Дело Моногаровых

Михаил Федорович поднялся на третий этаж, где, как ему сказали, находилась палата Геннадия Ивановича Ушакова, и остановился перед дверью на минуточку: запыхался. Мда, годы уже не те, хорошо, что больница только трехэтажная. Плохо, что без лифта. Поразмыслив над этим еще немного (и продлевая «минуточку» отдыха), Михаил Федорович решил, что в этом есть и знак обнадеживающий: раз Геннадия Иваныча перевели сюда, значит, точно выздоравливает — своими ногами пришел. Стеклянная, закрашенная до двух третей высоты белой краской дверь, возле которой стоял сыщик, вдруг отворилась, и в коридор вышла женщина, нагруженная какими-то пакетами, лотками, судками и даже небольшим широкогорлым термосом. — Галина Михайловна? — по наитию окликнул Боровик. Она обернулась и посмотрела на него. Тут Боровик подумал, что, успей он разглядеть ее — может, и не окликнул бы. Он знал, что супруге Геннадия всего лишь пятьдесят, а женщина выглядела на добрый десяток лет старше. Хоть Михаил Федорович и никогда не видел ее раньше, к ней очень подходило, на его взгляд, слово «расплывшаяся». Какая-то былая стройность и осанка еще проглядывали в глубине, но квашнеобразная фигура, овечий перманент, растягивающие уши золотые серьги и кофта с люрексом портили все безнадежно. Михаил Федорович сморгнул и легко представил, при каких обстоятельствах и за какой срок тростинка Милена Онопченко может превратиться в этакую карикатуру на женщину. А вот Светлана — вряд ли, внезапно пришло ему в голову. Эта — нет, эта вряд ли. На ногтях Галины Ушаковой перламутрово блестел слегка оббившийся маникюр, и это было странно: с девятого числа лак явно не мог сохраниться, значит, с одной стороны, она наводила красоту уже после убийства своего работодателя, а с другой — не очень-то о ней заботилась. Было много уборки? Отмывала место трагедии от крови? Руки у Галины были тяжелые, большие и натруженные. Представившись, Боровик на секунду задумался над тем, как бы вовлечь Ушакову в беседу, но она успела первая. — Так вы тот детектив, которого наняла Машенька! — воскликнула она визгливо, явно настаивая на том, что «детектив» пишется и произносится через две «е» (и Боровик немедленно скорректировал — нет, сладкоголосой Милене такой не стать, как бы ни сложилась ее жизнь). — Девочка просто умничка, не пожалела своих кровно заработанных денег, чтобы Витеньку спасти. Бедный, бедный Витенька! Такой замечательный молодой человек, такой порядочный, такой симпатичный — и такая неприятность! С трудом врываясь в поток ее речи, Боровик сообщил, что пришел побеседовать с Геннадием Ивановичем — и с ней. И уточнил, когда лучше наведаться, чтобы наверняка застать Семена Геннадьевича. — Ой, да Сеню вы сейчас дома не поймаете, он после несчастья сам не свой, к кому-то из приятелей временно переселился, рядом с местом трагедии засыпать не может, он у нас тонкая натура! Не знаю толком, где это, на Зеленоградской, может? вы лучше загляните на работу к нему, в ресторан, так будет вернее. А Геночку не волнуйте, все-таки травма головы, с этим шутить нельзя, пусть отдыхает, восстанавливается. Я вам сама все расскажу, что знаю, и что он знает — у нас друг от друга секретов нет, он мне все в подробностях сразу изложил, как в себя пришел. Я-то в ту ночь ровно ничего не слыхала, спина разболелась, я вольтареном натерлась, да радикулит дело небыстрое, чувствую, так сразу не отпустит, и не заснуть, поза неудобная, только задремала было — Сеня явился! Что-то в передней уронил, слоника разбил, жалко — у нас там слоник такой стоял хорошенький керамический, на хобот ему ключи прицепляли, а внутрь всякую мелочевку… стал куртку вешать — вешалку оборвал, я выскочила — а он пьяныыыый! На ногах не держится, разит от него спиртягой, — Ушакова махнула правой рукой с глубоко вросшим в толстый палец массивным обручальным кольцом. Свою поклажу она свалила на стоявший у стены дерматиновый пуфик, плюхнулась рядом, и сыщик уселся напротив, на престарелом диванчике той же породы. — У Семена проблемы с алкоголем? — корректно уточнил Боровик, осмысливая услышанное. Семен Ушаков, кажется, был поистине неуловим, а сыщику все больше начинало хотеться познакомиться с ним. — Да вы что? — Галина округлила глаза, словно он предположил какую-то невозможную дичь. — У Сенечки? Ничего подобного! Он даже на Новый год за всю ночь всего два бокала шампанского выпил, он с нами всегда отмечает. Может летом бутылочку пива выпить с отцом, если жарко, но чтобы так! — И в компании, с друзьями — тоже воздерживается? — Вот видно, что вы Сеню совсем не знаете, он не из таких! Он с какими-то там компаниями не знается! Боровик задумчиво покивал, но Галина, увлекшись защитой своего чада, кажется, потеряла нить рассказа. — Итак, Сеня пришел домой в… непривычном для него состоянии. Вы, я так полагаю, удивились, Галина Михайловна? — Да тут некогда было удивляться, — неожиданно по-деловому припечатала Ушакова. — Надо было скорее в комнату его тащить, пока Геннадия не разбудили. Он бы поди не посмотрел, что сын уже давно взрослый, по-своему бы разобрался. Ну я кое-как Сеню до постели довела, раздела, уложила, он сразу и отключился. А у меня спина еще пуще того разнылась, просто разламывается. Я золпидем приняла, чтоб уж наверняка… — Вот как? И все же, несмотря на снотворное, вы проснулись, когда произошло… произошла трагедия? — Сердце, сердце подсказало, — она прижала ладонь к обширной груди. — Почудилось сквозь сон, что Геночка вскрикнул, позвал меня. Гляжу — нету его рядом со мной в кровати! И тут опять так отчетливо со двора — крик, стон! Я скорее выбегаю… — Вы оделись? — перебил ее Брровик. — Да какой оделась! Ноги в галоши, куртку на плечи накинула, прямо в ночной рубашке помчалась! Про радикулит аж позабыла от ужаса. Говорят, есть такой метод, шоком лечат радикулит, — она невесело усмехнулась. — Выскакиваю — а Гена лежит на дорожке у калитки, весь в крови, как мертвый. И дубина эта золотая рядом валяется, блестит, и на ней тоже кровь! Я вскрикнула, к нему скорее — и тут опять он простонал и шевельнулся. Живой! Одной-то мне его не дотащить, думаю, я бросилась было за Сеней, но тут же и припомнила, в каком он состоянии. Его и не добудишься! Тогда я в главный дом, за Петром Семеновичем… — Погодите, еще уточнить хотел… Вы так хорошо все разглядели, и как орудие блестит, и кровь на нем… — У нас территория хорошо освещается, — Ушакова даже чуть оскорбилась. — Гена сам делал проводку, на всех столбах фонари, и над беседкой, и над крыльцом тоже. Всю ночь горят. — Тогда, возможно, вы заметили следы на дорожке? На снегу? Галина опять была оскорблена в лучших чувствах. — На каком еще снегу? Сенечка накануне весь двор расчистил, как Петр Семенович любит. Три часа чистил. Боровику почему-то припомнилась реплика официанта Тимура — про микроскоп и гвозди. — Что ж, обойдемся без следов, — вздохнул сыщик. — Итак, сообразив, что вам нужна помощь, а сына нелегко разбудить, вы поспешили в дом. Дверь была заперта? — То-то и оно, что нет! Я уж когда за ручку дернула, сообразила, что ключи не взяла, а она возьми да откройся! Это меня поразило… потом уже, тогда я ни о чем думать не могла, кроме Геночкиного состояния. Потому что Петр Семенович всегда очень пекся о безопасности. Мало того, что ключи от дома никому постороннему бы не доверил, вот только для Светусика сделал исключение, ну тут известно, седина в бороду! Даже и код от ворот на территорию знали только мы четверо — он сам, ну и мы с Геной и Сеня. А забор у нас сплошной, двухметровый, так просто не перелезешь. Вот… Я скорее в ПетрСеменычеву спальню, а дверь нараспашку… Пока выключатель нашарила, думала, умру… Пальцы от ужаса онемели. Зажгла наконец свет — а Петр Семеныч лежит. Лежит и уже не дышит! — Ушакова расширила глаза и часто-часто-задышала, словно чтобы продемонстрировать, как именно не дышит Петр Семенович. — В халате поверх рубашки, будто еще не ложился. Окно открыто, и в него ветер морозный задувает. И рядом на полу футляр бархатный от сережек этих проклятущих… — Галина Михайловна, — Боровик даже подался вперед на больничном диванчике, пораженный внезапной мыслью, — вы сказали, что код от ворот знали лишь четверо. А Олег Петрович? — А, да, Олежек конечно тоже знал, он же с конца декабря тут жил. Но Олежек уехал как раз утром девятого. Это, я вам скажу, он еще долго продержался, почти две недели… Сашенька вот, как ему восемнадцать стукнуло, три дня только вытерпел — а ему ведь и пойти, бедному, некуда было, сначала у друзей каких-то ночевал, потом уж на съемную квартиру денег наскреб. — Петр Семенович ссорился с сыновьями, — заметил сыщик не то вопросительно, не то утвердительно. — Ох, что было — то было, увы! Характер у него был не сахар, это правда. Любил он над ними… — Подшутить? — предположил Боровик. — Поглумиться, — приложила Галина Михайловна. — Сашу все его работой попрекал, возней с детишками, клубом этим его, и еще тем, что больно с девушками робок. Совсем никаких сальностей слышать не мог, просто уши руками зажимал, а отец и рад, — она фыркнула, обнажив верхние зубы с парой золотых коронок. — Витю поначалу деньгами дразнил. То обещал, что признает его официально и все ему завещает — и дом, и ресторан, и акции, — а то фигу скрутит, вот говорит, тебе, я вообще не уверен, что ты Моногаров, черт говорит знает, с кем мамаша тебя прижила. Ну а потом вырисовалось их соперничество из-за этой… певички, Светочки, и вообще до драк стало при встрече доходить. То есть Петр Семеныч задирал, а Витя чуть что сразу кулаками начинал махать. Характер покойного все яснее вырисовывался в голове Михаила Федоровича. — А Олег? — К Олегу он вроде поуважительнее был, — казалось, Ушакова сама в легком недоумении. — Во всяком случае, поговорить с ним любил после обеда — ну, как выпьет немножко, и тянет его пофилософствовать. Но выходит, все-таки разругались они, раз Олег уехал. Хотя я при ссоре не присутствовала, врать не буду. — Вы очень помогли в расследовании, Галина Михайловна, — Боровик галантно наклонил голову. — Ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос: у вас самой есть какие-нибудь предположения, кто мог убить Моногарова-старшего? — Так кто же кроме Вити, — Ушакова непонимающе уставилась на сыщика. — Он и убил! Вызнал у своей певички код, вытащил ключ у нее же — влез в дом, папашу по голове этой дурой золотой огрел, серьги забрал, потому что невыносимо ему было думать, что папаша их Светке через его голову подарит, да и деньги нужны были, а когда убегал, Геночка на шум выскочил — так он и Гену по голове! — Постойте, — Михаил Федорович опешил, — так вы верите в виновность Виктора Петровича? Думаете, это он убил отца? — Ну а кому же еще? — простодушно сказала Ушакова. — На орудии-то его отпечатки, полиция уж небось проверила. Да и видела я его своими глазами, когда он от того места, где Геночка упал, в калитку улепетывал.

***

Мыльная пена в тазу со стиркой сверкала на солнце разными цветами: похоже на бензиновую радугу в луже, но только все краски бледнее и приглушеннее. Пастельные тона. Под Галиными пальцами скользкое от мыла белье весело ходило туда-сюда с однообразным, но задорным звуком — хлюп-жмых, жмых-хлюп. Крупинки стирального порошка иногда норовили забиться под ногти, но Галю это никогда не расстраивало. Забьется — так же быстро и вымоется, а вместе с порошком вымоется и вся грязь, какая есть. У Гали всегда были очень аккуратные и чистые ногти. Погода для стирки была самая подходящая: теплое солнце с намеком на жару, которая до конца прогреет воздух, наверное, часам к двум, но и легкий ветерок, который в два счета высушит все, что развешано на веревке, так что место сразу освободится для следующей партии. А что руки холодит — нестрашно, они привычные. Стирка сегодня у Гали большая: не только рядовое каждодневное белье, но и простыни с пододеяльниками со всех кроватей поснимала — и у себя, и в большом доме. Галя выплеснула таз для полоскания под забор, налила свежей воды из бочки и перекинула туда из мыльного таза наволочку с хозяйской постели, кажется, Дашенькину. В глаза вдруг бросилось кровавое пятно прямо посреди — о господи, пропустила как-то. Опять, наверное, губу ей разбил, Галя слышала, как он вечером орал. Дашка-то не кричала, ее никогда не слышно. Пятна эти плохо отстирываются, если не заметить и прицельно не тереть. Вот и поэтому тоже Галя не признавала стиральную машинку. Ну и не только поэтому: просто руками было как-то проще и привычнее, никакой техники, все под контролем, не нравится, как выходит, — просто еще потри. И третья причина не заводить стиралку у Гали, если честно, была. Это ж техника, денег стоит, а там сломается еще, чинить, тем более новую покупать — дорого. Моногаров обеспечит, без вопросов, особенно, если под хорошее настроение. Обеспечит — а потом припомнит. И из Сенечкиного наследства, козел, вычтет. Выяснится, что технику она, Галя, сломала, да и вообще все это она потребовала, хотя и так к зарплате на всякие расходы по дому получает. Нет, тут Галя была тверда. Она козлу должна никогда не будет. Галя оттерла кровь, сполоснула наволочку и достала из таза отжимать. Безжалостно скрутила в бараний рог, будто хоть здесь могла оттоптаться за все, и за бессловесную Дашку тоже, и на плитки под ногами брызнул блестящий до рези в глазах поток. Плитки появились недавно. Это Моногарову вожжа под хвост попала: задумал весь двор замостить. Сама она сказать не решалась, пыталась Дашу подговорить — скажи ему, мол, а как же травка зеленая, а где деткам играть? В чем смысл тогда жить на природе, если все равно все будут на своих участках устраивать каменные джунгли? Не поколотит же он тебя за вопрос. Жена ты, в конце концов, или нет? Мать или нет? А бог даст — задумается. И так ребятишек детства, считай, лишил — так пусть хоть воздухом подышат, по травке походят. Моногаров, главное, собака на сене: двор в бетон закатывает, деревья рубит, а потом будто дергает его кто в другую сторону — принимается обратно сажать. Не сам, конечно, рабочих нанимает или Генку заставляет. А вот рубит, бывает, сам. Но Дашка боится ему слово поперек сказать. Правильно, на самом деле, береженого бог бережет. Тут своя особая мудрость нужна. Наволочку самой легко выжать, а вот как до пододеяльников дело дойдет — надо будет Сеньку позвать, чтоб подержал. А еще прищепки заканчиваются. Сделать, что ли, перерыв, пока детские вещи не высохли, а потом достирать, когда место освободится? Крики Галя услышала, когда прищепывала на всякий случай наволочку к веревке еще и посередине, чтобы за углы не растянулась. — Ублюдок мелкий! Чтоб тебя! Никто не ответил — да и как на это ответить? Но и не заплакали тоже. А ругался Моногаров, конечно, кому же еще. — А ну пойдем со мной! Отца твоего спрошу, что делать с тобой. Убить мало такую сволочь! И подумать не мог, что такого гада растим! На крики выглянули Олег с Сашей — не вместе, каждый из своего уголка. Странные дети растут. Им бы играть всем дружно, велика разница — Сене восемь, Олегу семь. Сашеньке, правда, только четыре стукнуло, но можно было бы и его взять в компанию — уж мешать точно бы не стал. Но Галя, пожалуй, и не видела никогда, чтобы они вместе чем-нибудь занялись. Сеня — ладно бы, с ним как-то понятней, он серьезный мальчик. Уже школьник, к учебе серьезно относится. Когда не на каникулах, все над тетрадками сидит, выводит буквы. А почерк-то!.. Загляденье! Он любит по дому помогать, особенно на кухне. А всякие подвижные игры, мальчишеские, он не жалует. Даже по двору никогда не бегает, спокойно ходит. Ее мальчик — нормальный ребенок, просто не такой, как все, потому что умненький. А Дашкины вот по-настоящему странные. Особенно старший. Бирюк какой-то, прости господи. Вечно один чем-то занят, а чем — бог его знает. Вообще не поймешь, что у него на уме. Сашенька-то хороший, добрый, но очень уж доверчивый и плакса. И все время вокруг взрослых крутится, сегодня вот с утра пытался ей со стиркой помогать, то есть попросту рядом торчал и в таз заглядывал. Потом Гена вышел на крылечке покурить — он к нему. Нехорошо это, ненормально. Ребенок должен с другими детьми общаться. Но ничего. В школу пойдет — друзья появятся, как с таким не дружить. А Олег Галю всерьез беспокоил. Ему же в школу уже в сентябре. Как примут-то там такого? Таких дети не любят, это Галя еще по своему классу помнила. Если серьезный ребенок, пусть и нелюдимый, — будет хорошистом, его учителя другим в пример будут ставить, а там и зауважают все. А такой будет на уроке в окошко смотреть, ворон считать. Вот не могла Галя себе представить, как из него школьник выйдет. Для этого дисциплина нужна, нужно старших слушаться. А он что хочет, то и делает. Нельзя с ним просто сесть и научить его чему-то. Генка пытался, когда Моногаров где-то накупил детских развивающих книжек. Одинаковых, оптом. Олежек тогда еще лет пяти был. Генка их с Сеней рядышком за стол посадил и выдал по книжке, картинку раскрашивать. Чтоб к школе готовились, усидчивость тренировали. Возвращается потом — Сеня сидит, голову склонил, умничка, раскрашивает. Аккуратно так, ни один штришок за контур не вылезает! А Олега нет. Только книжка закрытая на столе лежит. Генка ее листнул — а там ничего не раскрашено, но зато другие задания сделаны. Такие, в которых какой-нибудь результат выходит: например, где надо точки по номерам соединить и картинка получится, или где отгадывать что-нибудь. Это, выходит, любопытно ему стало. С ним получалось прямо как в том глупом анекдоте: написали слово «хорово» и сказали ошибку исправить. Пришел оптимист, исправил: хорошо. Пессимист — херово. А вот такие, у которых хоровод выходит, — это как Олежек. А еще впечатлительный — хоть новости при нем выключай. И игры у него какие-то уж очень фантазерские — а еще бы, в прятки-догонялки с самим собой не поиграешь! Нет, Галя прекрасно знала, что бывают еще какие маленькие фантазеры, но представляла их себе как-то не так. В ее время мальчишки в индейцев играли или там в мушкетеров — смотря что в кино показывали. А во что этот играет, вообще никто не знал, он же не расскажет. Это-то и настораживало. Надо сказать, когда Моногаров разорался, первая мысль у Гали была, что это именно Олега он за чем-то застукал. Не может же, в конце концов, мальчишка вовсе не хулиганить. А если тихонький — тем более. Значит есть, что скрывать. Поэтому не отреагировала быстро. А надо было два и два сложить и сразу, еще по слову «ублюдок» догадаться. Моногаров вывел Сеню из-за угла дома, крепко сжимая за худенькое плечо своей ручищей, и на фоне черной Сениной футболки очень явственно выделялись его широкие золотые кольца — Моногаров их носил три штуки, не считая массивного перстня на другой руке. А вот обручального среди них не было. Галя поспешила к ним, наскоро вытирая руки о просторные летние брюки, но тут на пороге появился Гена. — Удивлю вас, Геннадий Иваныч, — прошелестел, едва ли не пропел Моногаров. Все это звучало совсем не так, как он только что разговаривал с Сеней: тогда он казался взбешенным, а теперь — почти довольным. — Посмотрите-ка повнимательнее на этого молодого человека, — он вытащил Сеню вперед, не убирая руку с его плеча, — кого вы видите перед собой? По-вашему, это будущий достойный член общества, который вырастет похожим на своих родителей? А что если я скажу, что это маленький подонок, которому место не в школе для нормальных детей, а в колонии для несовершеннолетних негодяев? Как это вы только его проглядели, диву даюсь! Гена стоял и молча смотрел на него исподлобья, даже спрашивать не стал, что произошло. И правильно: Моногаров все равно сам расскажет, а если начать показывать волнение, станет тянуть. Тут как с собакой бешеной, прости господи, — страх чует и упивается. — Даже не знаю, что с ним делать, — жалостливо проныл Моногаров и отпустил, наконец, Сенино плечо, чтобы по-клоунски развести руками. В глаза Гале бросилось, что Сеня не только поправил футболку, но и потер ладошкой место, где только что были пальцы Моногарова. И поморщился, совсем как взрослый. — Привел вот, пред ваши светлы очи. Рассудите! А то, может быть, это я старею, от моды отстал и не понимаю пристрастий нынешней молодежи? Как же Галя ненавидела этот его шутовской визгливый тон и эти ужимки! Но нужно было помнить правило бешеной собаки. Если влезть, будет хуже. А так — может быть, обойдется? Саша, как солдат во время перестрелки, перебежал из своего укрытия в тени забора к Гале и спрятался у нее за спиной. Олег медленно и бесшумно пробирался вдоль стены домика, но из тени не выходил, и его Моногаров увидеть пока не мог. Тоже ведь маленький воин, вдруг почему-то подумала Галя. Только скорее не обычный солдат, а какой-нибудь ниндзя. Или просто разведчик. Уловив боковым зрением движение, Моногаров повернул голову и покосился в сторону Гали с Сашей, шевельнул бровью, но ничего им не сказал. Будто бы разрешил смотреть. Галя зябко поежилась и почувствовала, что Саша еще крепче к ней прижался. — Что он сделал? — сухо спросил Гена. — О, он проявил… кхм… не хочу обидеть… весьма необычные наклонности! Он отловил самое невинное существо, которое только можно себе представить — прекрасную бабочку, но не для того, чтобы рассмотреть, о нет, тут и не пахнет юным исследователем! Этот мальчик, — тут Моногаров тяжело вздохнул, — маленький живодер. Крохотное тельце трепыхалось, вырывалось у него из рук, но о! — он был безжалостен. Я думаю, нет необходимости описывать дальнейшее… Моногаров картинно коснулся переносицы, словно от впечатлений и переживаний у него разом заболела голова. Гена нахмурился, как будто с напряжением перерабатывая в голове шутовской монолог Моногарова и превращая его в осмысленную речь. Моногаров вернул руку на Сенино плечо, но не сжал, а легонько постучал пальцами. Сеня не шелохнулся, глядя на Гену исподлобья. — Бабочке крылышки, что ли, оторвал? — прямо спросил Гена. Галя чуть не вздрогнула. Сеня мучал бабочку? Ее сын? Почему-то, когда Моногаров об этом говорил, она даже не обратила внимания, даже не вслушалась в слова. А когда Гена это озвучил — осознала. Осознавать это было странно, именно странно, не более — ничего другого Галя не чувствовала. Это было как если бы она увидела, как Гена стоит на голове, или как если бы по телевизору показали, что президент подрабатывает таксистом, а Папа Римский танцует балет, — одним словом, в реальность это не вписывалось. — Именно, — мурлыкнул Моногаров Гене в ответ. — Это прекрасно, что вы называете вещи своими именами. — Зачем ты это сделал? — спросил Гена Сеню тем тоном, которого Галя у него боялась больше всего. Сеня молчал и смотрел вроде как потупив взгляд, но вроде и не совсем вниз. — Вы знаете, что я противник домостроя, но сами понимаете, не могу же я потерпеть, чтобы в моем доме… — продолжал мурчать Моногаров. На последних словах — «в моем доме» — он сделал особенный акцент и пристально посмотрел на Гену. Гена молчал точно так же, как Сеня. Моногаров погладил пальцами блестящую пряжку своего широкого ремня и еле заметно улыбнулся уголком рта. — Как считаете?.. — поднял он глаза на Гену. Галя тщетно пыталась поймать Генин взгляд. Ну посмотри же на меня, посмотри на твою жену и его мать, я же показываю тебе: нет, нет, нет! Ты же назвал его своим сыном, а разве может отец отдать своего ребенка на растерзание этому пауку? Но Гена на нее не смотрел. Он смотрел на Моногарова. А потом коротко кивнул. Моногаров опустил голову, скрывая от Гены, что улыбка на его лице стала шире. Но Гале было видно. Он подцепил пряжку и принялся медленно расстегивать ремень, и Галя отвернулась — смотреть она не могла. Не только из-за того, что сейчас произойдет, а еще из-за того, что точно так же, даже точно с таким же выражением лица он расстегивал ремень тогда, около восьми лет назад — только не затем, чтобы им воспользоваться, а просто чтобы от него избавиться. Даже и ремень, помнится, был точно такой же. — Ну, расскажи нам, почему тебе вдруг захотелось причинить вред живому существу, — ворковал Моногаров над Сеней, подталкивая его к крыльцу. Галя снова отвела глаза и крепко-крепко прижала к себе Сашу. — Ты не будешь! Галя вздрогнула и обернулась. Напротив Моногарова стоял Олег. — Ты не будешь его бить! Посреди широкого двора, рядом с Моногаровым и Геной и даже рядом с вымахавшим за прошлое лето Сеней, он выглядел каким-то очень маленьким, как будто Моногаров сейчас дунет — и он улетит. Но это не мешало Олегу сжимать кулачки и смотреть вверх, в лицо отцу. Моногаров созерцал его, склонив голову набок. Широкая улыбка исчезла было с его лица, но вскоре на ее место пришла новая, немного другая. — Так нельзя! — Олег шагнул вперед. У Моногарова сделалось такое лицо, как будто еще немного — и он облизнется. Плотоядно и с аппетитом. Он медленно подошел к Гене, скручивая в несколько раз ремень, и вложил в его руку, заставляя взять. — Займитесь, пожалуйста, воспитанием вашего сына, — шепнул он ему на ухо таким громким шепотом, что даже Галя услышала. — А я к вам сейчас подойду, одну минутку. Он сбежал вниз по крыльцу. Олег за это время не только не отступил со своей позиции, но даже сделал еще пару шагов вперед. Моногаров приобнял его за плечи — не грубо сгреб, как только что Сеню, а именно приобнял, почти нежно. — Пойдем, я тебе покажу кое-что интересное. Пойти Олегу пришлось: хватка у Моногарова была железная, даже у Моногарова, изображающего ласку. Они дошли до того угла, из-за которого Моногаров притащил Сеню, и скрылись за ним — теперь Галя не могла ничего видеть, только слышать. — Сейчас-сейчас… Ты увидишь, это очень любопытно… Где же она?.. А, вот! Не видишь? Во-о-он там, в траве. Увидел? Ох, что же ты так вздрагиваешь?! Нет-нет-нет, вырываться не надо, не надо никуда бежать. И отворачиваться не надо, ты чего. Да, это та самая бабочка, которую… обидел Семен. Посмотри, как ты думаешь, что она чувствует? Думаешь, наверное, что же это за бабочка такая, если без крылышек? А это вот у Семена теперь такие бабочки. Понимаешь, что самое грустное — никак она не сдохнет. Не умирает, видишь. Долго ей еще так извиваться, как ты думаешь? Слу-у-ушай! Может быть, добьешь ее? Вот, возьми палочку — и добей. Или хочешь, чтобы она и дальше так мучалась? Что, не будешь добивать? Ну как знаешь, как знаешь. А ведь ей, наверное, очень больно… Куда ты, куда ты? Стой спокойно. Головку поверни обратно… и глазки открой… вот молодец! Ты вот говоришь, что нельзя Семена наказывать. А что, как ты думаешь, надо сделать с мальчиком, который так поступил? Что бы ты сделал, Олежек? Ну-ка скажи мне. Должна же быть в мире справедливость, нет? Да не вырывайся, тебе гово… Ай! Сучонок! Ну-ка стой! Сначала мимо Гали пронесся Олег — она никогда не видела, чтобы он бегал так быстро. Бежал причем он странно: глядя не вперед, а куда-то в сторону, как если бы нарочно отворачивался от Гали с Сашей. А потом из-за угла вышел Моногаров и быстрым шагом устремился в дом. На ходу он сбросил гримасу досады, заменив ее прежним слащавым выражением. Одной рукой он почему-то потирал мизинец другой. Моногаров скрылся в доме и захлопнул за собой дверь. Саша тихо заплакал.