Дело Моногаровых

Михаил Федорович смотрел на сидевшего перед ним, по другую сторону желтого казенного стола, молодого человека и испытывал острое недовольство собою. Неприязнь к клиенту — худшее, что может случиться с сыщиком в самом начале расследования. А к этому человеку Михаил Федорович испытывал серьезную неприязнь, чисто интуитивную. Хотя интуиции, конечно, не существует. Существует недостаточно проанализированный комплекс молниеносных выводов, базирующихся на жизненном опыте, осуществляемых за счет натренированности нейронных связей. Молодой человек — Боровик знал, что ему двадцать восемь лет, — выглядел, пожалуй, постарше ожидаемого. Коренастый, среднего роста. Русые волосы, впрочем, достаточно темные, гармонирующие с выразительными карими глазами. Симпатичный, если отбросить неподобающие интуитивные соображения. Щеки и подбородок Виктора Моногарова были тщательно выбриты. И вообще по его облику, по вполне чистой рубашке, джемперу и джинсам, трудно было предположить, что этого человека только несколько минут как вывели из тюремной камеры — и спустя четверть часа туда же и вернут. Интересно, это Маша постаралась, снабдила его сменой одежды? Полезные знакомства — для сыщицкого дела самое наинужнейшее, удовлетворенно подумал Михаил Федорович, на время откладывая в сторону недовольство собою. Вот ведь, один звонок, и сутки спустя он уже беседует с обвиняемым — самым неформальным образом. И кстати, Моногаров мне не клиент, напомнил он себе. Мой клиент — эта девочка, Маша. — Глупость Машка затеяла, — проговорил Моногаров. Голос у него был чуть хриплый, но какой-то глубокий. Не то чтобы красивый, но впечатляющий. — Несерьезно все это. Детективов начиталась, что ли? В ответ Боровик лишь слегка приподнял бровь, ожидая продолжения. Оно не замедлило воспоследовать. — Ну какие в наше время частные сыщики! — восклицание прозвучало несколько, по мнению Михаила Федоровича, парадоксально, будучи высказано непосредственно частному сыщику в лицо, но он не спешил с выводами. — Тут все менты решают, я так думаю, не упекут же они невиновного. Никакого интереса им нету кого-то подставлять, значит, разберутся. Я знаю, что виноват, что ж, отсижу, вину свою искуплю, и точка. — О, это в корне меняет дело! — Боровик всплеснул руками (именно этот жест, он знал, нереально бесит собеседников). Моногаров, точно, скривился чуть презрительно на это бабье суетливое движение. — А вы Трофимову-то с повинной написали? С этим тянуть нельзя, глядишь, послабление выйдет. — (Трофимов была фамилия следователя по делу.) — При чем тут Трофимов? Трофимов расследует дело об убийстве моего отца. А я отца не убивал! — Моногаров повысил голос. — В чем же вы тогда виновны? Говорят, вы и при задержании сразу сказали — минутку, у меня записано, — Михаил Федорович прошелестел блокнотом, — вот, «а, знаю, вы по мою душу, это ведь потому, что я старика стукнул, его кровь на мне». И у вас были изъяты предметы гардероба, запачканные кровью, а именно… — (новый шелест блокнота) — куртка зимняя фирмы «Колумбия», шарф крупной вязки белый, джинсы синие и ботинки «Тимберленд»… — Да, да, — быстро перебил его Виктор с гримасой — кажется, припомнил, как пришлось в кабинете следователя сразу после задержания все это с себя стаскивать и стоять в одних носках на холодном казенном линолеуме, а впрочем, может быть, ничего такого и не было, а просто это Боровик по своей неприязни слишком уж живо домыслил. — Это была кровь Геннадия. Они же могут анализ?.. Я Геннадия Ушакова ударил по голове, когда убегал, а он пытался меня остановить. Это я признаЮ. — Логичнее было отпихнуть его и выбежать, вы ведь были у самой калитки. — Я как-то не думал в тот момент, что там логичнее, — Виктор усмехнулся невесело. — Он меня схватил, я повернулся к нему и ударил. Было много крови, она была… всюду. И на мне, и на нем. Я решил, что убил его. Но отца я не убивал! — он резким жестом вскинул подбородок. — А есть разница? — мягко спросил Михаил Федорович. — То есть, если бы вы, скажем, ударили и Геннадия, и отца, я имею в виду, не одновременно, а поочередно, то разница, конечно, была бы. Было бы налицо два преступления. А если бы вы убили не Геннадия Ивановича, а Петра Семеновича? — Но ведь я Геннадия не убил, — взвился собеседник. — Маша говорила, что он жив! — Жив, да. Несмотря на все ваши усилия. Вы ведь, насколько я понимаю, не удосужились, осмотрев тело, вызвать скорую? — Боровик сузил глаза и ждал ответа, но Моногаров сумрачно молчал, набычившись. — Чем вы его по голове огрели, кстати? Виктор задумчиво сжал и разжал кулак, будто припоминая тяжесть предмета и его размеры в руке. — Какой-то статуэткой, которую я у Светки дома прихватил, кажется, — отвечал он неуверенно. — Ну, мне так сказали. Я этот момент не очень помню. Я там потом ее бросил. — Так уж и не помните? Как прибежали в квартиру, как душили Милену Онопченко, пытаясь выведать у нее местонахождение вашей… гм… — Плохо помню. Я выпил очень сильно в тот день. Помню, что кто-то все пытался меня убедить, что Светка в каком-то загородном клубе, но я-то чувствовал, что она к нему, старому козлу, отправилась, за сережками изумрудными! Теми самыми, на которые он мои законные деньги потратил! Мои триста тысяч! — Те триста тысяч, на которые вы собирались устроить свадьбу с Марией Высоцкой? — наивно распахнутые голубые глаза сыщика смотрели настолько искренне, что только дебил не заподозрил бы подвоха. Моногаров дебилом не был. Он слегка взревел и сделал движение, означавшее несомненное намерение вцепиться своему визави в остатки седеющих кудрей. — Да вы не нервничайте так, Виктор Петрович, — заметил ничуть не испугавшийся этого порыва сыщик, придвигая Моногарову стакан воды. — Я понимаю, дело молодое, тут у нас имеет место быть любовный треугольник — две леди и один… гм… король, — осторожно закончил он, опасаясь, что Моногаров считает цитату, но тот не считал. — Или четвероугольник? Скажите честно, Виктор Петрович: ваш отец был любовником Светланы Цыплаковой? Виктор при этих словах снова скрежетнул зубами и схватился за приблизившийся к нему стакан, но, кажется, не вспомнил, что с ним принято делать — то ли отпить из него, то ли раздавить в крошево, а то ли метнуть в собеседника. — Он спал и видел, как бы ее в постель затащить! Старый, вонючий… сатир! — (ожидавший очередного неизобретательного «козла» Боровик одобрительно прицокнул языком) — Для того и сережки эти купил, все дразнил ее ими — приходи, мол, ночью, подарю! Знал, что если на деньги не поведется, против цацки точно не устоит. А эти триста тыщ — мои триста тыщ! И Светка… и Светка тоже моя. Михаил Федорович кивнул, и, пока Моногаров отдыхивался, отпил пару глоточков из своего стакана — мол, вы тут не думайте, что вы один вооруженный, и у нас, знаете ли, стаканы имеются. Потому что ему все-таки пришлось задать следующий, тоже опасный вопрос: — А Маша? И она ваша? — Перед Машкой я ужасно виноват! Она, может, человека из меня пытается сделать, столько сил положила, а я ей так отплатил. Да еще и денег на свадьбу достать не смог. Подлец я, и больше ничего! Машка, вон, оказывается, Олегу нравится — ну и пусть бы он ее забирал, потому что я ее недостоин даже, и… — Олег вам сам про это сказал? — быстро вклинился Боровик. — Да тут чего и говорить, я ж не слепой! Он же ради нее из Питера и примчался, прознал, что она тут, иначе зачем он отцовы выходки терпел столько времени. От ревности чуть пополам не перервался, когда о наших свадебных планах услышал. — Вас не удивил неожиданный отъезд брата? Моногаров пожал плечами. Видно было, что он действительно об этом особенно не раздумывал. — Что ж, я узнал почти все, что хотел, Виктор Петрович. Но проясните, прошу вас, еще один момент: как вы попали на территорию коттеджа? Ворота же запираются, кажется, на кодовый замок? — Да мне код Сенька шепнул, за пару дней до того. Понял, что я Светку ужас как ревную и боюсь, что она возьмет и к папаше заявится — старый козел как раз тут, в ресторане, сережками тряс у ней перед носом. Я ви-идел, как у ней глаза на эти сережки загорелись! Чуть не двинул ему в гадкую рожу, а он только ржет. Смешно ему! Думает, что все за деньги, и любовь за деньги купить можно! — Что, вот прямо так — подошел и шепнул? — Ну а что? Он так-то парень неплохой, Сенька, не дурак, хоть и педик. Видит, как я ору, как на отца с кулаками бросаюсь, посочувствовал. Догнал меня во дворе ресторана и говорит — ты, говорит, Вить, на всякий случай попомни, что код от калитки три семерки, а потом год рождения Петра Семеныча. А то не ровен час Светка все же соблазнится не сегодня-завтра к нему прийти среди ночи. Вдруг пригодится. — А что именно вы орали отцу, ежели не секрет? — Боровик чуть придвинулся и снова раскрыл блокнот — дескать, диктуйте помедленней, я записываю. — Вы знаете, что. Тут Моногаров замолчал, будто намертво поставил точку. Глаза его, и так чуть навыкате, как-то остекленели. — Если верить тому, что попало в протокол — угрозы. Вы угрожали убить отца, «проломить его мерзкую башку», и тому есть множество свидетелей. Это так? — Угрожал, признаЮ. Пьяный был, разозлился на него ужасно! Только ж угрожать и убить — не одно и то же! Я хоть и пьяный, но не убийца! Я его не убивал! — Я понял, понял, — Михаил Федорович даже похлопал собеседника по руке, мол, чего уж тут непонятного, я все понимаю, все мы по десять раз на дню такие вещи произносим, а убийцами не становимся. — Понял, что вы сначала угрожали отцу смертью, а потом, узнав у Семена код, воспользовались удачно подвернувшимся отъездом вашего брата Олега, и следующим вечером, когда отец заведомо остался дома один, в нетрезвом виде отправились к нему в дом, прихватив с собой тяжелый тупой предмет. Кстати, код от калитки, как мы выяснили, вам сообщил сердобольный Семен. А где вы взяли ключ от входной двери? — Ключ от двери? — Моногаров непонимающе глянул на Михаила Федоровича. — Да у меня не было ключа. Я в дверь позвонил, постучал тихонько, и минут через пять слышу, шаркает он тапками, сюсюкает там, за дверью — «Светулик, лапочка, это ты?» Я понял, что Светки у него нет, значит, она и вправду в клубе, ну и ушел. — Виктор Петрович, — Боровик уже поднялся на ноги, показывая, что разговор окончен, и тем внушительнее оказалась его чуть нависающая над собеседником позиция. — Самый последний вопрос. Если бы Светлана оказалась там, у вашего отца, если бы он отпер вам дверь, и вы бы увидели их вдвоем, что бы вы сделали? — Я… я не знаю, — Виктор Моногаров тупо смотрел на свои сцепленные руки, лежащие на столе, как отдельные от него предметы, и будто сомневаясь в их неспособности совершать какие бы то ни было действия без ведома своего хозяина. — Что ж, благодарю вас за беседу, — Боровик аккуратно сложил очки в футляр и направился к выходу. Виктор расцепил, наконец, руки, и в глазах его метнулось торопливое соображение: — Михаил… э… Федорович! — Да? — обернулся с порога Боровик. — У вас сигарет не будет? Страшно курить хочется, а Сашка принести забыл! — Извините, не курю, — сыщик слегка развел руками, коротко кивнул и вышел в коридор, где полицейский в форме терпеливо дожидался конца приватного разговора.