Холодный ветер

Проснулась Камелия медленно, сквозь свинцовую пелену беспамятства. Она попыталась пошевелиться, и её мир сузился до жгучего дискомфорта в плечах: руки были грубо заведены за спину и сцеплены тяжёлым, неумолимым металлом. Не простые наручники. Что-то массивное, сложное, по внутренней стороне запястий чувствовалась едва заметная вибрация и холодок проклятой энергии. Она сидела на стуле в центре небольшой каменной комнаты без окон. И повсюду печати. Они покрывали стены густой, светящейся паутиной, сходились в концентрические круги на полу, плясали мёртвым, немигающим светом по потолку. И напротив, в трёх шагах, сидел он. Сатору Годжо. Сидел на перевёрнутом ящике, откинувшись спиной к стене, покрытой рунами. Поза была нарочито небрежной, но в ней не было и тени расслабления. Его повязка лежала рядом на полу, и Шесть Глаз смотрели на неё без какого-либо выражения лишь холодная, всепоглощающая аналитика. — Наконец-то проснулась, — произнёс он. Камелия медленно подняла голову. Шея заныла. Она несколько раз дёрнула руками. — Где я? — её голос прозвучал хрипло, незнакомо даже ей самой. — В безопасности, — ответил Сатору. Померяв её взглядом, он чуть скривил губы. — Хотя нет. Поправлюсь. В месте, где все остальные в безопасности от тебя. — Какие изящные формулировки, — с горькой, хриплой усмешкой бросила Камелия, пытаясь скрыть нарастающую панику от этого гудящего каменного мешка. — А ты что думала? — он даже бровью не повёл. — Что я просто отвезу тебя на виллу, напою чаем и пожалею после того, как ты заморозила целую страну? Мир магов, Камелия, не простит тебе этого они… — Я, — отрезала она, и в голосе её впервые пробилась сталь, — и не прошу у них прощения. Ни у кого. — Они и не простят, — парировал он, и в его тоне впервые мелькнула тень чего-то острого. — Ты стёрла шамана. Сотворила нечто, чего не было в анналах. — Её убила не я. Она произнесла его имя. Прямо ему в лицо, в моём. Бросила вызов духу, который старше всех нас вместе взятых, и извини я не сумела его сдержать. И если ты ждёшь слёзных извинений от него или от меня… — она закинула голову, и в её глазах вспыхнул тот самый, ледяной блеск, — …я очень сожалею о твоей утрате. Но мне смешно. Это было слишком. Сатору встал. Мгновенно, без звука. В следующее мгновение он был перед ней, его пальцы впились ей в подбородок, грубо задирая её лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Теперь в них бушевала не аналитика, а сдержанная, кипящая ярость. — Не усугубляй, — прошипел он, и его дыхание обожгло её кожу. — И без того достаточно. — Я говорю как думаю, — выдохнула она, не отводя взгляда, хотя её сердце бешено колотилось где-то в горле. — Хорошо, — его голос упал до опасного шёпота. — Тогда давай и я скажу, как думаю. Прямо сейчас верхушка магов, семья и ученики Иори, половина кланов, чьи земли ты обратила в ледник, они все в одном хоре. И этот хор просит, требует, умоляет меня расправиться с тобой. Видишь разницу? Не поймать. Не судить. Расправиться. — Так пожалуйста! — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. — Пусть придут. Пусть попробуют отомстить, если смогут Пальцы на её подбородке сжались так, что кости затрещали. Боль была яркой, ясной, почти освобождающей. — А если, — он произнёс это отдельно, вдавливая каждое слово ей в сознание, — если я выступлю их палачом? Если я решу, что это самый чистый, самый быстрый путь? Она замерла. На миг в её глазах мелькнуло что-то кроме ярости шок, быстро подавленный. Затем взгляд снова стал ледяным. — Вперёд, — прошептала она. — Шестёрка мира магов. Я перед тобой. Он отпустил её подбородок, но не отступил. Вместо этого его руки с хрустом впились в деревянные подлокотники кресла по бокам от неё, замыкая её в клетке из своих рук. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались. — Мне наплевать на материк, который ты заморозила, — прошипел он, и каждое слово было обжигающим. — Мне, в глубине души, всё равно на твоего учителя. Он получил по заслугам. Но Утахиме Иори… — его голос дрогнул, впервые за весь разговор, выдав невыносимое напряжение, — …она была близким человеком. Не другом. Но… коллегой. Той, на кого можно положиться. И я жду. Жду хотя бы объяснений. Что тебя вывело из себя настолько, что ты перешла эту черту? Что шептал тебе на ухо тот проклятый ветер, пока ты стирала её с лица земли? И если ты, — он встряхнул подлокотники, заставив её вздрогнуть, — перестанешь вести себя как сука и расскажешь мне… я, возможно, найду в себе силы начать разгребать то что ты натворила за два дня что меня не было рядом! Он выдохнул, и его дыхание было горячим и неровным. В его глазах, так близко, она увидела не просто гнев. Увидела вину. Усталость. И страшную, неподдельную боль от потери. Она долго смотрела ему в глаза. Минуту. Две. Борьба внутри неё была почти физической. Ярость Когараси шипела на задворках сознания, предлагая ледяное презрение. А что-то другое, глубоко запрятанное и почти забытое, ныло от его слов «…когда меня не было рядом». Наконец, она отвела взгляд, уставившись куда-то за его плечо. Голос её, когда она заговорила, потерял всю свою ядовитость. Он стал тихим, плоским, обезличенным. — Сними это, — сказала она, слабо дёрнув закованными за спиной запястьями. Сатору не двинулся с места. — Иначе что? — спросил он так же тихо, но все же сложный механизм наручников издал тихий щелчок, и тяжёлые манжеты сами расстегнулись, упав на каменный пол с глухим, оглушительным в тишине лязгом. Камелия ахнула не от облегчения, а от внезапного притока крови в онемевшие руки. Она инстинктивно потёрла запястья, на которых остались красные, почти багровые полосы. Свобода движения была головокружительной. Она медленно, осторожно вывела руки вперед, разминая пальцы, не сводя с него глаз как дикий зверь, не верящий, что клетка открыта. — Говори, — приказал Сатору, скрестив руки на груди. Его поза всё ещё была напряжённой, но теперь в ней читалась готовность слушать, а не просто осуждать. — Насколько бы ты вышел из себя — начала она, и голос её дрожал, но уже не от злости, — Если бы ты узнал что у твоих трагично убитых тем кто тебя растил, родителей, есть дневник. Толстая, потрёпанная тетрадь. И в ней вся твоя жизнь. С момента твоего рождения. Каждый твой шаг, каждое слово, каждый синяк… и каждое их отчаяние. Она подняла на него глаза, и теперь в них стояли не слёзы, а что-то худшее — абсолютная, бездонная пустота. — Ты читаешь, как твоя мать описывает безысходность. Как твой дед, лично вырезал целый клан, клан её семьи, Ияши чтобы надавить, чтобы твои родители вернули тебя обратно. И ты понимаешь… — её голос сорвался в шепот, — …что твоя жизнь, твоё право дышать, стоит ровно 168 жизней. Стариков, женщин, детей. Целый род целителей стёрли с лица земли. Из-за меня. Она замолчала, давая цифре повиснуть в густом, гудящем воздухе. Сто шестьдесят восемь. Не абстракция. А конкретное, чудовищное число. — Вот что «вывело меня из себя», Сатору. И Даичи убила я, именно я, и мне не стыдно в этом признаться. Я бы сделала это снова. — Говорила она ни на секунду не отрывая взгляд от его глаз. Цифры и слова повисли в тягучей тишине комнаты, словно частицы пыли в столбе лунного света. Сатору молча протянул руку, нашел ее ладони ледяные, как всегда. Он взял их обе, заключив в тепло своих рук, и начал медленно тереть, согревая. Потом поднес к губам и выдохнул в сомкнутые пальцы струйку теплого воздуха точно так же, как делал это бесчисленное количество раз, когда она была Рин. С каждым его движением, с каждым бережным прикосновением, что-то сковывающее внутри нее таяло, поддавалось подобно первому, хрупкому льду на весенней реке, готовому вот-вот тронуться. Ком, горячий и нестерпимый, застрял в горле у Камелии. Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать напор слез, но они, предательские, выступили на ресницах и покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. — И что дальше? — выдохнула она сквозь них, голос дрогнул. — Я не смогу держать тебя здесь, — тихо, но твердо сказал Сатору. — Поэтому ты вернешься в Камакуру. И не ногой оттуда, потому что никто больше не посмеет прийти на твою землю. — Он отпустил ее руки, и на мгновение ей стало холодно от этой внезапной потери тепла. — Там тоже будет многое, что требует внимания своей госпожи. Город Камакура. Зима все еще царила в садах, но это была уже не лютующая, ледяная хватка, а усталое, отступающее дыхание. С каждым часом, с каждым лучом бледного солнца, лед терял свою силу. Он таял с карнизов старого замка звонкими, неторопливыми каплями. Камелия переступила порог своих покоев, и едва дверь закрылась, как из глубины комнаты на нее стремительно кинулся Каваки, обвивая в объятиях с силой, в которой читался испуг и огромное облегчение. — Ты в порядке?! — выпалил он, отстранившись, чтобы внимательно, с пристрастием, вглядеться в ее лицо. — В полном. Ты? — спросила она. — Жив-здоров — Он махнул рукой, но сразу же лицо его снова стало серьезным. — Что произошло? Как ты… что он сказал? Правда ли, что… — Каваки, — мягко, но властно остановила его Камелия. — Начни с самого важного. Что мне нужно сделать прямо сейчас, в эту минуту? Он тут же собрался, переключившись в режим верного помощника. — Сейчас собрание старейшин. Их терпение на исходе. Затем в храм Но есть еще кое-что. — Он понизил голос. — Инари. Она вернулась. Камелия замерла на мгновение. — Где она? — В своих прежних покоях. Уже обосновалась, — в голосе Каваки прозвучало неодобрение. Камелия не стала медлить. Она прошла по знакомому коридору и без стука вошла в спальню. Инари, стоя у окна, оборачивалась медленно, с напускным спокойствием. В комнате царил легкий, но нарочитый беспорядок: распакованные сундуки, разбросанные ткани знак того, что хозяйка вернулась надолго. — Вижу, ты уже обустраиваешься, тетя, — холодно произнесла Камелия, окидывая взглядом комнату. — А, добрый вечер, племянница. Как видишь, я рада наконец вернуться домой, — улыбка Инари была сладкой, как приторный нектар. — Неужели ты выполнила условия? — — Я думала, мы сделаем это вместе. Обе оставшиеся в живых Камакура, — Инари сделала паузу для драматизма. — Мы падем ниц вместе перед могилами тех, кого… жестоко убили. Очистим наш род общей скорбью. Пришли ко мне слугу, когда будешь готова к искуплению. В голове у Камелии прозвучал яростный, почти осязаемый голос Когараси — Вот сука! Заморозь ей язык Камелия не дрогнула. Она сделала шаг вперед, и ее взгляд, обычно скрывавший эмоции, стал острым и тяжелым, как отточенный клинок. — Тетя, ты правда думаешь, что я настолько справедлива? — ее голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты каждое слово падало, как камень. — Что мне мешает заставить тебя ползать перед их могилами на коленях, вымаливая прощение Ты сама сказала во мне кровь Тэтсуя. Так вот, я пошла в дедушку. И его кровь не терпит манипуляций. Камелия резко развернулась и вышла из комнаты, оставив Инари в одиночестве с ее внезапно побледневшим от ярости и страха лицом. Лед в Камакуре таял, и вместе с ним таяли и старые иллюзии. Наступало время твердых решений и четких границ.