзию коммунального уюта. Даже граффити стало на порядок меньше с его последнего визита — больше трёх недель назад.       Двадцать шестая квартира на втором этаже. За её дверью из рыжеватых досок — самое дорогое, что у него осталось.       Связка ключей блеснула в едком зеленоватом свете лампы. Вот ключ от офиса, вот копия от квартиры Гарри (ещё с незапамятных времён), от почтового ящика, собственной квартиры; самый маленький и неприметный — от личного шкафчика в раздевалке. На отдельном кольце два ключа: небольшой для почты и длинный латунный ключ. Рука машинально потянулась к нему. Пальцы вот-вот были готовы с упором провернуть его дважды влево, пока не раздастся громкий щелчок, но в последний момент он передумал. Однажды уже сделал так и хорошим это не закончилось.       Убрав ключи назад, Жан зажал кнопку дверного звонка. В глубине квартиры послышалась возня, мягкие, но торопливые шаги приблизились к двери. Та приоткрылась, и из-за неё выглянуло худощавое женское лицо. Первый болезненный удар сердца всегда происходит здесь.       — Офицер? А вы по какому поводу? — робкий голос едва отдавался эхом по лестничной клетке.       — Мам, это я.       Она долго смотрела на него — больше нескольких секунд точно, — как вдруг смягчилась в лице.       — А-а, Жан. Никак не запомню. ____________       Трудно описать, чем пахнет в доме, где он рос почти двадцать лет. Жан не чувствовал ничего специфичного, кроме запаха кипячёной воды, — в дверном проёме гостевой комнаты он заметил гладильную доску с расстеленной на ней простынёй. От поверхности утюга тянулось почти прозрачное облачко пара.       — Ты всегда так неожиданно приходишь. Случилось что-то?       — Нет, — фуражка и тяжёлый брезентовый плащ повисли на крючке бесформенной чёрной массой, — меня по работе вызвали. Решил забежать проведать, как ты тут.       Удивительно, как много его вещей здесь осталось даже спустя несколько лет после его переезда. Домашняя обувь теперь просто хранилась в ящике гардеробной стенки. В посудном шкафчике всё ещё были его кружки, включая ту с отколотым краешком, которую он уронил лет в десять. Деревянная солонка ручной работы — подарок от кого-то из одноклассников, ныне канувших в омуте памяти вместе с большей частью школьных воспоминаний. В маленьком серванте хранилась пара грамот со времён учёбы как в школе, так и при РГМ; старые фото на память стояли без рамок, но с течением лет совсем не выгорели.       Всё точно такое же, как три недели назад. Как и много-много лет назад.       Невысокая щуплая фигурка в домашнем платье расхаживала по кухне. Послышался щелчок газовой конфорки — он здесь встрял ещё как минимум на минут двадцать, а то и больше. Оглядывая гостиную, Викмар заметил на подоконнике стопку книг: подойдя ближе, он узнал в них те, что принёс в свой прошлый визит.       — А ты читала то, что я тебе принёс?       — Да куда мне, — донёсся её голос с кухни. — Зрение никудышное совсем.       — Мы с тобой поэтому и купили тебе очки. Ты же ими пользуешься? — спросил Жан, глядя на маленький чёрный футляр рядом с книгами.       — Я иногда забываю, куда их кладу. С книжками такая же беда. Ну что со старухи-то взять, правда?       Ей всего пятьдесят четыре. Ровно двадцать лет разницы между ними, а кажется, словно полвека минимум.       Раздался нежный звон керамики — она доставала кружки. Вскоре начал пыхтеть чайник, и пока она заваривала чай, Жан ещё раз окинул гостиную взглядом. Дверь в его комнату напротив, должно быть, всё ещё заперта: больше в ней никто не живёт и незачем разносить пыль лишний раз. Тяжёлые узорчатые занавески погружали зал в мягкий зеленоватый полумрак, скрывая октябрьскую непогоду за окном. Желтовато-рыжая коробочка радио молчаливо красовалась на серванте, занимая почти две трети от пространства. Указатель стоял на отметке «78.1» — новостная волна. В участке её не любили. По ней вещали лишь то, что нравилось моралистам, и сколько бы нейтральным Жан ни был, то, что говорили на этой станции, раздражало его, как и других, своей лощёной фальшью.       А затем вернулась она. Тёмно-синее платье в цветочек выглядело застиранным, но всё же опрятным. Коротко стриженные волосы стали тонкими, непригодными к укладке — были времена, когда она сидела по утрам у небольшого зеркала в этой же гостиной, завивая их по старой моде. Так она ходила на работу, а теперь ей платят несколько сотен реалов в месяц на заслуженной пенсии и волнистые локоны ей ни к чему.       — Ты сядь, попей, — поставив кружку с чаем на небольшую тумбу, она кивнула на тахту, служивую ей одновременно и койкой, и диваном, — я доглажу пока.       — Помочь? — тут же спросил Викмар.       — Ты что, не развалюсь же. Сиди.       Тахта устало скрипнула под его весом.       — Как ты вообще? Я звонить совсем не успеваю, заезжать тем более. Всё хоть есть?       — Если б не было, я бы позвонила. А так как обычно всё, не хвораю, да и на том спасибо.       — Может... может, кота тебе заведём? — чуть робее поинтересовался Жан. — Совсем чтоб скучно не было одной.       — Нет, родной, не надо. Мне и с радио хорошо.       Сердце вновь пропускает через себя болезненный удар. Тяжело даже думать о том, как она проводит вечера в компании моралинтерновских дикторов, говорящих одну и ту же ложь сутки напролёт.       Утюг шипел, разглаживая хлопковую простынь. Ходики часов отбивали свой монотонный ритм, уходивший на периферию восприятия; за окном промчалась чья-то мотокарета.       — А у тебя тут патруль наверное, да?       — Мам, я уже лет семь как не в патруле, — с едва уловимой печалью в голосе заметил Жан, нервно поглаживая стенку кружки.       — Да? — почти с удивлением спросила она. — Надо же, как быстро время летит. ____________       Полчаса — это уже что-то. Лучше, чем пятнадцать минут, лучше, чем вообще ничего. Не слишком хорошо по отношению к ней, но ей эти визиты запоминаются через раз. Тридцать лет работы с химией оставили непоправимый след, вгрызаясь в самое ценное — её память. С каждым годом будет только хуже и хуже, но Жан более-менее привык; по крайней мере хочет верить в это. В конце концов, она забывает из настоящего столько же, сколько помнит из прошлого.       — Помнишь, что во вторник к врачу? — спросил он, натягивая фуражку. Чёрный брезент плаща шелестел, оставив несколько мелких брызг на полу.       — Как я по ним устала ходить, родной. Может, не пойдём?       — Нельзя так, — голос у него тут же смягчился, как у отца, говорящего с ребёнком. — Да и врач хороший, мы же столько раз были у него.       Она как-то скривила губы, будто немного обидевшись, но ничего говорить об этом не стала. Худые жилистые руки оправили подол платья, после чего она тихо, как ни в чём ни бывало, сказала:       — Надо будет что-то сделать с твоим лицом. Холода сейчас начнутся, опять щёки разболятся.       — Обязательно. Я позвоню тебе вечером, хорошо?       Она лишь кивнула. Вскоре дверь за ним тихо хлопнула, затем раздался скрежет замка. Снова ушла в свой маленький уютный мир, где её ждала семьдесят восьмая станция, маленькая тахта и, может быть, немного рукоделия. Футляр с очками теперь предусмотрительно лежал возле телефона — сегодня вечером он ещё прозвенит одинокой трелью, когда Жан вернётся домой.