Назло злу

***

И при любой погоде Я внутренне свободен Я всё оставлю в прошлом Наотмашь хлопнув дверью Я никому не должен И никому не верю «Би-2»

      Андрей плакать не любил даже в детстве. В то время он и вовсе был бесстрашным и сильным. Различные авантюры легко приковывали его внимание, затягивали в себя, от чего нередко новые штаны рвались и пачкались в крови, грязи и пыли. И это зазорным среди ребят не считалось. Все, наоборот, говорили: «Шрамы красят мужчин». Правда, перед мамой всё равно было стыдно, но она никогда не ругалась, а только тяжело вздыхала и качала головой.       Падения, драки, царапины от дворовых котов, укусы от уличных собак оказались неспособными выдавить из Андрея слёзы. Он держался молодцом, широко улыбался, с важным видом поправлял волосы и гордо-гордо сообщал всем после получения каждой травмы: «А мне не больно».       Конечно, это были всё враки-враки, но они являлись необходимостью для поддержания авторитета в глазах мальчишек из другого двора, где Андрея толком никто и не знал. Он набрёл туда случайно, легко со всеми подружился и почти моментально смог добиться уважения, когда смог забрать красивую палку у злой собаки. Ух, каким в тот момент Андрей чувствовал себя героем!       Он каждый день бегал в тот двор, веселился с мальчишками, а тело захлёстывала странная эйфория. Было нечто волшебное в том, что ребята называли не девочкой, а мальчиком. Нет, других девчонок Андрей любил, но себя к ним не причислял, несмотря на все очевидные признаки. Последние выглядели неправильными и чужими, словно произошла грубая ошибка.       Имя «Настя» казалось чужим, Андрей принципиально на него не отзывался и ждал, когда его назовут правильно. Обычно никто так и не делал. Нет, мама в конце концов сдавалась и называла ласково так «Дюшей». И это звучало так правильно, что не улыбнуться было невозможно.       «Она это перерастёт, Серёж, а сейчас ей нужно немного подыграть» – говорила мама хмурому отцу. А Андрей всегда стоял в сторонке, и что-то ему подсказывало – ничего с годами не изменится: имя «Настя» по-прежнему останется чужим, и тело так и не обрадует. Взрослые в это не верили, а Андрей не отходил от своих убеждений и продолжал плеваться от «Насти».       Из-за убеждений, отказов и принципов в садике у Андрея толком и не было друзей. Он походил на чёрную овцу в стаде белых, на альбиноса среди обычных. Никто не горел желанием называть «Настю» «Андреем». И он не был готов с этим просто так легко мириться, поэтому и играл в садике в гордом одиночестве, периодически закатывая скандалы воспитательницам, верившим, будто их речи способны «исправить бойкую девчонку и поставить её на истинный путь».       Ничего у взрослых не получалось. Андрей по-прежнему чувствовал, что его тело вовсе не его, что где-то «там» произошла грубейшая ошибка, что где-то сидела девочка, запертая в теле мальчика, которое предназначалось Андрею. Перед сном он много-много думал и мечтал о том, как бы поменяться с кем-то полом. Это же был бы идеальный вариант! Жаль, недостижимый.       Утешением служила игрушка Шута. Порой Андрею казалось будто его лучший и единственный друг, действительно, реален. Он говорил, шутил и поддерживал, по-своему и странно, но поддерживал и называл правильно. Шут часто обнимал, позволял прижаться к себе и задать сотню вопросов:       «Почему меня не воспринимают серьёзно?»       «Почему ребята не называют меня правильно?»       «Почему папа говорит, что я дура?»       Шут не отвечал, а только обнимал, ласково гладил по спине и говорил, что он всегда будет рядом и никогда не уйдёт. Это и было необходимо маленькому Андрею, оказавшемуся везде неправильным.       Он ощущал себя в большей степени подавлено, обижался на весь мир, но себя не винил. Шут огрызался на злое окружение, обнимал, но Андрея никогда не винил, потому что полностью перенимал его мысли. Идеальный друг! Он всегда был рядом, всегда был готов поругать обидчиков.       Никто не видел живого Шута, не верил в его дружбу. Андрея, общающегося с ним, считали «ненормальной дурой», а воспитательницы и вовсе пытались забрать мягкую игрушку и заменить её обычной куклой. Андрей тогда устраивал скандалы и не отпускал лучшего друга. Тот, оказавшись в родных объятиях, принимался «плеваться ядом» на обидчиков. Жаль, этого никто не слышал.       Островком спасения служил чужой двор, где никто не знал о «Насте», зато был знаком с Андреем. Он радовался. Веселился и бегал вместе со всеми и почему-то верил в то, что его неприятная тайна никогда не раскроется. Слишком наивное и глупое убеждение, что позже разбилось вдребезги и сильно порезало сердце, оставив там глубокую кровоточащую и уродливую рану.       «Островок спасения» был уничтожен девочками из садика. Они зачем-то пришли туда, увидели Андрея и стали называть его неправильно, стараться утянуть в свои игры и говорить «друзьям»: «А это никакой не Андрей! Это Настя! Мы с ней в один садик ходим. Эти слова сломали всё.       Мальчишки отвернулись, отказавшись «дальше возиться с лживой девчонкой». Андрея тогда накрыло обидой, он толкнул одну из одногруппниц, обозвал её дурой и, игнорируя едкие комментарии, направился в сторону дома. Кажется, обиженная девочка кинула в спину камень.       Глаза щипало от слёз. В горле был ком, а руки тряслись. Плакал Андрей навзрыд, но не из-за предательства, а из-за того, что его неправильно называли, а правильность и вовсе игнорировали. Было больно и обидно, хотелось обнять кого-то и взвыть во весь голос.       – Малыш, идём от этих уродов, – послышался родной голос Шута, который уложил ладонь на плечо лучшего друга. – Не плачь из-за них... Они того не стоят! Мы им ещё покажем! Они сами плакать будут!       Андрей шмыгнул носом, прижался к Шуту и постарался поверить, что в будущем его будут называть правильно...

***

      О том эпизоде из детства взрослый Андрей вспоминал с грустью и теплом, лёжа в объятиях того самого человека, сумевшего назвать правильно и принять именно Андрея, а не Настю.

***