Холодный ветер

— Приветствуем, господин Годжо. Госпожа в данную минуту находится в храме, — доложил слуга, склонив голову, хотя был в шоке увидев незваного гостя. Сатору молча кивнул. Он прекрасно знал дорогу. Подойдя к зловещему строению у подножия горы, он остановился, вспомнив историю. «Только Камакура могут посещать его». Ухмылка тронула его губы. Как будто какое-то древнее проклятие могло диктовать условия тому, в ком заключена бесконечность. Холодный воздух храма обжег его лёгкие, как тысяча ледяных игл, когда он переступил порог. Он не просто вошёл он нарушил древний запрет, вторгся. И пространство содрогнулось от этого вторжения. Он шёл вглубь, туда, где знал, что найдёт её. Камелия, облачённая в синее, цвет клана Камакура. Она была бледнее мраморных статуй, окружавших её, и дрожала, как последний лист на ветру. Её силы были на исходе; она не стояла на коленях, а почти лежала ниц перед алтарём, её пальцы впивались в ледяной пол, отдавая последние капли энергии, чтобы удержать чудовище в узде. Сатору замер в тени колонн, наблюдая за этим изнурительным ритуалом, не прерывая. Когда она, наконец, поднялась, её ноги едва держали. Она сделала шаг, другой, и тут её взгляд упал на него. — Сатору? — её голос был слабым, обезличенным шепотом. Она протянула руку, коснулась его щеки. Прикосновение было холодным, но в нём дрожала такая надежда, что у него сжалось сердце. — Ты… мне мерещишься. Ты не мог прийти. Ты далеко. И он… он бы не позволил… Она смотрела сквозь него, веря, что это галлюцинация, последняя утешительная ложь её измученного разума. — Я так по тебе скучаю, — прошептала она, её пальцы дрожали на его коже. — Хоть в лицо настоящему тебе этого никогда не скажу… я всем сердцем люблю тебя. И всё бы отдала, чтобы оказаться сейчас рядом с тобой. Ты… ты первое настоящее в моей жизни. Годжо стоял не двигаясь, позволяя ей верить в иллюзию, принимая эту исповедь, предназначенную пустоте. Он видел, как её силы окончательно оставляют её. Через несколько секунд её ноги подкосились, и она рухнула бы на ледяной пол, если бы он не подхватил её вовремя, крепко и бережно прижав к себе. — Дура, — его голос прозвучал непривычно тихо и мягко, шевеля её волосы. — Я ведь всё слышал. В следующий раз говори мне, а не воздуху. Он поднял её на руки, намереваясь вынести из этого ледяного склепа, но его взгляд упал на арочный проём в стене. За ним была небольшая комната спальня, обустроенная для глав клана, вынужденных подолгу находиться в этом месте. Он отнёс её туда, чтобы никто не смел беспокоить ее, и медленно, осторожно уложил на кровать, укрыв одеялом. Пока Камелия спала, тяжёлым, бездвижным сном, в комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным шумом её дыхания. Сатору не спал. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку, и его знаменитые Шесть Глаз были закрыты, но не отдыхали. «Я всем сердцем люблю тебя». Эти слова, сказанные так тихо, так наивно жгли сильнее, чем любая техника. Это была голая, беззащитная правда, вырвавшаяся из самого сердца, которое она так яростно скрывала за стеной холода, против правды не было «Безграничного». Он видел, как она падала. Видел, как её пальцы впивались в лёд, отдавая последнее. Это вызывало в нём ярость на клан Камакура, превративший её жизнь в ритуал. На Даичи, на Инари, на всех, кто довёл её до этого состояния. И на себя. Потому что он видел знаки её замкнутость, её усталость, её исчезновение и позволил ей уйти в это самопожертвование, увязнув в собственных проблемах с Гэто. Проклятие Когараси, он чувствовал его даже сейчас древний, холодный гул, исходивший от её спящей. Это не была простая энергия. Это была осевшая, многовековая боль, воплощённая воли. И она носила её в себе, сражалась с ней каждый день. Он всегда знал, что она сильна. Но сейчас он понимал: её сила это не только владение катаной. День за днём выдерживать атаку изнутри, не сломаться и при этом ещё и управлять кланом безумцев. Это заслуживало куда большего уважения, чем его врождённое «Безграничное». Мысленно он возвращался к Гэто. К их дружбе, к тому, как он недоглядел, не понял, не смог остановить. Ошибка, которая стоила ему части души. И теперь, глядя на Камелию, он давал себе молчаливую клятву. Он не допустит повторения. Он не позволит ей заморозить себя насмерть, не позволит проклятию или клану сломать её. Он открыл глаза и посмотрел на неё. На её бледное, спокойное в забытьи лицо, на тёмные круги под глазами, на белые пряди волос, разметавшиеся по подушке, на ее бледные руки расположившиеся на подушке рядом с ее лицом. И в этот момент все сложные мысли, все сомнения и страхи отступили, уступив место одной простой, непреложной истине. Сначала их совместные задания были просто удобными. Рин была компетентна. Чертовски компетентна. Она не лебезила перед «Сильнейшим» Её сарказм бил точно в цель, её клинок прикрывал спину без лишних слов. В её компании он мог на время перестать быть «Годжо Сатору, опорой мира магов» и быть просто Сатору заносчивым, раздражающим и безумно уставшим. Он ловил себя на том, что ждёт их следующих совместных заданий. Не для того, чтобы продемонстрировать свою мощь, а чтобы услышать её очередное язвительное «самодур», увидеть, как она закатывает глаза на его шутки, а потом, за ужином, вступит с ним в спор о чём-то совершенно абсурдном. Примерно через полгода он осознал: когда он представляет своё будущее, её силуэт всегда где-то рядом. И это осознание ударило его с той же силой, что и удар Тодзи. «Нельзя», — прозвучал в нём внутренний голос, холодный и безжалостный. «Ты уже не справился с одной ношей. Ты не уберёг Гэто». Предательство Гэто стало не просто раной. Оно стало доказательством его фундаментальной несостоятельности. Он был сильнейшим в бою, но беспомощным в человеческих отношениях. Он не увидел, как его лучший друг скатывается в пропасть. Что уж говорить о чём-то большем? Он видел, как она смотрела на него иногда с вопросом, с лёгкой обидой, с недоумением. И он прятался за свою самую надёжную броню напускное высокомерие и шутовство. Его разум стал полем битвы. Он метался между полюсами. Он мог провести с ней идеальный день, смеясь и дразня её, а ночью лежать без сна, проклиная себя за проявленную слабость, за то, что позволил себе этот мимолётный момент счастья. Он начал искать в ней изъяны, причины, почему это невозможно. Она слишком закрыта. Её прошлое тёмный лес. Её преданность клану Камакура может когда-нибудь встать между ними. Но всё это были жалкие оправдания, и он это знал. Потому что единственным реальным препятствием был он сам. Его страх. Его вина. В тот момент, принимая её исповедь, он понял простую вещь: он не может «уберечь» её от жизни. От боли, от опасностей, от её собственной судьбы. Но он может быть с ней. Делить с ней этот груз. И если его сила не смогла спасти одного друга, то, может быть, его упрямая, навязчивая, неидеальная любовь сможет помочь другой. Он не знал, что такое любовь. Не был уверен, способен ли он на неё по-настоящему. Но он знал, что не отпустит её. Что будет дразнить, защищать, злить и согревать, сколько потребуется. Она сказала что он первое настоящее в ее жизни Так тому и быть Потому что отступать было некуда — позади была лишь пустота мира без неё. Камелия проспала до вечера следующего дня, её сон был тяжёлым и безсновидным. Открыв глаза, она увидела его. Сатору сидел в кресле напротив, его поза была расслабленной, но взгляд, поймавший её пробуждение, был предельно собранным. — Не исчез, — выдохнула она, протягивая к нему руку, всё ещё не веря. Но в этот момент её желудок предательски и громко заурчал, нарушая торжественность момента. Годжо медленно приоткрыл один глаз, и на его губах появилась та самая, знакомая до слёз ухмылка. — Ага, вот и доказательство. Галлюцинации не урчат. Он лениво потянулся к тумбочке и достал поднос с едой супом и рисом, всё ещё тёплыми. — Ешь. Иначе я начну тебя кормить. А я, между прочим, ужасно это делаю. Камелия машинально взяла чашку с супом, её пальцы сжимали керамику так, будто это был якорь в реальности. — Ты… правда здесь? — спросила она, отпивая и прекрасно понимая, он ей мерещится, иначе Когараси уже проклинал бы всех и вся. — Ну, если бы я был галлюцинацией, я бы уже предложил тебе что-то неприличное. Чашка громко стукнула о поднос. Она смотрела на него, и начинала понимать сквозь пелену усталости. — Ты и сейчас это предложил! — воскликнула она, и в её голосе прозвучали нотки былой живости. Он рассмеялся громко, искренне, и этот звук казался самым невероятным в этом ледяном склепе. — Ну вот. Теперь ты точно знаешь, что я настоящий. — Зачем ты пришёл? — прошептала она, молясь, чтобы её признание было лишь галлюцинацией. Годжо перестал смеяться. Он откинулся на спинку кресла, и его Шесть Глаз, смотрели на неё с невыносимой проницательностью. — Потому что ты три дня не ела. — Врёшь, — сразу парировала она. — Ага. На самом деле… — Он наклонился вперёд, и его голос стал тихим и серьёзным. — Потому что ты сказала «люблю» пустому храму. А я… ну, мне вдруг захотелось убедиться, что это не было прощанием. Камелия замерла. Где-то в глубине она почувствовала, как шевелится Когараси, но… проклятие молчало. Наблюдало. — И? — её голос был тише шелеста замерзающих частиц пыли. Годжо встал и подошёл к кровати. Он протянул руку не к её лицу, а к чашке, которую она сжимала в белых пальцах на подносе. — И теперь я знаю, что ты врёшь себе. Ты хотела не просто «увидеть меня». Ты хотела, чтобы я остался. Чашка с глухим стуком упала на поднос и она поднялась с кровати. — Доказательства? — бросила она вызов, последнюю попытку отгородиться. Он ухмыльнулся, но в его глазах не было насмешки. — Ты до сих пор не выгнала меня. И да, я всё слышал вчера. Камелия посмотрела на него не как госпожа клана Камакура, а как женщина на мужчину, в чьих глазах таял холод, сменяясь уязвимостью, которой она больше не могла и не хотела скрывать. Вспоминая всю ложь своей жизни, она не захотела лгать первому настоящему человеку в ней, даже просто отшутившись. Годжо не ответил сразу. Вместо этого он медленно, давая ей время отступить, снял очки. Его взгляд был обнажённым и прямым. — Знаешь, что самое смешное? — он прикоснулся к её щеке, стирая воображаемую слезу — Я ведь никогда не говорил тебе «нет». Она затаила дыхание. — Но и «да» тоже, — продолжила Камелия. Годжо наклонился так близко, что их дыхание смешалось её ледяное и его тёплое. — Потому что если бы сказал… ты бы не поверила. И тогда он поцеловал её. Не по «годжовски» Нежно. Решительно. Без намёка на шутку или насмешку. Это было доказательство, не требующее перевода. — Ну всё, мы проиграли, — впервые за всё время прозвучал в её голове голос Когараси, и в нём слышалось не яростное сопротивление, а почти фатальное принятие. Когда их губы разомкнулись, Камелия, запыхавшись, прошептала: — Это… «да»? Годжо рассмеялся по-настоящему громко, так что казалось, звенит лёд на стенах. — Нет, первогодка. Это «конечно, дура». Камелия резко отстранилась, её лицо пылало, а в глазах вспыхнул опасный, знакомый ему блеск. — Ты обязан был добавить «дура»? Серьёзно?! Годжо, не теряя идиотской ухмылки, ловко поймал её запястье, когда она потянулась за ближайшей подушкой. — А что? Теперь это наше фирменное признание в любви. «Люблю тебя, дура». Романтично же! — Я тебя терпеть не могу! — Врёшь. Он толкнул ее обратно на кровать, мягко прижав к матрасу, не оставляя возможности для бегства. — Но если хочешь, могу повторить. Без слов. Камелия закрыла лицо руками, но не сопротивлялась, и её протест был лишь слабым бормотанием: — Ты невозможен… Она ещё что-то бормотала про «испорченный момент», про «идиотскую ухмылку», про то, что «никогда не простит ему это дурацкое конечно, дура» но Годжо перестал слушать. Вместо этого он снова накрыл её поцелуем долгим, настойчивым. Когда он отпустил её, её губы были красными от прилива крови, а глаза широкими от потрясения. — Я люблю тебя, Камелия, — сказал он просто. Чётко. Годжо вздохнул, прижав лоб к её, и в этом жесте было облегчение. — Ты заставила меня сказать это всерьёз. Теперь я точно никогда не смогу называть себя «сильнейшим». Камелия рассмеялась неожиданно, громко, как будто внутри неё что-то перевернулось и освободилось. — В период Эдо было куда лучше, — буркнул Когараси где-то на задворках её сознания, но его голос уже тонул в нарастающем приливе тепла, который, казалось, навсегда растопил вечную мерзлоту в её душе. И в холодном сердце клана Камакура, веками цвевшие лишь кровавой сакурой предательства, наконец-то распустились первые хрупкие, но настоящие лепестки надежды.