Холодный ветер

Солнечный свет, казалось, не в силах был прогреть древние камни поместья Камакура. Он играл на идеально подстриженных кронах деревьев, но до сердца сада, где проходила тренировка, доходил лишь отражённым сиянием. Камелия стояла в лёгкой стойке, в руках её сжимала не тренировочный, а её настоящий клинок катану с тёмно-синим лезвием и гардой в виде головы фантастического зверя. Юта напротив выглядел более собранным, чем в их первую встречу, его стойка была увереннее, взгляд твёрже. — Попробуем? — предложила Камелия, намёк был прозрачен: речь шла о вплетении проклятой энергии в сталь. — Попробуйте, я тоже кое-что попробую, — прорычал в её сознании Когараси. Камелия демонстративно закатила глаза, но пальцы её увереннее сомкнулись на рукояти. Юта сделал глубокий вдох, и тёмная, почти чёрная, клубящаяся энергия обволокла его тренировочный клинок, наполняя воздух низким гудящим звуком. Камелия ответила ему холодным, чистым, темно-синим сиянием, исходившим от её лезвия ровным, стабильным потоком. Её энергия не клубилась она текла, как вода. Их клинки сошлись с оглушительным лязгом, высекая снопы искр чёрных от энергии Юты и сине-белых от энергии Камелии. Бой был яростным, но абсолютно контролируемым с её стороны. Она двигалась с грацией и смертоносной точностью тени. Она не просто атаковала она учила. Каждым парированием, каждым обманным манёвром она показывала ему бреши в его защите. Её клинок оставлял на его коже неглубокие, но болезненные порезы. Но едва Юта отступал, иссушенный и запыхавшийся, она тут же поднимала руку. — Исцеление. Исцеление, — её голос был спокоен, и тёплый, целительный свет смывал хрустальную изморозь и затягивал раны, оставляя лишь лёгкое онемение. Это был безжалостный, но самый эффективный урок: чувствовать боль, понимать её причину и тут же видеть последствия своей ошибки. На перерыве, сидя на каменной скамье, Камелия чувствовала, как по её спине ползёт знакомая ледяная усталость. — Камэ, перестань, — прозвучал в её голове раздражённый голос. — Меня чертовски раздражает это чувство вины, которое ты за него испытываешь. Вы похожи, да, безусловно. Два сосуда, два проклятия. Но хватит ересью голову забивать. Моя тоже забивается. Камелия промолчала, отпивая глоток холодной воды. Сравнение с Ютой било в самую точку её собственных, тщательно скрываемых сомнений. Внезапно из-за спины её обвили знакомые руки, а губы Сатору коснулись её уха. — Эй, первогодка, я уже начинаю ревновать, — он заключил её в ловушку между своих коленей, не оставляя пространства для манёвра. — Нет! Только не он! — с подлинным ужасом простонал Когараси. — Кто угодно, но только не этот — Идиот, — фыркнула Камелия, но не стала вырываться, позволив его теплу на секунду согреть онемевшие пальцы. — Камелия! Важное собрание! — крик Каваки, уже в который раз за день, нарушал их момент. — Он это специально? — с притворным подозрением спросил Сатору. — Камэ, мой зять инвалид? Ни один из его Шести Глаз не рабочий? — язвил Когараси. — В последнее время очень много происшествий, Сатору. Встретимся как-нибудь потом, — уходя, она на прощание провела ладонью по его щеке, на мгновение задержавшись. — И да, скажи Юте, чтобы дождался меня в саду. Неважно, сколько пройдёт времени. Пусть займёт себя чем-то. Сатору молча кивнул. Камелия вошла в зал совета, не переодеваясь. Её тренировочная одежда, пропотевшая и простая, была вызовом для старейшин в их церемониальных одеждах. Её лицо было каменной маской. — Приветствуем, госпожа, — хором произнесли старейшины во главе с Саико-комон. Каваки, как тень, встал позади её кресла. — Добрый день, — отрезала она, занимая своё место. Воздух в зале стал гуще. — Мы хотели обсудить несколько вопросов, с вашего разрешения. — Говорите. — Они так и просят прикончить их, Камэ. Смотри, как их шеи вытянулись, будто прося клинка, — прошипел Когараси. — Старые старейшины, снятые с постов… как бы больно и неприятно вам, госпожа, ни было, они выполняли свой долг. Они не заслуживают такой участи быть запертыми… — Не заслуживают? — её голос был тихим, но он прорезал зал, как лезвие. — Они заслуживают смерти. И я, проявив великое милосердие, не замуровала их в склепах, а заперла в огромной резиденции клана Римото. Их содержание такое же, как и было. В зале повисла гробовая тишина. — Хорошо, — покорно, скрипя сердцем, произнёс Саико-комон. — Инари-сама, ваша тётя… Она действовала как должна была, заняла пост и, по нашему мнению, заслуживает спокойно жить на родине. — Я её не прогоняла. Тётушка сама сбежала. Она может вернуться и жить спокойно. После того как на коленях попросит прощения у убитых и их семей. У каждого, кого искалечила, — Все в зале вспомнили ту самую девочку с отсечённым пальцем. — Давай, в назидание другим, отрубим ей все пальцы? — предложил Когараси с ледяным равнодушием. — Понятно, — бледнея, сказал Саико-комон. — Даичи-сама служил клану всю жизнь… он имеет право вернуться… — он не успел договорить. Стены зала мгновенно покрылись толстым, потрескивающим инеем. Температура упала на десятки градусов. Дыхание старейшин превратилось в клубы пара. — На этой земле я решаю, кто и что заслуживает, — её слова повисли в воздухе, как ледяные иглы. — Если я увижу его здесь, ему не сносить головы. И если кто-то из присутствующих произнесёт его имя в этих стенах… он больше ничего никогда не сможет сказать. Она поднялась и вышла, не оглядываясь, оставив за собой зал, превращённый в морозильную камеру, и побелевших от ужаса старейшин. — Ты в порядке? — Каваки догнал её в коридоре, его голос был полон беспокойства. — Да, Каваки, всё нормально, — она попыталась улыбнуться, но её пальцы, сжимающие складки кимоно, были белыми и ледяными. Он, не говоря ни слова, накрыл её холодные руки своими тёплыми ладонями и держал их, пока в них не начала возвращаться жизнь, а кожа не приобрела нормальный оттенок. — У шестиглазика отбивают единственную привилегию — грелки, — с наслаждением констатировал Когараси. — Спасибо, Каваки. Я бы без тебя пропала, — она внезапно обняла его, ища опоры в этом море льда и чужих ожиданий. — Д-да… не за что! — он застыл на мгновение, смущённый, но затем осторожно, почти нерешительно, обнял её в ответ. — Я вот мечусь между длинноногим и этим бесхребетным. Фаворита не могу выбрать, кому бы отдать свой голос? — размышлял Когараси вслух. — Кстати, где Юта? — Камелия мягко высвободилась из объятий. — А, да! Есть же ещё «стесняшка»! Знаешь, Камэ, мне он нравится больше. Покладистый такой, — снова заговорил Когараси. — Может, тебе пару лучше поищем? Рико, например? — уже идя по коридору, спросила Камелия, подыгрывая ему. — Уродливая — отрезал Когараси. — Ну извини, я красивых проклятий не видала. — Взгляни на катану — велел он. — Ну, с тобой, конечно, никто не сравнится. Ты же такой исключительный и особенный. Про кого ты там говорил… Двуликий? — Ты… поддерживаешь такое? — Когараси звучал впервые по-настоящему ошарашенным. Камелия громко рассмеялась, и этот звук эхом разнёсся по пустынным коридорам. — Компания Годжо тебе вредит. Ну, веди меня к «стесняшке». Я ещё не всю дурь из него выбил. Камелия снова закатила глаза, но улыбка не сходила с её губ. — Юта, надеюсь, ты не скучал? — сказала она, останавливаясь неподалёку от него. — Не скучай по самой тебе? — с напускной драмой провозгласил Когараси. — Нет, госпожа Камелия! Меня отлично накормили! — с полным ртом какого-то десерта бодро ответил Юта, сидевший на подушках перед низким столиком, уставленным тарелками. Две недели Юта Окотсу провёл в поместье Камакура. Это время стало для него испытанием и откровением. На первое же утро Юта, спустившись к завтраку, с энтузиазмом наложил себе полную миску острого рамена, который любезно приготовили повара по его просьбе. Каваки, сидевший напротив с чашкой зелёного чая и ломтиком прозрачного как лёд тофу, поднял одну бровь. — Интересно, — начал он, смерив Юту взглядом учёного, рассматривающего редкое насекомое. — Насколько должен быть неразвит вкусовой рецептор, чтобы предпочесть эту… огненную бурду… тонкому вкусу тофу — О, начинается! Дай ему, бесхребетный! — обрадовался Когараси. — Оставь его в покое Каваки — Сказала Камелия, попивая чай. Юта, прожевав острую лапшу, смущённо улыбнулся. — Простите, господин Каваки. Но после вчерашней тренировки, когда госпожа Камелия чуть не заморозила мне селезёнку, что-то остренькое как-то согревает. Каваки фыркнул, но в его глашах мелькнуло что-то похожее на уважение. — И Юта называй его просто Каваки, ты ведь не против, да? — Ткнув его в плечо сказала Камелия. — Нисколько — Прошипел Каваки. На тренировочной площадке царила своя атмосфера. Камелия с холодным спокойствием отражала атаки Юты, её движения были безошибочны. — Локоть не опускай, — её голос был ровным. — Иначе следующий удар придётся не по клинку, а по рёбрам. — Эх, Камэ, скучно! — вмешивался Когараси. — Давай, сделай из его костей свистульки. Он же всё равно исцелишь. В момент перерыва когда Юта пошел выпить воды раздался голос Каваки, делавшего заметки в блокноте. — Согласно трактату XII века, стойка «Рэйги-сага» требует, чтобы пятка была развёрнута на 17 градусов, а не на 15, как у тебя, Оккоцу. Юта, пытаясь одновременно слушать Камелию, игнорировать холод Когараси и угодить Каваки, в итоге запутывался и падал. — Браво! Трёхстороннее образование! Даже я не могу так запутать противника! Клоуны — хохотал Когараси. Когда Юта остался один в ночном саду, пытаясь повторить движение тут же в его голове раздался голос. — Эй, стесняшка. Ты что, решил, что эта жалкая пародия на удар достойна клана Камакура? Моя предыдущая носительница Даллия, на твоём месте уже отрезала бы себе руку от стыда. Ну, или руку тому, кто это увидел, что больше вероятно. — Э-э… здравствуйте, господин холодный ветер , — неуверенно здоровался Юта вслух, но дух больше не заговорил. И за эти две недели Юта изменился. Его движения стали увереннее, взгляд спокойнее. Он научился не бояться холода, исходившего от Камелии, а принимать его как часть её сути. И когда пришло время уезжать, он стоял перед ней, прямой и собранный, с глубокой, искренней благодарностью в глазах. — Спасибо вам, госпожа Камелия. За всё. — Двери Камакуры всегда открыты для тебя Юта. — Сказала Камелия. — Долго придумывала, что сказать? — Поинтересовался Когараси.