вечный во мраке свет

***

      Various Artists — Topic — milk cassette x.mp3 (demo)       Не так важно, что именно ты делал. Важно, чтобы всё, к чему ты прикасался, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого. В этом разница между человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником. Первый пройдёт, и его как не бывало, но садовник будет жить не одно поколение. Искусство заключается в том, чтобы видеть красивое в обычном. Арсений готов был взять из старого-старого деревенского гаража, которого уже и нет, ржавый дедушкин замок с толстой цепью, которым он запирал мастерскую, повесить на дверь в свой собственный скромный кабинет и закрыться в нём навсегда. Он бы утопился в серых стенах, в самом верху которых, под потолком, виднелись желтоватые разводы из-за протекшей много лет назад крыши, и тёмном ламинате, к которому порой прилипали ноги. Растворился бы в лёгком шлейфе алкоголя, гладил большим пальцем мозоль на среднем, предавался некогда родным воспоминаниям о том, где было хорошо и спокойно… Чтобы жизнь сама себя поставила на паузу, хмурые люди перестали бежать туда-сюда, просить его о чем-то, мешать, разговаривать, дышать одним воздухом, смотреть на одну Луну… Исписанные листы покрывали пол тонким ковром. На них — жизнь, люди с веснушчатыми носами, которые радовались солнцу, прогулки на велосипеде с ветерком, скрип старых дворовых качелей, детский смех, морщинки-лучики вокруг родных глаз. Беззаботные деньки, проведённые в небольшой деревушке с одноэтажным домиком, окна которого были прикрыты шторами с вышитыми на них цветами. Там пожилая женщина, молодые ребята, может, он сам — этого он не помнил, да это и не так важно. Внутри деревянных стен всегда пахло свежестью и какой-то сладкой выпечкой: ноги сами постоянно вели на небольшую кухоньку по скрипучим половицам. Вот, что называют таким приятным словом — «детство»? Под потолком крохотной комнаты уже клубится сигаретный дым. Босой мужчина шагнул по страницам к балконной двери, чтобы запустить внутрь немного свежего воздуха. Сел прямо на пол, открыл балкон настежь и курил туда же — горло уже саднило, но писатель лишь хмыкнул носом и продолжил, стараясь не обращать внимание на мигающую настольную лампу на периферии. Надо бы заменить в ней лампочку. Мужчина сам не понял, когда холодная квартира на оживленной улице его мегаполиса поглотила его самого, стала такой… пресной. Здесь почти никогда не было горячей воды, обои грозились не выдержать очередного потопа на чердаке старой девятиэтажки и попросту отвалиться. В подъезде иногда приходилось перешагивать через чью-то спящую тушку прямо на лестничной клетке, чтобы добраться до серой двери в маленьком предбаннике метр на метр. Замок поддавался далеко не с первого раза — настолько, что приходилось подпирать эту самую дверь плечом и коленом правой ноги. День можно было считать удачным, если во время сего утомительного процесса из соседней квартиры, в которую часто наведываются государственные органы, не вышел как обычно вмазанный сосед. В холодильнике уже лет десять не горела лампочка, плинтуса по углам давно отодраны — Арсений бросил попытки их чинить, потому что всё равно каждый раз цеплялся за них мизинцами ног и сносил к чертям. В диване сломались пружины, и выбирался из этой ямы Арсений всегда сам, без чьей-либо помощи, что было довольно сложно, но каждую ночь всегда приходилось как-то справляться, потому что нужно было травить воздух в батареях, если не хотелось замерзнуть насмерть. Такова участь начала отопительного сезона в хрущевке с советскими батареями. И бессонницы. Он окончательно и бесповоротно запутался. Смысл неумолимо ускользал из дрожащих пальцев — оставалось только лежать и рассматривать желтоватый потолок, молясь на то, что скидка на помидоры и огурцы в «Магните» на первом этаже будет актуальна ещё несколько дней. Хотелось услышать привычный шум телевизора за стенкой, шаркающие по коридору шаги или хотя бы крики уличного кота под окнами — мёртвая тишина словно резала уши и давила так, что бежать бы отсюда, бежать и не оглядываться, но лифт вновь сломался… Подниматься на девятый этаж в полночь, в кромешной тьме обшарпанного подъезда, желания не было никакого, да и бежать-то некуда — до перекрёстка на ближайшей улице, свернуть там налево, сократить путь через дворы и вернуться к тому же, от чего уходил изначально. Мужчина потушил сигарету в пепельнице и оставил её там, среди десятка таких же. Он собрал листки с пола, стараясь не вглядываться в их содержимое. Строки собственного написания уже выжглись на подкорке, и читать их в очередной раз даже как-то противно — вымученно это всё, не доставляло уже никакого удовольствия, но и по-другому брюнет тоже не умел. Наткнулся на какую-то совсем смятую, повидавшую жизнь записку на листочке в крупную линейку и бегло прочитал фразу, выведенную на нём зелёным фломастером.       «Я дорожу тобой, как самым светлым лучиком. Безумно люблю». Арсений смял страницу в кулаке и сразу выкинул в мусорное ведро под столом. Подумал о том, что коллекционировать прошлое интересно только тем, кто не хочет работать с настоящим. И с горечью подметил, что сам таким являлся. Просто имя автора маленького послания, которое не выкинуть из головы уже никогда, как и любой негативный опыт, до сих пор слишком больно отдавалось в и без того опечаленном сердце. Он выбросил ещё несколько открыток, кинул в рюмку в серванте чёрные гвоздики для пробковой доски и положил на стол стопку других листов, вырванных из разных тетрадей и блокнотов. Здесь уже его собственный почерк, мелкий и кругловатый, и всё было выведено чёрной гелевой ручкой — на некоторых строках она смазалась из-за неаккуратного обращения с бумагой. Арсений мысленно извинился перед ней. На столе размеренно гудел старенький ноутбук. В нём было открыто лишь окно проводника во вкладке с изображениями: Попов искал вдохновение в снимках, сделанных им же несколько лет назад. Оттуда же и три листа альбомного формата, на которых отрывки воспоминаний его детства. Для непримечательного забора, который он вместе с бабушкой подвязывал разными верёвочками, чтобы не упал, Арсений выделил целый абзац — это показалось ему уж очень интересным, чем-то личным и сокровенным. Он порылся во втором ящике стола, в котором хранились обычные тонкие зелёные тетради, в поисках степлера, нашел его и скрепил эти листочки, чтобы потом поместить их в тёмно-коричневую толстую папку без названия. Просто так. Заметки на телефоне мужчине казались совсем неживыми — такими же, как и всё в нынешнем мире. Автоматическое, мёртвое и равнодушное. Словно только в его двушке ещё осталось то самое, чем раньше дорожили и о чём сейчас вспоминают. Бабушкины сервизы в серванте, например, или огромное количество альбомов и коробок с фотографиями в шкафу в другой комнате — там ещё его прабабушка держит в руках балалайку и улыбается в объектив камеры. Удивительно, что даже те времена уже могли запечатлеть на снимках… Рука у Арсения на эту семейную реликвию никогда не поднималась — раз в неделю он стабильно протирал пыль с каждого чайничка и чашечки, а потом рассматривал уже и без того изученную до дыр фотографию. На ней он совсем маленький, года три, смотрел своими голубыми глазами в объектив и хмурил тёмные брови — Арсений помнил, что фоткала его тогда мама, и в тот день они вместе отправились в зоопарк. Поэтому-то, в общем, и пишет всё на бумаге по старинке, потому что так учили. И так правильно. В его маленьком мире, так, наверное, правильно. Он задержал кнопку выключения на пять секунд и отпустил, когда экран ноутбука потух. Задвинул стул, погасил бесящую настольную лампу и внезапно утонул в кромешной тьме мгновенно, не успев даже за что-то ухватиться. Пришлось на ощупь (благо, в этой квартире он помнил и знал каждый миллиметр) дойти до коридора, включить там свет и бросить короткий взгляд на дисплей телефона. Мысль всё-таки покинуть пустую квартиру в полпервого ночи набатом била в затылке, и Арсений шумно выдохнул, когда услышал, как зашумела соседская железная дверь. Мужчина на цыпочках добрался до глазка и постарался даже не дышать, когда посмотрел в него, потому что знал, что слышно было в этом доме каждый чих, а напрашиваться на неприятности от неадекватного наркомана не хотелось абсолютно. Сосед со всей дури ударил по подъездной стене какой-то битой так, что с неё осыпалась штукатурка. Попов наконец начал догадываться, почему у них такая высокая слышимость. Он зачем-то погладил ладонью поверхность двери, будто сможет утешить этим самого себя… Сердце зашлось в частом ритме, когда наркоман приблизился к его двери, но, видимо, не найдя на ней ничего интересного, что можно бы было побить, крикнул что-то нечленораздельное в тишину лестничной клетки и удалился в своё жилище, не забыв громко хлопнуть дверью. Он постоянно так делал. Хлопал так сильно, что бедному писателю приходилось выкраивать время на то, чтобы подмести пол в предбаннике — от силы удара двери о раму штукатурка сыпалась нещадно. Брюнет позволил себе, наконец, выдохнуть, и отошел от глазка. Арсений решил не тратить время, пока его горе-сосед скрылся за дверью своей вонючей квартиры. Он накинул на себя единственную имеющуюся на крючке в прихожей куртку и выбежал в подъезд, захватив с собой ключи и телефон. Это каждый раз квест: успеть закрыть квартиру и вызвать лифт до того, как это сделает кто-то этажом ниже. Арсений жил на самом высоком — девятом, и очень не любил на протяжении всей поездки на первый собирать остальных жителей дома, приятных и не очень. Благо этот раз венчался победой — мужчина сбежал по ступеням на восьмой этаж и вызвал кабину оттуда, параллельно застёгивая на себе пуховик и радуясь, что эта шайтан-машина всё-таки работала. Не придётся потом умирать от нехватки кислорода где-нибудь на пятом этаже. Куда и зачем собрался — непонятно. Отчего-то резко захотелось сменить обстановку, и Арсений сам пока не до конца понял, правильно ли поступил, пойдя на поводу у своих маниакальных идей. Он убрал ключи в карман, но они неудачно зацепились за пластырь на среднем пальце и со звоном упали на пол лифта. Арсений чертыхнулся, поднял их и совершенно случайно наткнулся взглядом на совсем новый ключ в связке. Все вопросы в голове в одно мгновение куда-то улетучились. Новый двор их дому обещали ещё несколько лет назад, когда качели слетели с петель, а деревянную горку исписали перманентным маркером приличными и не очень надписями. Да только обещания все были пустыми — дождались до того, что этим занялась сама жительница с шестого этажа. Собрала деньги и организовала новую закрытую детскую площадку со спорт-тренажёрами и мягким покрытием, по которому идёшь, как по одеялу. Она лично передала ключ Арсению, перехватив его на первом этаже. Ещё бы. Он ведь деньги сдавал. Приятный голос из динамика сообщил о прибытии на первый этаж, и Попов вышагнул из кабины, сжимая в пальцах синий ключ-таблетку. Даже здесь, в подъезде, благо не обнаруживается алкашей или других представителей подобной социальной ступени, поэтому он смело толкнул входную дверь и вдохнул морозный воздух ноябрьской ночи. На улице совсем пусто — только в новостройке напротив горел свет в нескольких окнах на самых верхних этажах. Вывеска «Магнита» освещает протоптанную тропинку от крыльца до угла дома, и Арс шагал по ней, слыша хруст свежего снега под ботинками. Светофоры исправно работали, что удивительно. Изредка проезжали машины в сторону проспекта, не стесняясь включать музыку в салонах на полную. Отчасти именно из-за таких водителей мужчина мучился со сном. Дом буквой «П» и подъезд, который выходил не во двор, заставили писателя оглядываться в тёмной аллее, после которой, за углом, можно было попасть в сам двор, огражденный забором с прутьями. Он остановился, когда уловил хруст снега под ногами, но звук сразу же прекратился, и он усмехнулся своей глупости. Паранойя скоро доведёт его до белого каления. Арсений без проблем пересек парковку и прислонил ключ к домофону с красной надписью, чтобы ориентироваться в темноте. Устройство довольно пропищало, пропуская его внутрь, и брюнет сразу нашел глазами тёмные окна своей квартиры. Даже здесь ему не повезло: все окна и балкон выходили во двор, а подъезд по-дурацки на улицу, прямо на перекрёсток. Ему было искренне жаль, потому что с его стороны закаты и рассветы видно не так хорошо, как хотелось бы, а окна в сторону главной улицы бы значительно улучшили положение. Мужчина осторожно наступил на мягкое покрытие площадки и оглянулся. Он здесь впервые. Внимание сразу захватила плетёная круглая качель на толстых цепях, и писатель уверенно двинулся в её сторону. Вокруг было тихо, только изредка проезжающие по ту сторону дома машины нарушали эту тишину. Даже на балконе соседа не было видно света из квартиры, что означало лишь то, что тот либо уторкался, либо ушёл вглубь трёшки — к комнатам, через стену от которых квартира самого Арсения. Он взмолился, чтобы этот алкоголик хотя бы сегодня не слушал свой глупый плейлист на полную громкость или не звал в гости кого-нибудь, дав мужчине поспать. Брюнет сел на вязаную сидушку качели и поднял глаза на ночное небо. По нему медленно плыли облака, издалека было даже видно огни пролетающих самолётов. Он проследил за одним, пока тот не скрылся за особенно большим облаком, опустил взгляд под свои ноги и начал медленно отталкиваться от земли, раскачиваясь. Этот двор хранил в себе множество воспоминаний. Мама с бабушкой переехали сюда, когда маме было шесть. Квартира была выдана государством, и Арсений до сих пор задавался вопросом, где бы он сейчас жил, если бы его дед не был военнослужащим. Может быть, вообще не в Екатеринбурге, городе-миллионнике, а так и остался бы в селе, где родилась и выросла его мать. Да он, если честно, и не был против, вся эта городская суета совершенно точно не для него, но старый деревянный дом там давно снесли, и возвращаться туда, кроме как на кладбище, некуда и незачем. Из раздумий молодого человека вывел не тихий скрип или лязг цепей качели, а такой же одобряющий звук домофона, означающий только одно. Кто-то зашёл на эту территорию, и Арсу пришлось почти кувыркнуться на качели, чтобы сесть лицом в другую сторону и попытаться разглядеть в вошедшем знакомое лицо. Или опасность. Юноша шагал по периметру, явно намереваясь тоже зайти на площадку. В темноте можно было разглядеть, как он искал что-то по карманам, а потом незнакомец заметил сидящего на качели Арсения и уверенно двинулся к нему. Брюнет натурально испугался, потому что этот высокий человек знакомым ему не казался абсолютно — походка у него была слишком энергичная, будто бы даже вприпрыжку, и до этой встречи писатель даже не знал, что капюшоны у толстовок могут быть такими огромными. — Извиняйте, — сказал он, — у вас огоньку не найдётся? Я свою жигу посеял где-то, — великан пожал плечами и выжидающе посмотрел на него. Попов похлопал себя по карманам, случайно вновь выронил связку ключей, которые молодой человек сразу поднял и протянул несчастному писателю, оказавшемуся в совершенно неловком положении. Он как-то резковато их забрал, невесомо касаясь чужих холодных пальцев, ещё раз проверил куртку на наличие зажигалки и качнул головой — дома всё оставил. — Нет, — ответил Арсений, поднимаясь с качели. — Сорян, если потревожил, — незнакомец разочарованно выдохнул, обошел вставшего мужчину и сам плюхнулся на качели. Он вертел в пальцах незажжённую сигарету и начал медленно раскачиваться, выпрямляя свои километровые ноги, — но очень жаль. Писатель внезапно почувствовал себя так, словно его застали врасплох. Что ему сейчас нужно сделать? Сказать, что всё в порядке? Попросить подвинуться, потому что он тоже хочет качаться? Развернуться и уйти? — Не переживай так, — почему-то внезапно перешел на «ты» собеседник, — я ж не бухой. Нормально всё. Он ничего ему не ответил, сделал только шаг назад, чтобы ему случайно не прилетело чужим огромным кроссовком по лицу. Молодой человек в капюшоне сначала раскачался чуть сильнее, а потом притормозил ногами с характерным звуком трения подошв о поверхность площадки, и выпрямился в полный рост. Подошел к мужчине, сдул светлую кудрявую чёлку со своего лба и протянул руку. — Антон. Знакомое имя, к сожалению, не вызвало в Арсении никаких светлых порывов продолжать странное знакомство, потому что человек, носящий такое же имя, уже несколько лет терроризировал его через стенку. Он до сих пор видел в этом Антоне опасность, потому что до этого никто не знакомился с ним вот так: в час ночи, качаясь на качели в собственном дворе, в большом капюшоне и совершенно неестественно больших кроссовках. Арсений рассматривал протянутую ладонь слишком долго. На чужих длинных и тонких пальцах, казалось, было сразу десять колец — они массивные, с какими-то камнями и даже черепами. Мужчине такие украшения никогда не нравились, они тяготили образ в целом. И создавали лишний шум. Пауза затянулась и пересекла грань, после которой становилось неловко уже не только Арсению, но и длинному человеку напротив. Антон уже, видимо, собирался сунуть руку в карман, хмыкнув носом, но писатель спохватился, назвал своё имя и спешно пожал её. Холодная. — Я бы в бистро сходил, да там алкашни навалом, как обычно, — молодой человек пожал плечами. Брюнет пару секунд размышлял над его словами — он быстро потерял нить разговора и совсем забыл, что речь идёт о зажигалке. — Что есть, того не отнять, — ответил Арсений. Парнишка кивнул ему с лёгкой улыбкой и сунул руки в карманы. — А чего так поздно сидишь здесь совсем один? Ждёшь кого-то? Мужчина уставился себе под ноги и захватил губу верхними зубами. Кого-то ждать. Когда лишаешься чего-то подобного — казалось бы, обычной мелочи — сразу начинаешь задумываться о смысле тех или иных вещей. Например, как всё-таки классно иметь возможность кого-то ждать. У дверей магазина, на остановке или в квартире. Готовить этому кому-то еду на работу, каждое утро смотреть на его щётку в стакане над раковиной и просто знать, что есть второй человек, которого можно где-нибудь подождать, о чём-то с ним поговорить… Просто знать, что он тоже есть. Живёт свою жизнь. Но выбрал жить её рядом с тобой. — Мне некого ждать, — он почувствовал, как внутри растёт непонятное напряжение, — решил посмотреть, какой нам двор сделали. Я деньги сдавал… — Я раньше тебя здесь не видел, — мгновенно ответил Антон, зябко ведя плечами и легко кивая. Арсений заметил, как юноша начал переминаться с ноги на ногу и сильнее вжал шею. Потребность в социальной жизни и выходах в общество у Арсения пропала ещё несколько лет назад. Это был тяжёлый период для него (мужчина не уверен, что он «был», скорее «есть»), когда еда перестала быть вкусной и нужной, сон — приятным, а жизнь в целом — терпимой. Арсений вообще раньше имел, казалось, целый абонемент в мир снов — увлекательные истории и необычные образы порой становились целыми сюжетами для стихов и рассказов писателя. Позже начался тот период, когда вроде живёшь, пытаешься восстановить поломанные мосты внутри себя, а потом задаёшься вопросом: а что это такое — жизнь, и с чем ассоциируется? Возводить кого-то в непонятный Вавилон или быть самим собой, только вот давила то ли тишина, то ли само существование. Приснилась бы вновь страна чудес, где по тропам, с улыбкой за пазухой, можно бродить часами и не заблуждаться в людях и самом себе. То самое время, когда пытаешься потеряться в алкоголе, если повезёт, в каком-нибудь переполненном клубе на Малышева, стараешься находиться среди полупьяных людей, чтобы хотя бы среди них не погружаться в свои невеселые мысли. Только через время всегда приходило осознание, что в бесконечном избегании самого себя нет никакого смысла. От себя, как известно, не убежать, так ведь? Становилось понятно, что спиртное — не лекарство, а душевная боль — не физическая. И тогда начались бесконечные поиски «лекарства», которое вылечит от всех душевных терзаний. Только его, к сожалению, как и лекарство от рака, пока не придумали. — У меня подъезд на перекрёсток, — тихо ответил брюнет, не найдя в голове отговорки получше, которая бы не вызвала дополнительных вопросов у фактического незнакомца. Антона ответ, по всей видимости, устроил — он кивнул, снова повел плечами и два раза невысоко прыгнул, чтобы согреться. Пустой, ничем не примечательный диалог двух незнакомых людей, которые по нелепой случайности встретились на пустой детской площадке в час одной ноябрьской ночи. Арсения просто спрашивали, Арсений просто отвечал, уже думая о том, что лучше бы вообще не выходил. Прислушивался бы к шуму в соседской квартире, пил свою «Принцессу Нури» и листал ленту в какой-нибудь из социальных сетей. Арсений свой резкий порыв выйти на улицу понимал лишь частично, обуславливая это своим нетипичным мышлением и алекситимией. Во двор через автоматически открывающиеся ворота заехала машина красного цвета, и мужчина сразу заметил, как всё внимание парня перед ним довольно резко перешло на вышедшего из автомобиля молодого человека. Водитель, видимо, намеренно искал глазами его же и заметно напрягся, когда столкнулся взглядом с Антоном. — Долго булки свои морозить будешь? — крикнул он с парковочного места, сунув сигарету в зубы и поджигая её. Арсений подумал, что именно так, наверное, и должны выглядеть люди, орущие ночью под его окнами: лысый, немного сутулый и невысокий молодой человек выдохнул клуб дыма в морозный воздух. Антон поджал губы, натянул капюшон толстовки посильнее и попытался как будто бы спрятаться за Арсения. Или ему так показалось. — Или тебе особое приглашение нужно, мадмуазель? — Извини за это, — прошептал юноша, — я Шастун. Антон Шастун. Напиши мне где-нибудь, — он снова протянул руку для ещё одного рукопожатия, мужчина пожал её и в непонятках проводил взглядом своего нового приятеля, когда тот начал делать широкие и резкие шаги в сторону дерзковатого парня у машины. Двое молодых людей тихо (за что Арсений им очень благодарен) о чём-то переговаривались, и Попов даже при желании не стал бы подслушивать этот разговор. Не потому, что его так учили (но это, конечно, тоже), а потому, что его действительно не волновало, кто это и почему он так внезапно ворвался в эту одну небольшую ситуацию, которую писатель внутри себя точно обозначал как «неловкая». Через меньше, чем минуту, Антон помахал Арсению, поджег свою сигарету зажигалкой прибывшего и уселся на пассажирское сидение спереди, со вкусом втягиваясь. Машина покинула территорию дома так же быстро, как и появилась. Арсений выдохнул короткое «ничего не понятно, но очень интересно», поковырял в пальцах в кармане пуховика ключи от квартиры и принял решение вернуться домой, про себя повторяя нетипичную фамилию на шипящий.

***

      Мужчина что-то недовольно бурчит, переворачиваясь на скрипучем продавленном диване на другой бок и зарываясь носом в одеяло поглубже. Стук в дверь стал ещё громче примерно через два Арсовых «идите туда, откуда пришли», и он не выдержал, разлепляя тяжёлые ото сна веки. Арсений шаркал тапочками по полу, натягивая на себя первую попавшуюся в шкафу футболку. Он даже не посмотрел в глазок, совсем позабыв о своём чудаковатом соседе и неприятностях, которые он может писателю принести, и открыл дверь. — Да ладно, Арс, неужели спишь ещё? — удивилась девушка, протискиваясь между брюнетом и стеной в прихожую, таща за собой маленькую девочку. — До тебя не дозвонишься, думала, что-то случилось. — Привет, — прохрипел Арсений, сонно моргая. Он помог блондинке снять пуховик, повесил его на крючок и помог девчушке развязать узелок шапки под подбородком. Квартира постепенно наполнилась запахом сладких женских духов, и от этого начала немного кружиться голова. — Ты опять ничего не ешь? — выругалась она, хлопнув рукой по впалому животу мужчины под футболкой, совсем не стесняясь. — Мне скоро переезжать к тебе надо будет, похоже. — Перестань, Кать, — мужчина отстранился, натягивая футболку чуть ли не до самых колен. Позова щёлкнула его по носу, взяла Савину на руки и отправилась в крохотную ванную, чтобы помыть руки привычно ледяной водой. Арс, стараясь окончательно проснуться, побил себя по щекам и принялся разбирать принесённые подругой пакеты с продуктами на кухне. Катя присоединилась к нему через пару минут, усадив дочь на один из кухонных стульев. — Ты чего такой помятый? — вполголоса поинтересовалась девушка, раскладывая куриные яйца в специально отведенную ячейку в холодильнике. Арсений улыбнулся рассматривающей его во все глаза Савине, ещё раз протер глаза и широко зевнул, прикрыв рот руками. — Домой только в два пришёл. — Ого, — хмыкнула Катя, поймав его взгляд, — граф Арсений решил покинуть свои апартаменты? — Графу Арсению просто слишком плохо сидеть дома, — пожал плечами мужчина, — и он качался на качелях в час ночи. И ему было спокойно и хорошо. — Я тоже хочу качели, — сказала девочка, смотря на мать. Она пообещала дочери сходить покачаться тоже и вернулась к беседе с другом-полуночником. Катя появилась в жизни Арсения уже лет двадцать тому назад. Они вместе со школьной скамьи, и как-то так получилось, что она практически единственная, кому Попов доверял всё самое сокровенное, но единственная осталась рядом и ни разу не дала повода усомниться в себе и своей готовности помочь парню. Она разделяла с ним унылые ночи на кухне с бутылками вина, гладила по волосам, когда он задыхался от слёз, приносила ему продукты и готовила еду, потому что знала, что сам Арсений никогда и ни за что не признается, что голодный, да и просто всю жизнь идёт с ним бок о бок, подавая свои нежные руки в необходимые для этого моменты. Арсений даже вальс танцевал с подругой на её же свадьбе на правах отца или брата, потому что Катя посчитала бы оскорблением отказ от такого важного для неё танца. Он искренне извинился перед её мужем — Димой, улыбнулся ему и всё-таки поднялся с юной невестой на сцену и приобнял её за талию. А ещё, если бы не она, Арсений не уверен, что он бы всё ещё стоял на этой земле. Пускай и пошатываясь. — Арс, — Позова сжала плечо брюнета, — посмотри на меня. Он поднял на неё свои заспанные глаза и уловил в её каре-зелёных взволнованность и противную, липкую жалость. В животе скрутился нервный узел, а в горле — комок, и мужчина обречённо выдохнул, анализируя это чувство. Оно было, вообще-то, знакомым: сдавливало солнечное сплетение, скручивало его, топтало, словно вытряхивало оттуда остатки чего-то искреннего, ещё отдалённо похожего на человеческое, такое необъяснимое и этим же притягивающее. Расползалось по телу, перехватывало дыхание, бегало по коже крупными мурашками и противной тошнотой. Катя чему-то кивнула пару раз, отправила Савину в маленькую комнату посмотреть мультики (включить телевизор у девочки сложностей уже не вызывает — настолько часто она занималась этим в квартире дяди Арсения) и обеспокоенно вздохнула, поднимая внутренние уголки бровей вверх. Она выглядела действительно подавленной и какой-то отчуждённой, будто бы сейчас не Арса бьёт противной дрожью, а её саму. — Расскажи мне, что с тобой снова происходит, — мягко попросила она друга, поглаживая его плечо. Мужчина молча ушел в свой импровизированный кабинет, вытащил с полки над столом толстую коричневую папку и принес её на кухню. Он сел на шатающийся стул, подтянул одно колено к груди и принялся искать среди кучи страниц в файлах нужный листок. Катя смотрела на бегающие глаза Попова, отметила их небольшую красноту и приняла из его рук альбомный лист, исписанный от начала до конца мелким почерком. Она тихонько взяла его ладонь в свои пальцы и начала поглаживать косточки, бегая глазами по строчкам.       «Мне грустно. Мне всё ещё больно за людей, которых пришлось оставить, за воспоминания о тёплом и ласковом. Больно за недосягаемые больше морозные звёзды, за упущенные чернильные ночи, за самые прекрасные, самые одинокие рассветы: рассветы, потерявшиеся в годах так давно, рассветы, которые никогда больше не будут принадлежать оставшейся в прошлом ей. Грустно о детстве, грустно о сказках, грустно о том самом-самом сокровенном, что так и не достигло весны. Мне грустно — сейчас даже больше, чем прежде. Но за окном идёт дождь, и прохлада заполняет собой комнату, чем-то мягким и уютным: мерный стук капель о стекло отдаленно напоминает об утерянном с годами шелесте травы под окном родного города. Мне грустно, но июль ласково и неспешно уступает место августу, оповещая о скором конце лета, о скором начале осени, о зиме, которая пролетит совсем незаметно, а там и весна — вернётся с надеждой и новыми обещаниями. Мне грустно, но жизнь продолжатся — непримиримо, но ласково — не подталкивает проститься со звёздами и сказками, лишь только отпустить. Будут новые звёзды, будут новые сказки, новые люди, новые обещания. Новое то, ради чего стоит продолжать пытаться. Но я не хочу. Мне грустно».* Девушка поджала губы, положила страницу на стол и приложила ладонь к своему лбу, опираясь на неё. Пальцы Арсения чуть сжали её собственные, — «что скажешь?» — а глаза рассматривали как-то по-детски наивно, будто бы Катя — ответ на все его вопросы. Но она им не была. Как там говорят? «Если в тебя влюблён писатель, ты никогда не умрёшь»? Правду говорят. — Арсений, как бы ни было грустно и прискорбно, но нужно принять то, что люди приходят и уходят. Ты уже взрослый мальчик, и не мне тебе объяснять, что это нормально. Он как-то грустно улыбнулся ей, еле заметно кивнул и предложил чай, решая сменить тему. Сложно смолчать о чём-то. Особенно сложно утаить что-то от бумаги. Поэтому Арсений поставил чайник, достал из шкафа кухонного гарнитура две разные кружки (одну — Кати, с кактусами и васильками, а вторую — Арсения, с фрагментами манги «Наруто»), кинул в них по одному пакетику любимой «Принцессы Нури» и вернулся к столу. Вернул лист обратно в файл папки под многозначительным взглядом девушки и унес обратно на пыльную полку, заглянув по дороге к Савине. Она помахала ему маленькой ручкой и подпела песенке про Синий Трактор. Катя на кухне обречённо вздохнула и проводила взглядом красную машину, заехавшую во двор дома, за окном.

***

      Арсений шипит сквозь зубы тихое ругательство, когда на крыльце подъезда пугается и практически падает из-за заснувшего на ступенях алкаша. Мужчина выглядел чересчур расслабленным для такой обстановки и нисколько не реагировал на внешний мир в целом, только почесал сквозь сон свою длинноватую, спутавшуюся бороду, и перевернулся на другой бок. Брюнет, из чистого уважения к людям старше себя по возрасту, аккуратно его обошел и рвано выдохнул, стоило ему отойти на безопасное от чужой тушки расстояние. Суровые российские реалии. На улице пахло разлитым бензином и выхлопами фуры, которая подъзжала к магазину с новым завозом ассортимента продуктов. Арсений поморщился, потому что, помимо всего вышеперечисленного (и не очень приятного), на дороге ещё и снег смешался с грязью, превратившись в противную слякоть. Будто не ноябрь сейчас вовсе, а конец марта, который писатель так не любил. Он шуршал в кармане своим пакетом из того же «Магнита», в который отправлялся по протоптанной кем-то до него тропинке. Примерно подсчитывал, сколько ему сегодня нужно потратить, чтобы не остаться с голым задом до конца месяца. Улыбался даже, потому что мог раскошелиться на целую палку колбасы. И шоколадку. Когда Арсений с силой топал ногами, чтобы противная, грязного серо-коричневого цвета жижа отстала от его ботинок, из магазина вышла его соседка — бабулечка, с которой дружила его мама. Она отругала его за короткие носки и джинсы с голыми коленками, а мужчина помог ей спуститься со ступеней, чтобы не поскользнулась, вежливо попрощался и залетел в супермаркет, стуча зубами от холода. Может быть, эта пожилая женщина в чём-то и права. Он кивнул знакомой продавщице, ещё раз потопал ногами на входе, чтобы не растаскивать грязь по магазину, взял красную корзинку из кучи таких же и двинулся вглубь продуктового. Молился, чтобы никаких неловких ситуаций не произошло хотя бы в этот раз — лишь бы у него не протекло молоко на кассе, он не переспрашивал кассира, потому что тот тихо говорит, и ему хватило денег на карте, чтобы не оформлять возврат, который мучительно долго, зараза, оформлялся и сопровождался громким «Галя, у нас отмена». Арсений набрал в корзинку пару яблок, один банан, банку варёной сгущёнки, палку обещанной самому себе колбасы и два пакета молока. Вот что-что, а молоко он правда любил. Только оно, блин, дорожало с каждым разом, по ощущениям, на миллион рублей. От шоколадки писатель решил всё же отказаться, потому что отвес на весах совсем не хотелось восполнять наеденными с неё калориями. Так что он двинулся в сторону кассы и улыбнулся, заметив, что там нет длинной очереди. — Паспорт, пожалуйста, — с нажимом сказала женщина за кассой, требовательно протягивая руку молодому человеку. Он опустил капюшон своего чёрного худи и нахмурил брови. Арсений нахмурился тоже, потому что лицо это точно уже где-то видел. — Вы серьёзно? — он провел рукой по своему лицу, явно намекая на то, что уж точно не выглядит как подросток. — Абсолютно. Молодой человек, не задерживайте мне клиентов, пожалуйста. Без паспорта не продам. Парень беспомощно выдохнул, и Попов совершенно точно уловил тихий мат, сорвавшийся с его губ. — Я куплю, — встрянул Арсений, — давайте, сколько там? Винстон, синий же, да? — Да, — кивнула кассирша, совсем не удивляясь такому исходу событий, — а давно вы в помощники малолеткам заделались, Арсений? — Мне двадцать четыре! — возмутился молодой человек, несколько дней назад прозвавший себя Антоном. На его лице было сложно не заметить удивление. Видимо, встретиться вот так он тоже совсем не ожидал. — Безнал. Только мою корзину отдельно пробейте, пожалуйста, — сказал Арсений, прикладывая карточку к терминалу. Он довольно пикнул, женщина отдала ему чек, а брюнет — сигареты юноше, стоящему рядом. Она быстро пробила все его немногочисленные товары, мужчина так же расплатился и, совсем не стесняясь, достал свой личный помятый пакет. Он принялся складывать продукты в него, стараясь игнорировать испытывающий взгляд зелёных глаз на себе. Из магазина они вышли вместе, и оба зачем-то остановились перед лестницей. Арсений наконец тоже поднял на юношу глаза и мягко чему-то улыбнулся. — Неужели я реально на малолетку похож? — обиженно произнес Антон, и Попов прыснул. — Есть немного. — Ну ебстудэй, — он ухмыльнулся и порылся в кармане, — вот, это тебе. Две соточки. Спасибо. Брюнет отмахнулся от чужих денег, потому что просто не видел в них надобности. Он всё равно планировал потратить их на шоколадку, так что этот парень его, в каком-то смысле, даже спас. — Да не нужно, спасибо. Винстон синий, значит? — Ну да. Хз, с пятнадцати лет только его курю. Как-то и не пробовал другое. Арсений понятливо кивнул, сжимая в руке чуть тяжёлый пакет. — Почему не написал? Прости, что тогда убежал, — Антон сунул деньги обратно в карман и оставил ладони там. Но мужчина уже и так заметил обилие колец и браслетов на них. Почему не написал? Да как-то, ну, смысла не видел? Не сказать, что его заинтересовал Антон как собеседник. Интерес вызывала скорее абсурдность ситуации. Неужели люди реально вот так знакомятся? Просто столкнувшись где-то по случайным обстоятельствам? — Не нашёл тебя в социальных сетях, — откровенно соврал Арс, хмыкая носом. — Судьба очень явно намекает нам на то, что надо начать общаться, видимо, — он усмехнулся, распечатал купленную писателем пачку сигарет и выбросил прозрачную упаковку в мусорку рядом. Достал одну палочку, сунул её в искусанные и обветренные губы и вынял из того же кармана жёлтую пластиковую зажигалку. Купил всё-таки. Хотя неделя прошла, конечно, купил. Арсений на это лишь неопределённо кивнул, потому что искренне не знал, как вести себя в этой ситуации. Парень внезапно уткнулся в свой телефон, пролистал там что-то, а потом показал мужчине QR-код с надписью ниже «Мой профиль». — Во, отсканируй. Брюнет несколько секунд просто стоял со своим глупым пакетом в руках. И не менее глупым взглядом, наверное, потому что Антон смотрел на него, как на дурачка, пока до Попова не дошло, что от него хотят. Он перехватил пакетик в другую ладонь, разблокировал свой мобильный и навел камеру скан на код. Его сразу перекинуло на страницу Шастуна, и он почему-то искренне этому удивился. — Я как будто снова учу кого-то пользоваться интернетом, — усмехнулся Антон, — вот сюда тыкну сам, окей? А то отмажешься ещё, — он кликнул на «Добавить в друзья» в Арсовом телефоне, и он от этого захотел возмутиться, мол, почему его личное пространство нарушили, но после этого Шастун сразу же отошел на безопасное от его мобильника расстояние, втянулся в свой дурацкий Винстон и улыбнулся. — Тогда до встречи? Арсений кивнул, думая о том, состоится ли эта встреча вообще, развернулся и пошел в сторону своего подъезда, надеясь, что алкаш уже выспался и ушёл, дав дорогу нормальным людям. Но это оказалось лишь мечтами, поэтому он не без трудностей перешагнул его и совсем не удивился, когда в лифте на его телефон пришло уведомление. Антон Шастун, 17:48 привет я кузя помнеш Попов прыснул и пообещал ответить позже, когда разгрузит свой пакетик и сделает горячий чай.