Холодный ветер

Ночной ветер на крыше токийского небоскрёба был пронизывающим, но холод, исходивший от Камелии, был иного рода — глубоким и безжизненным, словно из самых потаённых недр вечной мерзлоты. Сатору сидел на самом краю, свесив ноги в бездну огней города, и наблюдал за ней. — Ну и как прошла встреча с родственником? — спросил он, его голос прозвучал непривычно спокойно, без привычной бравады. Камелия стояла неподвижно, её белые волосы развевались на ветру, словно знамя. — Поучительно, — ответила она, и в одном этом слове слышалось море усталости и выжженной земли. — Столкни его, — прозвучал в её сознании холодный, отчётливый голос Когараси. — Уймись уже, — сквозь зубы прошипела Камелия, сжимая кулаки. — М? — Сатору повернул к ней голову, и его синие глаза, лишённые прикрытия очков, пристально изучали её лицо. — Это не тебе, — она, наконец, сдалась и опустилась рядом с ним на холодный бетон, обхватив колени. — В клане Камакура… есть древнее проклятие. Когараси. — Холодный зимний ветер, — тут же перевёл Сатору. — Да. Поэтому я и замерзала. — Она уставилась на огни города, но видела не их, а картины прошлого. — Он родился из боли моего предка и передавался по крови. Чтобы пробудить его, нужна боль. Настоящая, сокрушающая. Поэтому мои родители… — её голос дрогнул, — Увезли меня. Они обращались со мной жестоко, зная, что клан найдёт нас. И когда найдет их убьют. Они не хотели, чтобы в тот момент я, любя их, сошла с ума от горя и разбудила монстра. Они ломали меня заранее, чтобы я выжила. Она сделала паузу, глотая ком в горле. — Старейшины, Даичи… истинный убийца моих родителей. Он лгал мне всю жизнь. Охара… была актрисой. Инари моя тётя. Сатору молча слушал. Его взгляд скользнул по её шее, ищущая привычный контур подвески «Инь». Её не было. Теперь всё стало на свои места. Когда от неё снова повеяло леденящим холодом, он, не говоря ни слова, просто положил руку ей на плечо, крепко и тепло. Его прикосновение было якорем в ледяном шторме её души. — Ну что, закончила изливать душу этому выскочке? — прозвучал язвительный голос Когараси. — И этот дух проснулся во мне, — тихо сказала Камелия, отвечая на неозвученный вопрос в глазах Сатору. — Это и есть тот самый раздражающий голос. — Сама ты раздражающая. Слюнтяйка, тряпка — Когараси зашипел с неподдельным отвращением. Они сидели в тишине, пока холод внутри Камелии понемногу не отступал, сменяясь тяжелой, но не такой всепоглощающей пустотой. Её плечо под его ладонью постепенно согревалось. — И что ты планируешь делать дальше? — спросил Сатору, убирая руку лишь тогда, когда убедился, что дрожь в ней прошла. — Старейшины лишены постов. Отныне их мир стены поместья Римото. Даичи… сам пришёл и сдался. Я выгнала его из города. Если сунется убью. — В её голосе не было злобы, лишь холодная, окончательная решимость. — Инари сбежала. Ищут. — Значит, ты станешь главой клана? — в его вопросе прозвучал не интерес, а констатация. Он уже знал ответ. — Да, — Камелия поднялась во весь рост, и в её позе была новая, незнакомая властность. — В таком случае у нас с тобой всё больше общего! — Сатору тоже вскочил на ноги, и его ухмылка, наконец, вернулась, сияя в ночи. — Я, если что, тоже глава своего клана! На её губах дрогнула улыбка. — Совершите романтичное двойное самоубийство, спрыгните! Освободите меня от этого цирка! — ярость Когараси была почти осязаемой. — А что нового у тебя? — Камелия отбросила его голос прочь, как назойливую муху. — Из нового? — Сатору засунул руки в карманы. — Только ученик. Юта Окотсу. Особый уровень. Особое проклятие. — Как Мэгуми? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая ностальгия. — Давно его не видела. — С ним всё отлично, — ответил Сатору, и в этих словах было что-то, что она решила пока не трогать. — В таком случае, мне пора. Я ещё не со всем разобралась, — она сделала шаг назад, к краю. — Удачи, первогодка, — бросил он ей вслед, и в этом старом прозвище теперь звучала не насмешка, а нечто вроде уважения. — Спасибо, самодур. И прежде чем он успел что-то ответить, она исчезла. Не просто прыгнула вниз её фигура растворилась в ночи, будто её унёс с собой внезапный порыв холодного ветра. Сила Когараси делала её не просто быстрой. Она делала её частью самой стихии. Два месяца. Шестьдесят дней, которые слились в одно бесконечное, изматывающее полотно из бумаг, приказов, взглядов, полных страха и ненависти, и вечного, неумолчного шепота в её сознании. Камелия не покидала Камакуру. Её новый «дом» стал её тюрьмой. Утвердить власть оказалось не разовым актом, а ежедневной, кровавой бойней с системой, которая не желала меняться. Поместье Камакура погрузилось в неестественную, гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом её дверей, когда она входила и выходила из кабинета. Горы отчётов, генеалогических свитков, финансовых документов лежали перед ней, словно сложенные из слепящей белизной бумаги сугробы. Отказавшись от новых старейшин она должна была решать всё: от распределения ресурсов между двумя ветвями главной Камакура и отдалённой Римото до кадровых назначений в охране. — Опять эти бумажки? Сожги их всех и поставь у власти тех, кто будет бояться тебя до дрожи. Страх единственный понятный им язык, — голос Когараси звучал в её голове постоянно, как назойливый звон в ушах, ледяная пила, режущая по измотанным нервам. Он комментировал всё: её решения, её усталость, её сомнения. — Они видят в тебе слабую девчонку. Покажи им силу. Покажи мою силу. Она игнорировала его, стиснув зубы до боли, впиваясь ногтями в ладони, чтобы острый болевой импульс вернул ей концентрацию. Каждое решение должно было быть взвешенным, хладнокровным, лишённым эмоций. Но каждая уступка клановым традициям ощущалась как предательство самой себя, а каждый жёсткий указ как шаг навстречу тому монстру, которым они хотели её видеть. Сны стали её единственным убежищем, но и туда дотянулись щупальца прошлого. Она видела Охару, которая улыбалась ей, а затем её лицо расплывалось, превращаясь в безжизненную маску актрисы. Видела Даичи, который смотрел на неё с тем же отеческим одобрением, но его руки были по локоть в крови её настоящих родителей. Она просыпалась с беззвучным криком, зажатым в горле, в промокшей от холодного пота постели, и первым, что она слышала, был ледяной, довольный смех Когараси. — Невыносимо, да? Физически она была на пределе. Её собственная сила, проклятие Когараси, было диким, голодным зверем, которого приходилось постоянно сдерживать, держа на привязи собственной волей. Морозные узоры серебристым инеем расползались по её коже непроизвольно, когда её концентрация ослабевала. Воздух в кабинете холодел так, что на столе конденсировался иней, заставляя слуг, входящих с докладами, дрожать мелкой, предательской дрожью. Поддерживать стабильность не давать холодному вихрю вырваться наружу. Это съедало её проклятую энергию с катастрофической скоростью, оставляя после себя лишь выжженную, опустошённую пустыню усталости. Руки начали дрожать от перенапряжения, а под глазами залегли тёмные, почти синие тени. Единственным местом, где она могла хоть как-то «договориться» с буйством внутри себя, был тот самый храм у подножия горы. Храм Когараси, древний и мрачный, был высечен из тёмного, почти чёрного дерева и серого камня. Но внутри царил холод, не поддающийся природе. Воздух был густым, обжигающе ледяным, его невозможно было вдохнуть обычному человеку полной грудью он обжигал лёгкие, как тысяча ледяных игл. Тысячи свитков, образы тех, кто пал от руки Камакура на протяжении веков, замороженные в вечном, беззвучном крике. Здесь не было звуков, лишь оглушительная, давящая тишина, изредка нарушаемая зловещим голосом, который звучал здесь яснее, чем её собственные мысли. В самом центре, за рядом массивных колонн, находился главный алтарь. Именно сюда Камелия приходила, чтобы медитировать. Она садилась на колени перед алтарём, возлагая на него ладони, и отдавала ему свою энергию, свою волю, пытаясь усмирить бурю, вновь и вновь выстраивая внутренние барьеры, которые Когараси так жаждал сломать. Это был не акт подчинения, а изнурительная борьба за контроль, где её разум был полем битвы. Каждый такой сеанс заканчивается полным измождением, будто из неё вытянули все жилы. Она возвращалась в свои покои, её губы синели, а пальцы не слушались от холода и истощения, шатаясь от слабости. Но это была необходимая плата за то, чтобы не дать проклятию поглотить её целиком и не выпустить монстра на волю. Сюда не ступала нога постороннего, никогда. Иначе мгновенная казнь от Когараси. Каваки, войдя однажды лишь на порог чудом выжил. Именно в таком состоянии, после трёх суток изнурительного нахождения в храме, её нашёл Каваки. Он застал её в кабинете, она сидела, уставившись в пустоту, с мокрыми от ледяного пота висками и трясущимися, не слушающимися руками. — Ты выглядишь ужасно, — констатировал он без церемоний. Его собственное высокомерие куда-то испарилось, сменившись странной, озабоченной серьёзностью. — Сообщи суть, Каваки, — её голос был хриплым, в нём не осталось сил даже на раздражение. — Новые старейшины. Список кандидатов. Все проверены, лояльны… насколько это возможно для нашей породы. — Он положил перед ней табличку с иероглифами. — Нужно твоё окончательное утверждение. Ты не можешь быть и в храме, и перед бумагами одновременно, Камелия. Подпиши. Храм главное, о чём тебе сейчас нужно беспокоиться. Камелия медленно, будто её веки были сделаны из свинца, перевела взгляд на пергамент. Имена расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные, бессмысленные закорючки. — Скучно. Все эти старики думают лишь о своей выгоде. Оставь бумаги им, а мы совершим невозможное. Мы сможем всё, Камэ. Вместе, — прошипел Когараси, и в его голосе сквозила почти соблазнительная нотка. Она с силой потеребила переносицу, пытаясь заглушить голос физической болью, встряхнуть сознание. — Ты уверен в них? — спросила она, с трудом фокусируясь на лице Каваки. — Нет, — честно ответил он. — Но я уверен, что они боятся тебя больше, чем жаждут власти. Пока что этого достаточно. В его словах была горькая правда. У неё не было выбора. Не было сил и времени искать идеальных претендентов. Нужно было хоть как-то стабилизировать систему, чтобы сосредоточиться на главной угрозе на себе самой. Стабилизировать себя. Каваки был прав. Храм вот её главная битва. — Хорошо, — она безвольно кивнула, её пальцы с трудом сжали печать, и рука, дрогнув, вывела оттиск на документе. Жизненно важное решение было принято с таким же безразличием, как подпись под квитанцией. Каваки взял табличку, его взгляд задержался на ней. В её глазах, потухших и глубоких, как колодцы, он увидел не правительницу, а измождённую, загнанную в угол девушку, сражающуюся с демоном, которого никто, кроме неё, не видел и не слышал. — Камелия… — он начал нерешительно, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Держись»? — Всё, Каваки. Уходи. Когда он вышел, она опустила голову на холодную поверхность стола. Лоб прижался к гладкому дереву, и это было единственное, что хоть как-то охлаждало огонь напряжения в висках. Телефон, который она не брала в руки несколько недель, лежал в ящике стола. Она смутно помнила, что Сатору что-то писал. Сначала это были его обычные глупые селфи и вопросы «первогодка, ты жива?». Потом сообщения стали короче, реже. А потом и вовсе прекратились. Ему самому было невыносимо из-за Гэто, и её молчание, должно быть, стало последней каплей. Она была слишком измотана, чтобы чувствовать что-либо, кроме всепоглощающей, удушающей тяжести. Она прикованна к своему посту цепями крови, боли и наследия, от которого не было спасения. И тихий, настойчивый шепот в её разуме, смешиваясь с тиканьем часов, напоминал, что это лишь начало.