вечный во мраке свет

***

      you not the same — tilekid       Арсений кинул на дно кружки горсть растворимого кофе, залил его кипятком из старенького чайника и сел на кухонную табуретку. Она шаталась, грозя опрокинуть мужчину вместе с горячим напитком у него в руках, но он лишь хмыкнул носом и постарался удержать равновесие, делая небольшие глотки из кружки. Телефон в руке уже достаточно нагрелся, чтобы положить его на стол, а не обжигать пальцы горячим корпусом. На мгновение даже стало страшно, что мобильник взорвётся от такого внезапного количества активности. Арсений неосознанно сравнил себя с собственным телефоном — он к такой социальной активности в своей жизни, которая, казалось бы, уже давно не сдвигается с мёртвой точки, тоже готов не был. Фотографий почти нет, на странице намного больше репостов из разных сообществ с анекдотами и приколами, но писатель всё равно приблизил лицо молодого человека на каждом немногочисленном снимке. Мягкие черты лица, обилие кофт с огромными капюшонами, красная машина на фоне и кольца, кольца, кольца — несколько снимков представляли собой просто стол, заваленный украшениями, с ёмкой подписью «скоро открою ювелирный». Попов усмехнулся и перешел в свой профиль. Одна чёрно-белая фотография с растрёпанными волосами, репост цитаты на латинском и незамысловатый статус «я не знаю, где фазан». Довольно интересно, какое впечатление он, Арсений, производил? Закрытого и нелюдимого или загадочного и харизматичного? Порой так хотелось заглянуть в чужие разумы, проникнуть в чью-то голову и мысли — все воспринимают всё абсолютно по-разному, и это так пугало, завораживало и интриговало. Арсению столько раз говорили о его красоте, столько раз сравнивали его глаза с Марианскими впадинами, чистым небом, лазурной водой, морозом и льдом, что он невольно вглядывался в отражение каждый раз, но не видел там ничего необычного — только бледный голубой цвет и пугающий своей темнотой зрачок посередине (хотя это отчасти даже работа писателя — видеть необычное во всём, что окружает человека). И потом только кивал на очередной комплимент от потенциального незнакомца в каком-нибудь клубе, прокручивая в голове «ложь во благо» и пряча глаза за тёмными линзами солнечных очков. Сквозняк тянулся по полу, заставляя мужчину поджать пальцы ног. Протянуть руку, чуть отодвинуть старые шторы и закрыть кухонную форточку казалось непосильной задачей, поэтому он в два больших глотка допил свой кофе, поставил кружку в раковину, обещая себе помыть её позже, и удалился в «кабинет», закрыв за собой дверь. Мигающая настольная лампа всё ещё изрядно раздражала, и Арсений нашел решение получше — воткнул в удлинитель вилку лампы для растений, которую он собственноручно прикрутил к окну, и она вмиг осветила всю комнату так, как будто бы сейчас не ночь, а ясный день. Арсений уселся за стол, рассматривая пробковую доску над ним. Без открыток, один взгляд на которые возвращал писателя в дни, которые тянулись как нуга, этот импровизированный стенд выглядел в два раза лучше. И смотреть намного приятнее — теперь здесь только цитаты из книг Достоевского, календарные листы, перечёркнутые красной ручкой, фотографии из «прошлой жизни», тексты любимых песен и некоторые стихи его собственного сочинения. Своеобразная лента времени, которую брюнет активно пополнял различными бумажками и вырезками. Жаль, рисовать не умел. Ещё он выкинул все зелёные фломастеры, которые нашёл в своей канцелярии. Просто чтобы не вспоминать, обмануть самого себя и сделать вид, что фраза та не выжжена на подкорке.       «всё забыть.       открыть окна.       вынести всё из комнаты.       ветер продует её». Антон Шастун, 00:43 многоуважаемый арсений, не хочу показаться навязчивым хотя, вообще-то, хочу но не могли бы вы уделить мне капельку своего внимания??? Многоуважаемый Арсений вернулся из мысленного лабиринта, на каждом повороте которого треклятое имя из прошлого, посмотрел на уведомления на экране блокировки и усмехнулся. Надо же. И правда не просто так ведь, чертяка, страницу попросил.

Арсений Попов, 00:43 Смею выделить вам пару минут из своего плотного графика.

Антон Шастун, 00:44 вот это ничего себе спасибо за подгончик думал во двор тебя позвать но меня уже наверное не отпустят

Арсений Попов, 00:45 Может, тебе всё-таки не 24? Проницательная тётя Галя за кассой очень редко ошибается.

Мужчина помассировал висок, отправляя сообщение, щёлкнул чёрной ручкой и принялся вырисовывать в какой-то тетради рандомные каракули. Диалог стих так же быстро, как и начался, и брюнет уже почувствовал, как сзади к нему потихоньку начала подкрадываться сонливость, отдаваясь приятной усталостью во всём теле. Через несколько минут Арсений открыл ещё одно уведомление, глупо улыбнулся фотографии паспорта, которую Антон ему прислал, и отправил два больших пальца, удостоверившись, что парню и правда лет столько же, сколько атласной свадьбе. Задавать глупые вопросы о том, почему же и кто не отпускает взрослого юношу на улицу в полночь, совсем не хотелось, да и не моглось — мужчина устроился поудобнее на скрипучем диване, укрылся толстым одеялом: форточку на кухне так, блин, и не закрыл.

Арсений Попов, 00:56 Доброй ночи, Антон.

***

      — Вторая дверь слева, не перепутай! — настойчивее повторила она, шурша чем-то на фоне. Мужчина запнулся о бордюр, чуть не упав носом в грязь, смешанную со снегом, но вовремя выставил вторую ногу вперёд, воздерживаясь от падения. Сейчас бы собирал себя тут по косточкам. — Да понял я, понял, — раздражение медленно перерастало в натуральную агрессию, и от этого по-детски бросить трубку хотелось ещё больше. Складывалось ощущение, что Арсу не тридцать два, а примерно на двадцать лет меньше, раз уж он вызывал такие сомнения даже у самого близкого человека. — Пойми, что я просто переживаю! Я предупредила Елену Леонидовну, но ты всё равно должен объяснить ей, что и как, — прощебетала Катя, — ты просто рассеянный с улицы Бассейной. — Однако ты всё равно поручила мне такую «невыполнимую» задачу, — Арсений обиженно фыркнул, — знаешь, я думал, ты обо мне лучшего мнения. Мимо проехал троллейбус, который Попов до этого ждал добрые десять минут — теперь хотелось не только сбросить вызов, но и кинуть телефон в сугроб, прыгнуть сверху и покричать матом. — Давай, Арс, — подруга хлопнула дверью, видимо, входной, — мне пора. Отзвонись потом. Арсений проглотил едкое «очень постараюсь», кинул в ответ только тихое «угу» и пропыхтел от злости, когда заметил, как покраснела рука от долгого нахождения на морозе. Бесило всё неимоверно. Троллейбус благополучно пропал из поля зрения, завернув за угол, и писатель постарался шагать по улице быстрее, чтобы свернуть через несколько десятков метров направо, перейти небольшую аллею и попасть на территорию детского сада, где его, как сказала Катя, уже ждала Елена Леонидовна. И Савина. В какой-то момент он настиг медленно идущую бабушку, которая ползла медленнее черепахи — понять её очень даже можно, Арсений вон сам несколько минут назад чуть не лишился целых костей, а отсутствие гальки на гололёде замедляло движение всех людей на свете в целом. Открытый каток, получается. Понять её очень даже можно, но и невозможно тоже — хотелось показательно обогнать и обернуться потом, язвительно показав язык старому человеку, но Попов мог только обойти старушку по метровым сугробам справа от дороги и ускориться, чувствуя, как носки в ботинках промокли от попавшего внутрь снега. Иногда интеллигентное воспитание очень сильно мешало жить. Савину Арсений должен забрать через десять минут, и он очень надеялся, что успеет — всё-таки профукать возможность показать себя как ответственного и настоящего друга он не мог. Даже если просьба от твоей лучшей подруги, и ей вообще ничего доказывать не надо было, но маленький чертёнок на правом плече очень сильно негодовал, заставляя мужчину разработать план мести. Заявить Позовой, что «я, вообще-то, справился», кинув ей фотку девочки, которая довольно смотрела бы мультики в его маленькой комнате. Но это всё потом. Сейчас только онемевшая рука в кармане куртки, мокрые ноги и совершенно точно обветренные губы, на которые потом придётся потратить свою заканчивающуюся гигиеничку. Дима и Катя поехали на похороны их общего коллеги (Арсения удивило, каким будничным тоном Позовы ему об этом сообщили), и ими же было принято решение оставить дочь до вечера в медвежьей берлоге Попова. Ему, если честно, только в радость, хотя бы будет не так одиноко, но только он совсем не рассчитал, что может встать не с той ноги — сегодня вообще всё из рук валилось, ломалось и бесило: и троллейбус этот, будь он неладен, и бабуля на гололёде, и сам гололёд, и мокрые носки, и чёртов этот детский сад, и весь этот мир, все люди, собаки, кошки, хомяки, квокки, лягушки и насекомые. Хотелось предать проклятию всё, на чём свет стоит. Арсений ещё пару раз поскользнулся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, пока шел по аллее, и уже когда открывал калитку садика, вроде как, успокоился. Он надел бахилы на входе, поднялся на второй этаж, рассматривая яркие таблички на каждой из дверей, и вспомнил слова Кати о второй слева. На ней красовалась надпись радужными буквами — «Ромашки», и мужчина невольно усмехнулся — конечно, что же ещё. Дети же — цветы жизни. Попов зашел в небольшую комнатку с рядом шкафчиков, на каждом из которых наклейка с именем и фамилией каждого ребёнка. Он снял шапку, чувствуя, как мозг и тело постепенно разморило теплом помещения. За стенкой слышались звонкие детские голоса, в воздухе витал запах вкусно приготовленной пищи для ребят, и Арсению внезапно тоже очень захотелось стать пятилетним ребёнком: кушать после прогулки борщ с чесночными пампушками, спать днём и шуровать домой, держа за руку своего любимого взрослого. А ещё учиться читать, писать и считать, соединять буквы в слова, а слова — в предложения. И всё это сейчас казалось таким далёким и ненастоящим, что и не верится даже, что тебе, вообще-то, уже четвёртый десяток, ты пьёшь вино в одинокой двушке, мёрзнешь под самым тёплым одеялом и пытаешься не загнуться от собственных душевных терзаний. Из группы вышла невысокая девушка лет двадцати пяти, она заметила вошедшего брюнета и улыбнулась краешком губ. — Арсений Сергеевич? — А вы, я полагаю, Елена Леонидовна. Она заправила за ухо прядь светлого каре, кивнула и сильнее закуталась в свою большую кофту на замке. — Екатерина меня предупредила. Ничего серьёзного не случилось? — С ней всё в порядке, просто по определённым обстоятельствам нужно было срочно отъехать. А за Савиной гонцом отправили меня. — Поняла, — блондинка улыбнулась ещё шире, — тогда пойду позову вашу девочку. Арсений кивнул, улыбнулся ей тоже, сжимая в пальцах шапку, а когда воспитательница ушла, сел на низкую скамейку возле детских шкафчиков и сверился со временем на телефоне. Минута в минуту пришёл. Непонятно, правда, что могло случиться, если бы он опоздал, но Катя так яро его торопила и уговаривала прийти вовремя, что он просто не мог сопротивляться. Пускай и детей в группе ещё много, и никто из родителей в коридоре садика не толпился. Антон Шастун, 17:02 категорически приветствую Брюнет удостоверившись, что девушка пока не привела к нему Савину, быстро печатает ответ.

Арсений Попов, 17:02 Привет. Не уверен, что наш диалог будет долгим и интересным, но я правда рад, что он вообще состоится.

Сообщение прочитали мгновенно. Арсений разглядывал мальчика, который катает какую-то машинку прямо у входа в группу. Тот тоже иногда поглядывал на мужчину. Антон Шастун, 17:03 ъоъоъоъоъоъ а что ты мафиози какой? у нас пока ни одного полноценного диалога и не состоялось лмао

Арсений Попов, 17:04 Я среди детей. Что значит «лмао»?

Савина выбежала вперёд воспитателя, улыбнулся Арсу и протянула к нему руки. Брюнет приветственно её обнял. — Сав, что нужно сказать Елене Леонидовне? — он пригладил тёмные волосы девочки и бросил взгляд на девушку. — Лелена Леонидовна, можно пойти домой? — запуталась в буквах Позова, отчего у мужчины вырвался тихий смешок. От прежнего раздражения не осталось и следа. — Можно, конечно, беги, — блондинка помахала рукой, — я тогда квитанцию в следующий раз отдам, когда Екатерина или Дмитрий придут. Предупредите их, хорошо? — Да, хорошо, — кивнул Арсений. Девочка потянула писателя в сторону своего шкафчика, достала оттуда шуршащие болоньевые штаны, натянула их на себя и рассказала дяде Арсению, как у неё прошёл день. Мужчина пообещал ей включить мультики, когда они приедут (не придут, он очень надеется) домой. Антон Шастун, 17:07 арсений ты что ещё и педофил!!! в моей голове ты супер загадочная персона, которая анализирует людей, подстраивается под них, а потом убивает за гаражами лмао это типа смешнявка пипетс Попов отвлекся на телефон, пока Савина одевалась, посмеялся с манеры общения этого не менее загадочного Антона, ответил ему тремя скобочками и написал, что вернется позже. Почему-то от того, что он теперь может кому-то писать, на губы лезла дурацкая улыбка. И всё же, может не зря он тогда пошёл во двор?

***

      До дома добрались благо в тёплом троллейбусе, в подъезде даже не уснул какой-нибудь алкаш и сосед не вышел из своей трёшки, поэтому Арсений и Савина очень спокойно добрались до его скромной квартиры, мужчина покормил её бутербродами с чаем, включил обещанные мультики, всё-таки написал Кате язвительное «всё сделал в лучшем виде, негоже во мне сомневаться» и, с довольной улыбкой и чувством выполненного долга, удалился к своему рабочему столу. Сегодня он выложил на свою страницу новую фотографию — заснеженные крыши домов, красивое небо и прикреплённая к посту незамысловатая мелодия, под которую писатель иногда засыпает, чтобы утихомирить громкие мысли тихого человека.

Арсений Попов, 18:30 Антон, я здесь. После семи вообще полностью свободен. И да, к твоему сведению, убивают за гаражами в наше время довольно редко. Ты видел статистику? Это зачастую всякие похищения. В лесах, на опушках.

Катя ответила ему в мессенджере умилительным «придурок», но отправила три смайлика-поцелуйчика, когда Арс кинул ей фото дочери, несколько минут назад уплетающей бутерброды. Антон Шастун, 18:31 а ты знаешь, что за такими статистиками следит только тот, кто делает эти статистики? предлагаю встретиться у магнита в восемь пройдёмся до тюза может? познакомимся нормально! Арсений успешно проигнорировал первое сообщение, потому что, в целом, не отрицал его содержимое, кинул «ок» на предложение о встрече и ухмыльнулся, когда увидел, что Антон поставил первый и единственный лайк на его новую фотографию.

***

      Тяжело впускать в свой сломанный мир новых людей. Арсению прежде не приходилось этого делать, потому что даже и подумать не мог, что поступать так плохо могут эти же самые люди. Иногда он скучал по безвозвратно утерянному сильнее обычного. В такие моменты Арсений понимал, что страдал по кому-то ещё больше, чем улыбался. Это дурацкое чувство — скучать. Когда ты лежишь на диване, пялишь в потолок и чувствуешь себя таким неполноценным, таким неправильным и сломанным, как будто бы из твоего сердца забрали частичку, как из пазла, и теперь оно не может работать в своём обычном режиме — то слишком больно ударяется о рёбра, то не бьётся вовсе. Арсений думает, что уже устал скучать. Это то, о чём никогда нельзя сказать прямо, но обязательно нужно промотать в голове перед сном снова и снова и снова, как будто бы в этом «скучать» можно было бы уместить целую историю, целую небольшую вселенную, в реальности которой твоё доверие испарилось одновременно с вереницей нужных-нужных людей. Устал скучать по тем, кто забыл об этом всем так просто, так легко, так, наверное, безболезненно, что хочется выть, что они — не ты. Они танцуют под музыку уличных музыкантов в центре города, мелькают в записках, случайно сделанных снимках, где даже там выглядят счастливыми, а ты по-прежнему давишь это противное тяжёлое чувство в груди и ужасно боишься, что оно никогда не исчезнет. Она сделала слишком больно. Каждый раз разворачивалась, молча уходя, тихо закрывала дверь, что было даже хуже, чем самый громкий хлопок. Не говорила абсолютно ничего — бесшумно отплывала на отколовшемся от айсберга кусочке льда всё дальше и дальше, только даже на расстоянии впивалась острыми ногтями в еле бьющееся сердце и сжимала его ещё сильнее. Она так нежно целовала, шептала на ухо, как любит, а потом приходила посреди ночи с чужими поцелуями на губах, ложилась так тихонько сбоку, обнимала, еле касаясь, и наутро как ни в чём не бывало варила кофе под «the neighbourhood», качала бёдрами и улыбалась так искренне и влюблённо, что даже и мысль не закрадывалась о том, что это всё может быть неправдой. А он, Арсений, как побитый верный щенок, каждый раз принимал её обратно, зализывая свои раны, плевал на все предрассудки, подавал лапки заново и всегда жалел об этом позже. Держал всех на расстоянии вытянутой руки, а потом перед кем-то эту руку опустил. Страшно, больно, даже весело временами. Стоял без щита и доспехов, улыбался, смотря в чужие глаза-хамелеоны и гадал, ударит ещё раз или нет. И она била. Била жестоко и безжалостно, не физически — морально, смотрела холодно, отчуждённо и ненужно, бросала сухое «ты никогда не был мне нужен» и снова разворачивалась, снова уходила, снова тихо-тихо-тихо, только сердце это чёртово каждый раз всё больнее и больнее падало куда-то вниз, разбиваясь ещё сильнее. Тяжело пускать людей в свой сломанный мир, когда раньше там были города, возведены мосты и рамы, а теперь только пеплище, выжженая земля и он один посередине. Стоит, грустно улыбается, и сжимает в руках свои дурацкие стихи, которые никогда и никому не были нужны. Но сейчас, шагая по Луначарского до ТЮЗа с Антоном по левое плечо, отчего-то это всё тяготило немногим меньше. Молодой человек оказался всё же интересным собеседником — каламбуры, интонации, некоторые психологические приёмы (в которых, Арсений, кстати, знает толк, поэтому сразу просёк юношу), литературные выражения и даже цитаты, которые иногда были вообще не по теме разговора. — Ты напоминаешь мне главных героев рассказа Зощенко, — посмеялся мужчина, сунув руки в карманы куртки. — Это почему это? — «Обезьяний язык» не читал? — Нет. — Займись на досуге. — Нет, ну это уже какая-то конгруэнтность! Антон смотрел на него несколько секунд, забывая смотреть под ноги, и благополучно поскользнулся, чуть ли не выполнив пируэт прямо в воздухе. Он феерично размахивал руками в воздухе, теряя равновесие, а потом, как фильмах, смотрел в глаза Арсения, который поймал его за талию и чуть навис сверху. Сцена просто потрясающая: свет, камера, мотор, что называется. — По сценарию мы сейчас целуемся под музыку. Грустную или весёлую. Даже не знаю, что будет трагичнее. Ещё не решил, — выпалил Шастун, разглядывая яркие радужки небесно-голубого цвета. — Это ты где такие сценарии видел? — Арсений спокойно помог ему нормально встать, и только потом убрал свои руки обратно в карманы. — В «Русском Романе». — Ну да, чего-то такого я и ожидал. Они перебежали дорогу в неположенном для этого месте, и тут уже Арсений почти что упал, но вновь сам себя спас, — второй раз за сутки! — на что получил обиженный вопль Шастуна о том, что карма почти сработала. На улице удивительно немноголюдно, только вдалеке через перекрёсток идёт женщина с двумя чёрными пакетами, и Антон даже в ней отыскал что-то, о чем можно, как он говорит, «побалакать». — А если она человечину в них несёт, — юноша говорил это шёпотом, выпучив глаза, — а ты говоришь, что в лесах. Вон оно как просто всё. — Всё человеческое мясо бы просто не поместилось в эти пакетики. — Если бы мы были в машине, я бы открыл окно, — вздохнул Антон, и до Арсения только через несколько секунд доходит, что тот имел ввиду. — Эй! — Никакой ты не мафиози. Душнила ты. — Ладно, а если серьёзно, что она может нести там? — мужчина принял правила игры, воображая и разобранный автомат, и пушистые свитера, и макулатуру, и даже, не дай Бог, собачатину. — Ставлю на то, что внутри огромные упаковки влажных салфеток, — Шастун поймал на себе неоднозначный взгляд. — Что?! Ты задумывался вообще когда-нибудь, насколько это важная и нужная штука? И руки вытереть, и телефон, и стол, и телевизор, и тарелки… — Ты вытираешь посуду влажными салфетками? — У нас с Эдом мало вафельных полотенец, — пожал плечами пацан, — а почему нет? Есть свод правил быта, в которых это запрещено делать? Арсений тихо посмеялся. Так, как делал это всегда. — А кто такой Эд? Твоя мамочка, которая не пускает погулять во двор в полночь? — Скорее мой ебанутый друг, который почему-то решил, что я нуждаюсь в телохранителе. Женщина перешла дорогу на зелёный свет светофора, размахивая своими пакетами, а потом из одного выпал мандарин, и Антон разочарованно выдохнул — видимо, версия с салфетками ему симпатизировала намного больше. — Живу с ним, в общем. Из удобств совместной жизни с этим электро-веником только машина. Бесплатный таксист, короче, который за дополнительную плату может не поливать тебя говном пару часов. Ощущения потрясающие. — Весьма занимательно, — кивнул писатель. — А то. Тебе ещё предстоит с ним познакомиться, если наше общение затянется. Арсений уже чувствовал, что оно, видимо, затянется.

***

      Это каждый раз — импровизация. Садишься за свой стол, достаёшь черновики, ручку, включаешь какую-нибудь мелодию на фон, погружая сознание в особенное необъяснимое состояние. Остаётся только закурить сигарету, стараясь не перепутать кружку для пепла с кружкой чая. Страшно переживать третий кризис. Тебе больше не десять и не девятнадцать — тридцать два, когда все призрачные обещания рушатся, и реальность кажется суровее, чем представлялась раньше. Когда позади — детство у бабушки в деревне, с копанием картошки и вырисовыванием пальцами узоров на ковре, юность в университете, первая любовь, огромные амбиции, добрые глаза мамы, а впереди — туман. Плотный и непроглядный, который хоть и пытаешься руками развести, понимаешь, что погружаться в него придётся полностью. Адаптироваться заново к буйной реке мыслей, которые и так уже изрядно помотали. Так и рождались сюжеты, собирательные образы, фантазии — старательно вырисовываешь их аккуратным почерком на бумаге, забывая о том, что реальный мир постепенно теряет все краски. Даже бледно-жёлтого не оставляет, чтобы не раскрасить солнце и разводы воды на обоях под потолком.       но есть ещё услада:       я жду того, кто первый       поймёт меня, как надо —       и выстрелит в упор. И если бы можно было вернуться, снова смотреть в чужой светлый затылок, чувствовать, как медленно тяжелеет и холодеет всё внутри — он бы вернулся. Посмотрел бы ещё раз в эти удивительные глаза, постарался бы разглядеть там хоть каплю жалости или искренности, которой там, как ему казалось, раньше было целое море. Всё искрилось настоящими чувствами, химией, но Арсения почему-то никто не предупредил, что любит всегда один. Другой просто подставляет щёку. И это был не он. Вернулся бы, не прогнулся ещё раз, не гипнотизировал закрытую дверь пустыми глазами. И подавил бы в себе это — ждать, ждать, ждать, она же вернётся, она же меня не оставит? Оставит, Арсений. Как оказалось, все когда-то оставляют. Сигарета закончилась, за ней ещё и ещё одна, пока горло не начало противно саднить. Мужчина с горечью заметил, что всё-таки перепутал кружки, и в его любимой «принцессе Нури» теперь плавает окурок. Художники кисточки путают, а он — сигареты. Великолепно.       «Я скучаю по тебе. Ты похожа на разбитый осколок солнца: такой мягкий и беспечный лучик. Смешинки в глазах, огромное-огромное сердце, такое тёплое, такое живое, ещё никем (мне очень хотелось верить) не тронутое — словно самые первые апрельские дни. Я скучаю по тебе. И в твою мягкую веру в то, что звёзды, наверное, обязательно пахнут морозом, лунной пылью и вывешенными утром мамой только-только выстиранными простынями. Ты тогда помещалась на подоконнике и смотрела в это небо, мечтала-мечтала-мечтала под звуки шелестящей под окнами листвы. Я боюсь потерять твой образ. Забыть о тебе, как об осколке прежнего себя, я больше не мечтаю тебя найти, не мечтаю тебя вернуть, но мне так страшно, всегда так страшно забыть о тебе навсегда. Ведь ты существовала. Сияющая девочка с огромным сердцем, ведь ты была когда-то, правда ведь была. Искренняя и счастливая, такая смешливая и радостная. Я вплёл бы мерцание звёзд и планетную пыль в твои сны».* Он взял в руки две кружки и потащился в ванную. Включил свет, ткнув в выключатель носом, вылил чай с бычком в нём в унитаз и спустил воду. Окурок исчез в воронке воды. И только сейчас Арсений усмехнулся, но ему не смешно. Может, он тоже окурок в унитазе.

***

      — Эд. Можно Скруджи. Назовёшь Эдиком — настучу по ебучке, — молодой человек с татуировками по всему телу протянул свою широкую ладонь. — Арсений, — брюнет пожал её, — та же история с Сеней. Эд подавал себя резким, ярким и дерзким — Арсу такие люди никогда в жизни не попадались, и как себя вести он, если честно, не особо понимал. — Развлекайся, киса, — он отсалютовал Антону, который громко захлопнул пассажирскую дверь машины, — не забывай про презики. — Давай я хотя бы о своём члене буду заботиться сам? — Шаст закатил глаза, показал два средних пальца уезжающему Эду и повернулся к Арсению. — Извини за это. Теперь ты знаешь, что он с прибабахом. Мужчина ничего не ответил, кивнул только в сторону главного входа и пошаркал по заснеженной дороге за Антоном, когда тот стартанул. Торговый центр в шесть часов уже зимнего вечера выглядел прямо-таки сказочно. Огни гирлянд и вывесок, маленькие ёлочки по периметру — всё это напоминало — скорее, кричало — о наступающем празднике, о существовании которого Арсений иногда забывал. — С кем будешь праздновать Новый год? — Антон вскинул голову, рассматривая висящие под высоким потолком украшения торгового центра. Орава Позовых на все праздники уезжала к Катиным родителям в область, поэтому встречать новую четырёхзначную цифру на календаре Попов собирался в гордом одиночестве. Новый год он за праздник, если быть откровенным, вообще не считал — та же самая смена месяца, что и любая другая, но в жизни и так сильно мало чего-то радостного, поэтому он каждый раз исправно слушал речь президента, выпивал под куранты и загадывал желание, которое точно-точно когда-нибудь должно было исполниться. — Ни с кем. Не с кем, скорее, — писатель потопал ногами, стоя на чёрном коврике. Липкий снег отпал от ботинок крупными хлопьями. — Как? Совсем никого? — А что, обязательно должен быть кто-то? Шастун поджал губы, расстегнул куртку и снял шапку. — Ну, это грустно как-то. Семейный праздник же. — Грустно, согласен. Молодые люди двинулись к эскалатору, рассматривая обилие магазинов и прилавков. — И что думаешь делать? — Куплю бутылочку игристого, буду пить и курить на балконе, рассматривая салюты, которые больше похожи на атомные взрывы. Антон ещё сильнее как-то сник, и от этого сменить тему захотелось в несколько раз больше. Арсений никогда не любил это навязчивое чувство жалости к себе со стороны других людей. Иногда он позволял себя пожалеть, когда это не было отчаянной необходимостью (Арс очень не хочет вспоминать, как однажды Катя заставила его промыть желудок от принятых таблеток, а потом плакал на её коленях от бессилия и всепоглощающей безнадежности), но не более того. Арсений научился переживать всё внутри себя, если ситуация не требует поделиться переживаниями с кем-то, поэтому не видел смысла в этом грустном выражении лица Шастуна. — А ты? — Эд предлагал смотаться куда-нибудь за город, но я чёт не хочу. Привык дома отмечать. Это этому придурку вечно на месте не сидится, шило в жопе. Или что посерьёзнее. Арсений проводил грустным взглядом магазин с носками, потому что совершенно точно увидел там длинные носки с лягушками, а ничего не может быть лучше длинных носков с лягушками. Даже если у тебя нет денег и ты уехал далеко-далеко на эскалаторе. — Арс, ты любишь «Мстителей»? Мужчина поймал на себе мега-заинтересованный взгляд зелёных глаз и невольно улыбнулся. Антон иногда правда выглядит как ребёнок, несмотря на фотографию его паспорта в жёлтой обложке во вложениях их диалога вконтакте. — Никогда не смотрел. Парень округлил глаза так, что они вот-вот выпали бы из орбит. Схватил Попова за рукав куртки и потащил в сторону кинотеатра. — Мы берём большое ведро поп-корна. Это не обсуждается! Арсений только посмеялся, когда Шаст, чуть ли не пыхтя от перевозбуждения, тянул его через весь этаж в Киномакс. Пожалуй, теперь он может позволить себе счастливый вечер. Хотя бы один. И длинные носки с лягушками.