Холодный ветер

7 декабря 2000 года. Остров Фукуэ, деревушка Миираку. Ночь. Даичи был не тенью. Он был воплощённой тишиной, предшествующей грозе. Он приоткрыл скрипучую дверь. Воздух внутри пах рыбой. Он ступил на скрипящий пол. В дверном проёме спальни возникла фигура Каори. Она была в простом рабочем кимоно. Увидев его, её глаза, тёплые и бездонные, сначала широко распахнулись от неожиданности, потом сузились в мгновенном, животном ужасе. Он увидел, как её горло сработало, готовясь произнести звук не крик, а начало слова, начала техники. — Техника… Удар был не яростным, а безупречно точным короткий, молниеносный тычок вперёд. Лезвие вошло в её горло ниже кадыка, перерезая связки, трахею, артерию. Звук был влажным и приглушённым. Каори не упала сразу. Она отшатнулась, руками инстинктивно схватившись за горло, из которого уже хлестала тёмная струя, окрашивая бельё в корзине. Её глаза, полные боли, встретились с его пустыми. Она попыталась что-то сказать, но из раны вырвался лишь клокочущий, розовый пузырь. Потом её ноги подкосились, и она рухнула на пол. Из комнаты выскочил Такаши. Он не кричал. Он замер на пороге, увидев жену, корчащуюся в луже, и человека в чёрном с окровавленным клинком. Его лицо, загорелое и открытое, за секунду прошло путь от шока к непониманию, а затем к такой первобытной, чистой ярости, что даже Даичи почувствовал её как физический удар. — КАОРИ! Такаши рванулся вперёд не к Даичи, а к жене, совершенно забыв об опасности. Это и была его ошибка. Любовь оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Даичи воспользовался моментом. Он не стал фехтовать. Он просто шагнул навстречу и с силой, сокрушающей рёбра, вогнал клинок ему в грудь, чуть левее центра. Удар был рассчитан так, чтобы пронзить сердце мгновенно, без мучений. Такаши захрипел, его рывок оборвался. Он посмотрел вниз, на рукоять катаны, торчащую из его груди, потом поднял глаза на Даичи. В них не было страха. Только бесконечная боль, упрёк и… странное облегчение? Он рухнул на колени, а затем вперёд, на тело жены, будто пытаясь в последний раз прикрыть её собой. Тишина. Лишь прерывистое, клокочущее дыхание Каори, которое тоже скоро затихло. Даичи стоял над двумя телами, слившимися в последнем объятии. Кровь растекалась по половицам, тёплая и липкая. На его руке, на клинке. Запах медной монеты и уходящей жизни заполнил комнату. И только когда он вышел обратно в холодную ночь, его собственная рука, держащая катану, вдруг задрожала. Один раз. Сильно. Он сжал её в кулак, пока дрожь не прошла. Эмоции были непозволительной роскошью для орудия. Но в ту ночь, в рыбацкой лачуге, что-то внутри Даичи Аккивара дало первую, невидимую трещину. А теперь я через сколько лет смотрел на неё. На свою ученицу Рин. На ту девочку, которая когда-то плакала во сне и которую он учил держать меч. От той Рин ничего не осталось. Перед ним стояла Камакура, вся из льда и ярости. Настоящее На лице Юты Оккоцу не было ни страха, ни гнева. Там было полное, абсолютное недоумение, переходящее в шок. Его глаза, широко раскрытые, метались от изуродованного тела незнакомого ему мужчины к фигуре его наставницы с окровавленным клинком в руке. Его губы беззвучно шевелились, будто он пытался сложить из увиденного хоть какую-то понятную картину. Сатору стоял неподвижно, как монолит. На его лице не было ни привычной насмешливой ухмылки, ни даже горячего гнева. Была лишь беспощадная, аналитическая ярость. Он видел не убийство. Он видел провал. Свой собственный. Его взгляд, усиленный Шестью Глазами, скользнул по телу Даичи, по её застывшему лицу, по клинку, капающему кровью её прошлого. И в глубине его зрачков что-то щёлкнуло тихо, необратимо, как поворот ключа в скважине, запирающей последнюю дверь. Принимая страшное решение. Каваки стоял чуть поодаль, прижавшись спиной к стволу кровавой сакуры, будто пытаясь слиться с корой. Его лицо, обычно выражающее лишь высокомерную учёность или скуку, было искажено. Это был не шок Юты, он понимал слишком много. И от этого понимания его тошнило. Юта посмотрел на Сатору, его взгляд был вопрошающим, потерянным, ища у «сильнейшего» хоть какую-то опору, указание, как действовать в этом кошмаре. — Сдавайся, — прозвучал голос Сатору. Он был непривычно плоским, лишённым всех обертонов, голосом приговора, а не человека. — Так вы теперь все против меня? — холодно, почти механически спросила Камелия. Её взгляд скользнул по ним: Сатору, Юте, задержался на Каваки. — «Сильнейший», тот кого я учила, и даже ты, Каваки? Каваки не отвёл глаз. Он молчал, его челюсть была напряжена. — Ни за что, — тихо, но чётко сказал он наконец. И сделал первый шаг, идя к ней. — Поведешь меня на казнь? — Посмотрев на Сатору сказала Камелия. — Ты заморозила половину Японии, — Констатировал он — Стёрла Иори Утахиме. Убила своего наставника. Мир магов не простит этого. И я… я не могу это игнорировать. Он не стал жестикулировать. Просто слегка изменил напряжение пространства вокруг её руки. Пальцы Камелии разжались сами собой, и окровавленная катана с глухим стуком упала на лёд у её ног. — Смотри кто начал обвинять тебя Камэ — Начал Когараси — Тот кто согревал твои холодные руки, тот кто всегда отключал технику чтобы ты смогла ударить, а где это сейчас? Одна ошибка которую сделала даже не ты и любовь ушла? В этот момент в душе Камелии что-то щёлкнуло. Не громко. Тише, чем в глазах Сатору. Но гораздо окончательнее. Это был не звук ломающегося льда. Это был звук захлопывающейся двери. Последней двери. Мысли не успели оформиться. Их затопила волна абсолютного, нечеловеческого холода. Холода, который больше не был просто болью или яростью. Это была капитуляция. И темные глаза Камелии поменяли свой оттенок на более светлый. Лёд под их ногами, уже покрывавший сад и окрестности Камакуры, нарастил новый слой. Это было постепенным наступлением зимы. Сначала полная тишина. Все звуки мира: шум далёких машин, птичий гомон, даже ветер были поглощены в долю секунды. Затем видимый импульс, побежавший от точки, где стояла Камелия, во все стороны со скоростью, бросающей вызов физике. Он был не световым, а искажающим, будто сам воздух кристаллизовался, превращаясь в гигантскую, невидимую линзу, которая тут же мутнела. На севере, на Хоккайдо, туристы на горнолыжных курортах, радовавшиеся первому снегу, внезапно увидели, как снежинки в воздухе замерзают статичными, острыми кристаллами. Затем их собственное дыхание превратилось перед лицами в облако алмазной пыли и осыпалось. Температура упала на десятки градусов за миг. В Токио люди на улицах застыли на полпути, их одежда, кофе в стаканах моментально замерзли. В порту Токио вода в заливе закипела от перепада и тут же превратилась в монолитный, гладкий как стекло лёд на километры. На юге, в субтропической Окинаве, цветущие гибискусы и пальмы в одно мгновение превратились в хрустальные, призрачные скульптуры. Тёплое море у побережья захрустело, покрываясь льдом такой толщины, что он пошёл трещинами, рождая ледяные торосы. Горы, поля, города, реки — весь архипелаг Япония, от мыса Соя на севере до мыса Иридзаки на юге, в течение одной минуты оказалась в полной зиме, не было снега. Был холод. Небо потемнело, затянутое ледяной дымкой, сквозь которую солнце светило тусклым, белесым диском. Наступила тишина вечной мерзлоты. Не «половина Японии». Вся. Каждый остров, каждый клочок земли. Последний, немой крик её души, обращённый к тому, кто отвернулся. Где-то в Токио. Тело Юджи Итадори замерло на полпути, его кулак был занесён для удара по очередному проклятию, которое теперь стояло как ледяная статуя. Внутри, в его душе, воцарилась необычная тишина. — Интересно, — раздался низкий, бархатный голос, знакомый, но лишённый привычной насмешки. Голос Рёмена Сукуны. — В последний раз подобное было… при Даллии. — А? — мысленно отозвался Юджи, внутренне ёжась от неожиданной серьёзности в тоне Короля Проклятий. — А кто это… Даллия? Сукуна не ответил сразу. Внутренний ландшафт, который они делили, будто покрылся тончайшим инеем. Когда Король Проклятий заговорил снова, в его голосе звучало нечто, отдалённо напоминающее… почтительное любопытство, смешанное с древней, холодной настороженностью. — Неважно, сосуд. Просто знай: твой «весёлый» учитель и его ледяная подружка только что призвали зиму по-настоящему. Тишина в ледяном саду была оглушающей. Воздух кристаллизовался с каждым вздохом Камелии. — Юта, уходи, — сказал Сатору, не отводя взгляда от Камелии. Голос был ровным. — И ты, Римото, тоже. Каваки полностью проигрывал его. Но его протест утонул в скрипящем звуке. Лёд под ногами Каваки и Юты вдруг ожил, не атакуя, а формируя гладкую, неудержимо скользящую дорожку, которая понесла их прочь от эпицентра, к воротам. — Я предупреждаю в последний раз, Камелия. Но она уже не слышала его. Вернее, слышала, но звук его голоса лишь раскалывал ту последнюю тонкую перегородку, что отделяла её боль от воли древнего духа. Обида — горькая, детская, всепоглощающая смешалась с одобрением Когараси. Он отвернулся. Он обвинил. Он стал одним из них. Мысли больше не были словами. Они были вихрем инея в сознании. И тогда они сказали это. Один голос, исходящий из её уст, но сотканный из двух её сломленного шепота и тысячелетнего гула. — Расширение территории: Вечная Мерзлота Всё вокруг — сад, резиденция, далёкие холмы Камакуры, само небо растворилось в абсолютной, идеальной белизне. В центре этой белой пустоты стояла Камелия, теперь больше похожая на статую из синеватого, прозрачного льда, чем на человека. Её глаза светились матовым, внутренним светом, в котором не читалось ничего человеческого. Сатору стоял напротив. На его лицо не упала даже тень удивления. Он вздохнул. В этом не-воздухе звука не было, но жест был ясен. Разочарование. Скорбь. Принятие. — Расширение территории: Инверсная Бесконечность Его территория развернулась не как вторжение, а как ответ. Если «Вечная Мерзлота» была отрицанием всего, то «Инверсная Бесконечность» стала его защитой через абсурд. Пространство вокруг Сатору не стало белым. Оно стало… всём и ничем одновременно. Визуально это было невыносимо для обычного глаза: слои реальности, отражения, искривления света и тьмы накладывались друг на друга, создавая калейдоскоп невозможной геометрии. Две территории столкнулись. Граница между белизной и калейдоскопическим хаосом не была чёткой линией. Это была зона тихого апокалипсиса. Белизна наступала, пытаясь обратить хаос в пустоту. Хаос сопротивлялся, поглощая белизну в свои бесконечные внутренние лабиринты, где она теряла смысл. Ни звуков взрывов, ни вспышек света. Только немое, чудовищное напряжение самой реальности, разрывающейся между двумя абсолютными, взаимоисключающими принципами. Вместо сферы уничтожения, в её сознание ворвался образ. Не картинка, а полноценное, живое воспоминание, пережитое заново: — Смотри, это же твои цвета! — он ткнул пальцем в стойку с аксессуарами, где висели серьги в виде алых лепестков сакуры. Когда Рин, нагруженная несколькими пакетами, потянулась за ними, раздался щелчок камеры. Сатору с довольным видом убрал телефон. — Отличный кадр. Поставлю на твой звонок. Шопоголик. — Помог бы лучше! — возмутилась она, пытаясь дотянуться до полки. — А я чем занимаюсь?! — с пафосом воскликнул он, поднимая в обеих руках её же пакеты и грациозно уклоняясь от её попытки отобрать телефон. — Самодур, — выдохнула она, наконец зацепив заветную коробочку. — Поблагодарила бы! Спонсора своего шопинга! — он последовал за ней к кассе, размахивая пакетами. — Что?! Кто тебя просил лезть первым к кассе? Но да… спасибо, — наконец сдалась она, отворачиваясь, чтобы скрыть лёгкий румянец. Кассир пробила покупки. Сатору с щелчком приложил свою чёрную кредитку к терминалу, прежде чем Рин успела что-либо сделать. Затем он ловко нацепил ручку нового пакета ей на свободный палец. — Ну-ка, ещё раз? — с вызовом спросил он, скрестив руки на груди. — Спасибо тебе… большое, — прошипела она сквозь зубы, сжимая пакеты так, что они зашуршали. — Всегда пожалуйста, первогодка! — Сатору сиял, как будто только что выиграл войну, и толкнул дверь магазина, пропуская её вперёд. Это было не атака. Это было возвращение. Возвращение того самого «настоящего», которое она назвала в храме. В статуе изо льда что-то дрогнуло. Глаза Камелии на миг потеряли матовый свет. По её щеке, из уголка глаза, поползла единственная слеза. Она не успела упасть. Замёрзла на полпути, превратившись в крошечную бриллиантовую слезинку, вмёрзшую в лёд её кожи. — Нет… — это был не её голос Территория «Вечной Мерзлоты» дрогнула. Белизна потеряла свою абсолютную стабильность, по ней побежали едва заметные, тревожные волны. Это был момент. Единственный. Сатору не стал его упускать. Он не атаковал её территорию. Он совершил то, что мог сделать только он, «Сильнейший». Он скомпрессировал свою «Инверсную Бесконечность» из защитного поля в невероятно плотную, невидимую сферу размером с мяч для тенниса и поместил её внутрь территории Камелии, в самую её сердцевину — в точку, где сходились линии её проклятой энергии, рядом с её замороженным сердцем. Эффект был мгновенным. Внутри её собственной реальности возникла неустранимая аномалия зона, где её закон «прекращения» не работал. Где бесконечность противоречила пустоте. Это было как вирус в операционной системе. Территория «Вечной Мерзлоты» не рухнула. Она схлопнулась и мир Камакуры вернулся — покрытый трёхметровым слоем гладкого, чёрного льда, мертвенно-тихий и страшный в своей новой форме. Она еле стояла, колени подгибались, в попытке стоять смирно. Сатору подошел к ней и несмотря на ее попытки вырваться его рука обвила её талию крепко, грубо, притягивая к себе. Ее рука поднятая чтобы оттолкнуть, была схвачена в воздухе. А потом он наклонился и поцеловал её. Это был не нежный поцелуй. В долю секунды, когда он позволил себе сделать вдох, он прошептал, тихо, так, что слова смешались с дыханием: — «Люблю тебя, дура» И прежде чем её сознание успело расшифровать смысл, протестовать или сломаться, его другая рука, свободная. Не со свистом, не с размаху. Коротко, резко, с сокрушительной точностью профессионала, знающего каждую точку на теле. Удар пришёлся чуть ниже грудины, в солнечное сплетение. Не было звука. Только глухой, внутрений «хмпф», вырвавшийся из её лёгких вместе с последним остатком воздуха. Её тело обмякло в его руке, державшей её за талию. Глаза, широко распахнутые от шока и последней тени недоумения, закрылись. Он не дал ей упасть на лёд. Подхватил на руки, прижал к груди, почувствовав, как её холодное, безвольное тело стало неестественно тяжёлым. Она не была побеждена в битве. Она была усыплена. Выведена из строя самым быстрым, самым безжалостным и, возможно, самым милосердным из доступных ему способов. Чтобы не видела, что будет дальше. Чтобы не чувствовала. Чтобы не боролась, когда он будет вынужден сделать следующий шаг. Он стоял, держа её на руках, среди мёртвого, ледяного сада, под падающим снегом. И в его глазах, наконец, проступила та самая, скрываемая до конца боль. Боль от того, что пришлось сделать. Боль от обещания, которое теперь должен был сдержать.