Немезида

      Всё было кончено. Никогда ещё Элен не чувствовала такой тоски и неизбывной горечи, как сейчас, когда привычный мир рушился прямо на глазах...       На улице беспрестанно слышался шум перестрелки: на границе уже несколько дней продолжались бои. Элен почти не обращала на это внимания. Она знала, что ситуация под контролем, что ни одна из сторон пока не продвинулась в глубь территории другой, поэтому почти не переживала. А вот Жозеф, который теперь жил вместе с Элен, то и дело тревожно вскидывал голову, напряжённо прислушиваясь. Можно было представить, каково приходится ему, знавшему только мирную жизнь.       Они почти не разговаривали. Самое важное Жозеф рассказал сразу, а слушать остальное у Элен уже не было сил. В Глане теперь правил Кауц. Вернее, сам Август даже не приехал, потому что обстановка в Рендетлене стала в последнее время слишком напряжённой. В Филийских лесах пока что хозяйничал Мартин. Именно Мартин стал тем, кто отдал приказ вырезать всю знать в захваченных городах...       Элен не хотела даже представлять, что испытывали родители в последние минуты жизни; что стало теперь с телами, которые, конечно, никто из захватчиков не собирался хоронить со всеми полагающимися почестями; и что чувствовал Жозеф, который видел весь этот ужас и чудом сумел вырваться из-под стражи. Глан утонул в крови — это была самая обтекаемая формулировка, чтобы думать о произошедшем, чтобы на фоне общего горя забылась личная трагедия. И всё-таки временами Элен накрывало. Из глаз в самые неожиданные моменты вдруг начинали течь слёзы. Она могла обсуждать с кем-то дела клана или заниматься какими-нибудь бытовыми делами, она могла в эти моменты вовсе не вспоминать о случившемся и вдруг понимала, что больше ничего не видит из-за мутной пелены, застлавшей глаза. Это было самое страшное, потому что подобные приступы не получалось контролировать. Остановить рыдания было просто невозможно, так что в затуманенном сознании порой скользили мысли, что спокойствие больше никогда не наступит, что она захлебнётся слезами и горечью.       В итоге Элен решила взять небольшой отпуск. Да, сейчас для этого было самое неподходящее время, потому что на клан наседали со всех сторон, но... Был ли от убитой горем Элен хоть какой-то толк? Точно нет, поэтому она на несколько дней заперлась в доме вместе с Жозефом — единственным человеком, который во всеобщей суматохе разделял с ней утрату, — и перестала следить за происходящими во внешнем мире событиями. Из последних новостей Элен знала лишь о том, что Глория спешно уехала из Рендетлена, чтобы собрать в близлежащих городах подкрепление к имеющимся солдатам, получить большую партию оружия и, если сильно повезёт, встретиться с Кауцем где-нибудь на нейтральной территории.       Кауц. Это имя вновь всплыло в памяти и неизменно вызвало внутри волну ненависти. Она столько слышала о его жестокости, столько раз видела его, умудрилась вляпаться в конфликт с его сыном, но до сих пор не ассоциировала его с чем-то поистине ужасным. Солдафон старой закалки — что с него взять? И можно ли относиться к нему более предвзято, чем ко всем остальным политикам, которые во многом были ничем не лучше? Кауц представлялся Элен даже в некотором роде эфемерным: ну, правит он где-то на своей территории, а у его сына есть личные счёты именно с Элен... И что из этого? Она боялась и ненавидела Кауца ровно в той же степени, что и, к примеру, Железную Леди.       Так было раньше. Так продолжалось и когда войска Кауца вплотную подошли к родному Глану: Элен находилась за тысячи миль оттуда и не могла осознать всего ужаса ситуации. Теперь же недавнее безразличие переросло в жгучую ненависть и желание отомстить. Отомстить за то, что Кауц посмел безжалостно расправиться со всем, что было Элен дорого.       Когда-то она бежала из Глана, зная, что никогда туда не вернётся, и ни капли не жалела о содеянном. Осознавала, что навсегда рвёт связь с близкими, и всё-таки не могла нарадоваться, что больше не увидит осточертевших приземистых домиков, ютящихся по краям полупустых пыльных улиц, и старинных особняков с островерхими крышами. «Было бы что терять», — думала Элен тогда, тоскуя в глубине души.       И нет, если бы у неё была возможность вернуться в прошлое, она бы всё равно не стала ничего менять — слишком уж дорога Элен свобода. Но и отрицать, что все эти годы она тосковала по родным местам, было бы глупо. Элен любила Глан и любила свою семью. Так же часто, как душные залы официальных приёмов, она вспоминала тихие ночные улицы, а ссоры с матерью подчас сменялись в голове тёплыми образами семейной идиллии, когда на время забывались все скандалы и недопонимания. Или наоборот, в памяти всплывали эпизоды, которые по прошествии многих лет начинали видеться совсем в ином свете...       Ночь. Всего только середина весны, а в неподвижном воздухе уже стоит почти летняя жара. Полная луна мягко светит с безоблачного иссиня-чёрного небосвода, и кажется, что весь мир замер, наслаждаясь редкими минутами спокойствия и безмятежности. Не осталось звуков: город спит, даже ветер не шепчет в ярко-зелёных кронах деревьев, и нигде вдалеке не слышно одинокого собачьего лая.       Элен медленно брела вдоль молчаливой улицы. На душе было пусто и как-то печально. Азарт уже отступил, но никакое новое чувство не пришло ему на смену.       Подол длинного платья волочился по земле — испачкается в густой пыли, и что с того? Прозрачные шёлковые перчатки Элен выкинула в самом начале пути: они раздражали её с самого начала вечера, поэтому заслужили свою судьбу. Волосы, ещё недавно тщательно уложенные в красивую причёску, теперь были растрёпаны. Пусть. Элен жалела только, что нечем смыть макияж.       Она представляла, что ждёт её дома, но о содеянном ни капли не жалела. Она ведь говорила матери, что поездка к графине Блэк и её туповатому сыну — это худший способ провести время? Говорила. Что ей на это ответили? Сказали, что ей точно не будет скучно, потому что придут ещё и Зальцы с тремя дочерьми и Роганы со всем своим выводком. Вот пусть теперь и не обижаются, что Элен просидела в этой замечательной компании три часа, а потом улизнула через окно на первом этаже, перелезла через забор и оказалась на свободе.       У неё с собой был складной нож (вообще-то его год назад подарили Жозефу, но после недолгих уговоров брат согласился поделиться), отчего абсурд ситуации ощущался ещё сильнее. Наследница влиятельнейшего в Глане рода брела одна вдоль пустынной улицы на окраине городе. В длинном бордовом платье, комплекте золотых украшений с крупными рубинами и ножом в потайном кармане.       «Звучит, как сцена из какого-то бульварного романа, ― подумала Элен, когда воспоминание начало тускнеть и вскоре сменилось реальностью. ― И всё-таки… какой же дурой я была».       Чуть больше, чем восемь лет назад, идея в одиночку сбежать со скучного приёма казалась просто замечательной. Сейчас Элен приходила в ужас от своей тогдашней глупости:       «Я ведь тогда ни драться ещё не умела, ни тем же ножом толком орудовать. И шла по улице, обвешанная золотом, ― идеальная приманка для грабителя. А сколько в то время было случаев, когда в Глане похищали детей графов и высокопоставленных чиновников ради выкупа? Да это чудо просто, что я живой и здоровой домой вернулась».       Дома Элен тогда ждала хорошая взбучка от до смерти перепугавшихся родителей и запрет выходить из дома ― вполне закономерное наказание.       ― А ты помнишь тот день, когда я сбежала в Рендетлен? ― вдруг спросила Элен, приподнявшись на кровати.       ― Конечно. Я столько раз потом вспоминал этот день и пытался понять, намекала ли ты мне на то, что собираешься сделать…       ― И к какому выводу в итоге пришёл?       ― Что ты хотела всё мне рассказать, когда мы случайно столкнулись в коридоре на третьем этаже, но так и не решилась. Я до сих пор помню, как грустно ты на меня тогда смотрела.       Настойчивый стук в дверь прервал разговор.       — Кого там ещё принесло? — Элен почувствовала закипающую внутри беспричинную волну гнева и тут же осадила Жозефа, который кинулся было открывать: — Сиди. Ты всё равно ничем не сможешь помочь: это, скорее всего, по поводу работы.       Она направилась в прихожую, открыла входную дверь и, обнаружив за ней Дикона, с трудом удержалась, чтобы тут же её не захлопнуть. Впрочем, приглашать его в дом Элен в любом случае не собиралась.       — Чего тебе?       — Мне нужно срочно с тобой поговорить, — без лишних предисловий начал Дикон.       — Я же попросила дать мне несколько дней покоя, — проворчала Элен со смесью раздражения и усталости.       — Дело безотлагательное.       — Скажи, что такого срочного могло случиться за два дня?       — На нас напали окуфцы.       Последнее предложение Дикон произнёс так, словно констатировал общеизвестный факт, из которого должен был напрашиваться какой-то очевидный итог. Элен, однако, лишь закатила глаза:       ― И что?  ― раздражённо бросила она. Дикон всегда бесил её без меры, но сейчас, когда он посмел ворваться к ней с какими-то непонятными намёками, его хотелось просто убить. ― Ты что, не знаешь, что вся эта шваль из Окуфы вот уже много лет периодически нападает на нас? Прикажи Саймону послать на границу отряд из двадцати человек, и к завтрашнему дню от налётчиков ничего не останется: пусть попробуют пройти через наши укрепления под градом пуль. Я-то тут причём?       ― Да, рассказывай больше, ― с издёвкой выплюнул Дикон. ― Они уже прошли через наши укрепления. И это спустя всего два часа после нападения.       ― Так быстро… ― Элен не могла в это поверить. Да и любой человек, своими глазами видевший баррикады, защищающие южную часть территории клана от вторжения, ни за что не поверил бы в столь быстрое продвижение врагов. Обычно нападения окуфцев заканчивались очень быстро: каким бы многочисленным ни было их войско, пройти через лабиринт перекрытых высокими баррикадами улиц и заминированных участков, избежав больших потерь от шквального огня со стороны пограничных отрядов, было просто невозможно. Поэтому периодические попытки вторжения хоть и порядком досаждали, но не воспринимались в качестве серьёзной угрозы.       ― А знаешь, почему так быстро? Да потому что они, чёрт возьми, знали расположение укреплений и пограничных постов. Часть их отряда, не напоровшись ни на одну мину, пошла напролом, чтобы отвлечь наше внимание, а другая часть зашла с восточной стороны, там, где снесённых зданий гораздо меньше, и даже там эти подонки очень хорошо ориентировались, как будто им кто-то подсказал, какие места выбирать для своих позиций. И ты, моя дорогая, прекрасно знаешь, кто окуфцам всю эту информацию дал.       ― Пауль. ― Элен поджала губы.       ― Он самый, и сделать с ним мы, к сожалению, пока ничего не можем. Но ведь когда-то могли, да, Элен? Но почему-то упустили свой шанс.       ― О чём ты вообще?       ― О том, что всё могло бы закончиться, не начавшись, если бы ты убила Крола в Уэнте, ― глаза Дикона яростно поблёскивали в тусклом дневном свете. Элен почувствовала, как её ладони начали покрываться потом, однако не позволила внутреннему волнению отразиться на лице, вскинула голову и отчеканила:       ― Я уже рассказывала Глории, почему не смогла это сделать. Повторю и тебе: Пауль угрожал мне, и если бы я вовремя не улизнула, то, вероятно, уже была бы мертва.       ― Хочешь сказать, что ты просто струсила? Ты струсила? Ты? Не смеши меня, пожалуйста. И сомневаюсь, к тому же, что у тебя не было прям ни единого шанса грохнуть Крола. Не под дулом же пистолета он тебя держал каждую секунду.       ― Я боролась за свою жизнь, ― выдавила Элен сквозь зубы.       ― Это называется «трусость» и «дезертирство». Если, конечно, Крол действительно угрожал тебе. Ты в любом случае виновата в нынешнем нападении на клан, а за это и на расстрел можно отправиться, ― тихим голосом поведал Дикон, склонившись к уху собеседницы. Элен почему-то подумалось, что таким же тоном он обычно разговаривает со своими любовницами, пытаясь произвести на них впечатление. На душе стало очень мерзко.       ― Глория меня ни в чём не обвиняла, значит, я чиста перед кланом.       ― Глория обручилась со мной накануне отъезда. ― Он демонстративно показал золотое кольцо на безымянном пальце и помахал им перед лицом Элен. ― На правах её супруга я теперь имею право принимать решения. И так как в мои обязанности всё ещё входит обеспечение безопасности внутри клана, я обвиняю тебя в измене.       ― Что…       ― Не пытайся сбежать ― дом под охраной. В качестве исключения я дам тебе… хм, ровно сутки, чтобы ты могла подумать. Когда срок истечёт, я предъявлю тебе официальные обвинения и арестую. А дальше всё будет зависеть от того, как ты покажешь себя на допросе. Расскажешь правду ― получишь наказание за дезертирство, а так как оно было совершено не на поле боя, то избежишь расстрела и в клане тебе найдётся место рядового солдата, ну, или горничной. Продолжишь отнекиваться ― будешь казнена за сговор с предателем, и смерть я тебе, наверное, выберу побольнее, чем просто расстрел, ― закончив, Дикон улыбнулся с нескрываемым злорадством. Сейчас он вовсе не походил на того легкомысленного дурака, каким всегда пытался казаться.       ― Значит, я пока что остаюсь в своём доме, но под охраной? ― спросила Элен так спокойно, что никто бы не догадался, что прямо сейчас она едва стоит на ногах от переживаемого шока.       Дикон кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, но тут Элен вновь заговорила, но на этот раз мягким, почти умоляющим тоном:       ― Только не делай ничего с Жозефом. Он ни в чём не виноват. Прошу, прими его в клан.       Элен в отчаянии воззрилась на Дикона, ловя каждую эмоцию на его лице, пытаясь предугадать его ответ и борясь со слезами, уже намочившими ресницы. С минуту тот стоял молча, видимо, обдумывал просьбу, и в итоге сказал:       ― Хорошо, пусть остаётся. И я даже не потребую с тебя плату за это: всё-таки негоже изменять Глории с первых дней брака, ― подмигнул он, но у Элен не хватило сил, чтобы испытать привычное отвращение. Что-то внутри с треском сломалось. Не навались на неё за последние несколько дней столько горя, она бы отреагировала на арест гораздо спокойнее. Она тут же стала бы думать, как можно решить проблему: попыталась бы подкупить кого-то из охранников или связаться с Глорией, на худой конец подумала бы, что расскажет на допросе и как будет тянуть время, чтобы дождаться возвращения полноправной главы клана, но сейчас... Элен вернулась в спальню на негнущихся ногах и упала на кровать лицом вниз, не обращая внимания на Жозефа, который тут же начал что-то спрашивать.       — Завтра меня арестуют и, возможно, убьют, — единственное, что смогла сказать Элен брату.       Тот молча сел на постель рядом с ней и погладил по голове. Элен была безмерно благодарна ему за этот жест: он подействовал на неё гораздо лучше, чем любые, даже самые искренние слова поддержки. Шумные попытки успокоить вызвали бы лишь раздражение.       — С этим можно что-то сделать? — тихо спросил Жозеф. Его голос был глубоким и спокойным, а постороннему человеку и вовсе мог бы показаться отрешённым. Жозефа многие называли бесчувственным, и, наверное, только Элен знала, что на самом деле он не то из-за строгого воспитания, не то от природы просто не способен проявлять сильные эмоции. Он чувствовал ровно так же, как все остальные люди, но не умел, а поэтому не мог хоть как-то отражать в поведении свои переживания. Вот и сейчас Жозеф выглядел прямо-таки равнодушным, и только хорошенько всмотревшись в его глаза, Элен смогла увидеть затаившееся где-то глубоко-глубоко в них волнение.       — Если только попытаться потянуть время до приезда Глории. Но, думаю, Дикон сразу догадается об этом намерении и сразу его присечёт, если только он не полный идиот.       — А сбежать?       — Тоже нет, — покачала головой Элен, чувствуя, как отчаяние потихоньку отступает. Ей почему-то больше не хотелось ни плакать, ни предаваться воспоминаниям, ни пытаться что-то изменить. Она не знала, что оказало на неё такое воздействие: создавшаяся ли в комнате атмосфера единения или же такое состояние охватывает всех, кто обречён на казнь, — знала лишь, что безмерно счастлива будет провести свой последний день без тяжких раздумий о прошлом.       — Из-за чего вообще это всё? — осторожно поинтересовался Жозеф спустя несколько минут молчания.       — Из-за Пауля.       — А этот... Пауль, это кто вообще?       — Ну-у, как тебе объяснить... — Элен замолчала на миг, пытаясь понять, каким чувством отзовутся в ней воспоминания, и в итоге слабо улыбнулась: в душе больше не было места для боли и горечи. Все эмоции притупились, будто на месте старого нарыва образовался грубый рубец. Наверное, переживаний просто накопилось настолько много, что стало уже невозможно остановиться на каком-то одном и как следует его прочувствовать. Или это сознание пыталось таким образом защититься от навалившихся проблем?.. — Когда у власти был отец Глории, Пауль был его правой рукой, пользовался уважением и имел большое влияние. При Глории дела его ухудшились, а сейчас он вообще считается предателем.       — А ты тогда какое отношение к нему имеешь? Я просто думал, что...       — Я работала вместе с ним.       — И всё? — Элен показалось, что Жозеф немного стушевался, когда задал этот вопрос. — Я думал, он был твоим парнем.       — Он вдовец, Жозеф, и, надо думать, до сих пор с этим не смирился.       «Или всё-таки смирился, — подумалось Элен. — Что у него вообще сейчас на уме?»       Скучала ли она по Паулю? Однозначно да. Она могла сколько угодно называть его предателем и перед Глорией, и в собственных мыслях, но не могла отрицать, что за несколько месяцев, которые проработала с ним бок о бок, как минимум привыкла к его постоянному присутствию в своей жизни. За ним было интересно наблюдать; смотреть, как он с отчаянными протестами заново открывает для себя мир, как постепенно смягчается, осознавая, что время всё-таки лечит. Элен так и не смогла до конца понять Пауля, но было ли это сейчас важно, если они в любом случае больше никогда не увидятся? В любом случае она ни капли не винила его в своём аресте. Она ведь сама решила оставить Пауля в живых — нечего теперь перекладывать вину на кого-то другого.       — Надо же... А мне казалось, что у тебя уже давно кто-то есть, — пробормотал Жозеф, и Элен вмиг вернулась из пучины воспоминаний.       — У меня никого нет, — улыбнулась она.       — В самом деле никого? Я думал, что ты давно нашла себе кого-то из своих... хм, единомышленников.       — Никого, — подтвердила Элен. Она перевернулась на спину и теперь вперила взгляд в потолок, вспоминая эпизоды, которые давно уже стали настолько обыденными, что больше не вызывали эмоции. — Был Дэвид. Мы с ним вместе работали, потом встречаться начали. Даже съехаться успели, но в итоге расстались.       — Из-за чего?       — Он захотел уехать из Рендетлена. Сказал, что устал от здешней суматохи и хочет спокойствия, а я сказала, что никуда не поеду. На этом и порешили: он уехал в Куатвуд, а я осталась в Рендетлене. С тех пор почти пять лет прошло, — закончила Элен свой рассказ и, хитро усмехнувшись, перевела внимание на Жозефа: — Меня вот удивляет, как тебя до сих пор не женили.       Брат что-то ответил, но Элен уже ничего не слышала. Она думала о том, как было бы прекрасно, если бы этот разговор, этот миг длился вечно.       «Интересно, будет ли мне страшно завтра? И насколько же всё-таки нелепо, что мою судьбу решит человек, которого я даже не могу воспринимать всерьёз...»