Холодный ветер

Штаб-квартира Ассоциации магов повисла в гробовой тишине, нарушаемой лишь Нанами. — Утахиме Иори была убита духом Кога… — начал он, но голос предательски сорвался. Он сжал кулаки, заставляя себя говорить ровно. — Холодным Зимним Ветром. — Когараси? — переспросил один из старейшин, и в его тоне прозвучало не осознание, а скорее проверка кошмарной догадки. — Никогда не называйте его имя, — голос Мей Мей прозвучал хрипло, но с такой леденящей конечностью, что даже старейшины невольно откинулись в креслах. — Утахиме… она назвала его имя. И после этого была… стёрта. — Стерта? — не понял другой. — Да. Рассыпалась на мириады частиц. От неё ничего не осталось. Ни энергии, ни… материи. Тишина стала густой, как смола. Старейшина, председательствующий на заседании, медленно поднялся. Его лицо было пепельно-серым. — Камакура Камелия Кацураги… убила… — он запнулся, подбирая тот самый, термин, — …стерла шамана Иори Утахиме во время выполнения задания по её нейтрализации. На основании статьи 7 Устава об Особых Угрозах, она объявляется особо опасным проклятием, равным по статусу Двуликому. Цель — поимка и безотлагательная казнь. Исполнение — по срочному возвращению Годжо Сатору. В зале не нашлось ни одного человека, способного выдохнуть. Даже самые циничные из них понимали: только что рухнул один из столпов их мира. Никто и никогда не поднимал руку на представителя четырёх великих семей.

***

Камелия оказалась на заснеженной горе. Бешеный ветер рвал её белоснежные волосы из остатков причёски, хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые тут же замерзали на щеках. — Что ты наделал?! — её крик был сорван ветром, превратившись в хриплый выдох. Она рухнула на колени в глубокий снег, вжав голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от самой себя. Тело содрогалось в немом спазме, грудная клетка судорожно вздымалась. — Что ты наделал… — Снова спрашивала она у Когараси Её голос превратился в прерывистый, беззвучный рык, потом в горловое бормотание, полное такой беспомощной ярости и отчаяния, что даже ветер, казалось, на мгновение затих. — Я уничтожил только тех, кто назвал моё имя, — прозвучал в её сознании ровный, безразличный голос Когараси. — Остальных я не тронул. Они живы. Он был прав. Он мог убить Нанами и Мей Мей на месте. Но эта мысль не приносила облегчения. Её с головой накрыла лавина осознания. Она встала, пошатнулась и снова упала. Поднялась снова. Брела вперёд, сквозь снежную пелену, не видя пути, пытаясь заглушить вой ветра внутри себя. — Я заморозила детей, — прошептала она в пустоту, и слова повисли в морозном воздухе, как приговор. — Детей, которые вышли поиграть в первый снег… Они не знали, что нужно бежать. Не понимали… — Детей из Камакуры, — отозвался Когараси, и в его тоне сквозило древнее, клановое высокомерие. — За это никто не посмеет тебе предъявить. Это внутреннее дело клана. — У меня есть душа! Совесть! — она снова рухнула в снег, вцепившись пальцами в ледяную корку. Её голос, уже охрипший от криков, стал тихим и разбитым. — Как я теперь буду с этим жить? Как? Через несколько мгновений, подчиняясь неосознанному порыву или воле духа, она оказалась в саду резиденции Камакура. Тот самый сад. Кровавая сакура стояла обнажённой, её ветви, покрытые инеем, тянулись к свинцовому небу. И у замёрзшего озера, словно часть этого пейзажа скорби, стоял он. Он не обернулся, но его спина, всегда такая прямая и непоколебимая, сейчас казалась лишь тенью прежней. — Ты выросла, Рин, — сказал он тихо, глядя на лёд. — Для тебя я госпожа Камакура, — её голос прозвучал ровно и холодно. Он медленно повернулся. Его лицо было пепельным, глаза глубокими впадинами, в которых горел лишь остаточный, тусклый свет. — Холодный Ветер, — констатировал он, не как вопрос, а как факт. — Да, — коротко бросила Камелия, — Было больно. — В ночь, когда я убил… — начал он, голос его дрогнул, впервые за все годы, что она его знала. — Я знаю, — резко перебила она, сделав шаг вперёд. Снег хрустнул под её каблуком, звук был неестественно громким в этой тишине. Она остановилась в двух шагах от него. — И теперь я хочу узнать. За все эти годы… был ли ты хоть раз искренним? Хотя бы на секунду? Хотя бы в чём-то одном? Даичи закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них не было привычной твёрдости. Была лишь усталая, бездонная печаль. — Когда мы ужинали вместе, — прошептал он, и его голос стал хриплым, будто ржавым. — Когда разговаривали о чём-то, не связанном с кланом… Когда ты смеялась над моими шутками про старых мастеров… Тогда. Камелия сжала челюсти так сильно, что кости щёлкнули. Ещё один шаг. Они оказались совсем рядом. Он, старый воин, стоял беззащитно, его руки спрятаны за спиной. На миг их взгляды вернулись на несколько лет назад. И тогда она двинулась. Удар был быстрым, точным и тихим. Лишь глухой, влажный звук, когда сталь пронзила ткань, плоть и вышла с другой стороны. Даичи ахнул, не крикнул именно ахнул, от неожиданности и окончательной, физической боли. Его тело напряглось, руки инстинктивно схватились за лезвие, выступающее из живота, но пальцы лишь обожглись о холодную сталь. Камелия придвинулась вплотную, положив одну руку ему на затылок, притягивая его голову к своему плечу, как когда-то он делал, утешая её. — А я вот… всегда была искренней, — прошипела она, и в её шёпоте звенела сталь, та же, что была в её руке. — Я предупреждала: если увижу в Камакуре — убью. Она резко выдернула катану. Он не упал сразу. Стоял, пошатываясь, глядя на неё широкими, удивлёнными глазами, в которых боль смешивалась с… пониманием? Затем медленно, как подрубленное дерево, рухнул на колени, и на живот, в снег, который тут же начал краснеть. — Я не убила старейшин и тётю, — холодно говорила она, глядя сверху на его содрогающееся тело, — только потому, что всё, что они делали, было предписано им их кровью. А ты мог отказаться. Она опустилась на одно колено рядом с ним. Дыхание его было прерывистым и клокочущим, руки судорожно сжимали рану. — Ты вонзил ей клинок в горло этими руками, — её голос стал тише, но от этого лишь страшнее. Она подняла катану и со всей силы вонзила её в ладонь его вытянутой руки, пригвоздив её к промёрзшей земле. Хруст кости был отчётливо слышен. Тело Даичи выгнулось в немой агонии. — Ты убил мою маму. Ты убил моего отца. Ты обманывал меня. Всю. Жизнь. Она наклонилась ближе, её белые волосы испачкались в крови. — После убийства Охары, ты вдалбливал мне в голову, что её убийц необходимо уничтожить, изгнать. И вот я стала сильнее. И узнала, кто убил моих родителей. И что я должна сделать с тобой? Что?! — её тихий шёпот превратился в рык. — Отвечай мне! Что в Камакуре делают с теми, кто убил родителей? Ты не рассказывал мне об этом, потому что сам был их убийцей?! Так расскажи же сейчас! Она вдруг схватила его за волосы, грубо приподняв его голову — Мне стоит отрубить тебе голову, как в период Эдо, и отнести к их могилам… которых у них нет? — её голос дрогнул от ярости и бессилия. — Отвечай! Куда ты дел их тела?! — Она прокрутила катану в его ране на ладони. Даичи застонал, сквозь стиснутые зубы просипел: — Я… сжёг… Всё… вместе с домом… — Сжёг? — Камелия застыла. Потом странная, ледяная улыбка тронула её губы. — Может, я тебя исцелю… и тоже сожгу? И буду делать так каждый раз? Исцелять и сжигать? — Сделай это Камэ, я помогу — Сказал Когараси Камелия резко отпустила его голову, и она упала обратно в снег. Она выдернула катану из его ладони. Даичи уже почти не реагировал, лишь слабо вздрогнул. — Будь проклято твоё имя, Даичи Аккивара. Она обернулась, чтобы уйти. И замерла. У входа в сад, под кровавой сакурой, стояли трое. Сатору Годжо. Каваки Камакура — Римото Юта Оккоцу. Камелия сглотнула ком, вставший в горле. Холод внутри достиг глубины, что даже боль онемела. Она выпрямила спину. Рука с катаной не дрогнула. — Вы не имеете права осуждать меня за это, — её голос прозвучал в мёртвой тишине сада. Он был низким, ровным, лишённым каких-либо эмоций. Голосом ни первогодки, ни наставницы, ни подруги, а истинной представительницы клана Камакура заморозившей половину Японии. Той, в чьих жилах текла кровь Тэтсуя и всех тех кого он убил ради нее. Она стояла рядом с трупом учителя, вырастившего её, с окровавленным его кровью клинком, которым он научил её владеть, вся застывшая, окаменевшая от холода, идущего уже не снаружи, а из самой её глубины.