Холодный ветер

Камакура. Зал Совета Старейшин. Камелия сидела на традиционном, чуть возвышенном месте главы клана, её поза была безупречно прямой. Старейшины, облачённые в темные, строгие кимоно, сидели полукругом. Их лица были масками почтительного внимания, но в глазах читался расчёт. — Таким образом, — размеренно, словно зачитывая сухой отчёт, говорил Саико-Комон Фудзимото, самый влиятельный из них, — дети, которых… коснулся мороз, являются детьми Камакуры. Их семьи получат компенсацию из клановой казны. Перед внешним миром вы за них ответственности не несёте. Это внутреннее дело клана. — Даичи Аккивара, — подхватил другой старейшина, Ёсимаса, — Хотя и был лишён статуса и изгнан формально, родился на нашей земле, был воспитан нашими законами и убит на нашей земле. Следовательно, его смерть также внутреннее дело Камакуры. Внешним силам нечего здесь искать. Камелия слушала, не двигаясь. Их слова не приносили облегчения. Они были не оправданием, а циничным политическим расчётом. Они не говорили «ты не виновата». Они говорили: «мы можем это замять». — Что же касается… инцидента с шаманом Иори Утахиме, вы, госпожа Камакура, являетесь главой одного из Четырёх Великих Домов. Вес и заслуги клана Камакура перед миром магов за всю историю… несопоставимы с потерей одного шамана, пусть и талантливого. На фоне общего баланса сил это, увы, — пустой звук. Неприятный, но терпимый. В груди у Камелии что-то болезненно сжалось. «Пустой звук». Так они оценивали жизнь. Так они оценивали её срыв. — В придачу ко всему, — продолжал Фудзикоро, и в его голосе впервые прозвучали нотки почти что одобрения, — ваши действия после нападения предателя Сугуру Гэто на город… Вы лично исцелили десятки раненых шаманов, учеников и гражданских. Этот акт милосердия и силы был замечен. Он… уравновешивает картину. Создаёт необходимый контраст. Это было первое, что хоть как-то отозвалось в ней за всё заседание. Не похвала, а признание простого факта: она сделала для мира магов больше. Она медленно подняла на них взгляд. Её глаза, тёмные и бездонные, обвели полукруг старческих лиц. — Хорошо. Я вас поняла, — её голос прозвучал тихо, но с металлической чёткостью, перекрывая лёгкий шёпот в зале. — На этом всё? Старейшины переглянулись. Фудзимото кашлянул в кулак. — Ещё один, последний вопрос, госпожа. Ваша тётушка, Инари-сама… Она вернулась в резиденцию. Намерена ли она остаться… навсегда? — Я ещё не решила, — отрезала она, вставая. — Мы бы хотели чтобы она осталась. Как Камакура. — Сказал Саико-Комон —Пускай. Обсуждение окончено. Она вышла из зала, намереваясь направиться в храм Когараси к единственному месту, которое теперь понимало её пустоту. Но ноги, будто помня свою старую, привычку, сами привели её в библиотеку. Свет настольной лампы выхватывал его лицо и тени под глазами. Он что-то яростно строчил в электронный отчёт, даже не заметив её входа. — Ты считаешь меня ужасным человеком? — её голос, тихий и хриплый, прозвучал в каменной тишине зала. Она стояла, прислонившись плечом к косяку массивной двери, будто не в силах сделать ещё шаг. Каваки вздрогнул, оторвавшись от экрана. Его взгляд, острый и пронзительный, мгновенно сфокусировался на ней. — С чего бы? — спросил он. — С того, — она махнула рукой, жестом, включающим в себя и зал совета, и замороженные улицы, и пыль от Утахиме, — всего этого. Каваки устало протёр переносицу. — Давай я скажу тебе одну вещь. И запомни её навсегда, потому что повторять не стану. — Он встал и подошёл к ней. — Чтобы ты ни сделала растопила континент, стёрла с лица земли целый клан — я всегда буду на твоей стороне. Всегда. Без условий. Без оговорок. Он сказал это с такой простой, почти бытовой убедительностью, что в комнате будто и вправду стало на пару градусов теплее. Затем, неловко, но решительно, он шагнул вперёд и обнял её. Напряжение в её плечах дрогнуло и рассыпалось. Она опустила голову ему на плечо, глубоко, с надрывом вздохнула и обняла в ответ, вцепившись пальцами в ткань его дорогой, помятой кофты. — Спасибо, Каваки, — прошептала она, и в этих двух словах было больше искренности, чем во всех речах старейшин. Следующие несколько дней. Камелия погрузилась в дела клана с холодной, почти маниакальной сосредоточенностью. Ритуал возвращения к нормальности, который заключался в тоннах бумаг, цифр и человеческих судеб. Она сидела в своём кабинете с рассвета до глубокой ночи. Перед ней проходили отчёты: О возмещении ущерба семьям, пострадавшим от обморожения. Каждая сумма, каждая история проверялась лично. Она видела имена двух детей, которых заморозила. И подписывала приказы о выплатах, которые были одновременно и помощью, и молчаливым, вечным штрафом для себя самой. О тренировках самураев и шаманов. Она просматривала графики, отмечала талантливых и отстающих, вносила коррективы в программу. Её взгляд, наученный Даичи, видел каждую ошибку в стойке, каждую слабость в технике. Были только текущие проблемы и необходимость их решать. Она правила не как просветлённый лидер, а как уставший, но добросовестный управляющий, пытающийся навести порядок в огромном, запущенном доме. И с каждым подписанным документом, с каждым отданным приказом она чувствовала, как земля Камакуры под её ногами становится чуть более реальной, а не просто сценой для её личной трагедии. Поздняя ночь. Личные покои Камелии. Когда она, наконец, отложила последний свиток, собираясь упасть без сил, досин почтительно доложил об аудиенции. Саико-Комон Фудзимото просил немедленного приёма. Вопреки этикету. Значит, дело было срочным и опасным. Она вздохнула, снова села за стол и кивнула. Фудзимото вошёл, его древнее лицо было ещё более замкнутым, чем обычно. Он опустился на колени напротив, опустив голову в почтительном поклоне, но напряжение в его спине выдавало истинное положение дел. — Госпожа. Я пришёл от лица Совета и… от лица определённых кругов в Токио. — Говорите — Обсуждение ситуации с вами… достигло пата. Старейшины других кланов, верхушка Ассоциации… Они могли бы закрыть глаза на произошедшее. Счесть это внутренним конфликтом Камакуры, трагическим, но локализованным инцидентом. Камелия молча ждала. Знала, что последует «но». — …Если бы мы, Камакура, согласились поддержать их в другом, не менее щекотливом вопросе. Они требуют демонстрации лояльности. Им нужен наш голос. Голос за… немедленную и безусловную казнь сосуда Двуликого, Итадори Юджи. Усталость как рукой сняло. — Исключено, — отрезала Камелия. Два слова, произнесённые с такой плоской, окончательной интонацией, что даже Фудзимото вздрогнул. — Госпожа, вы должны понимать — это единственный выход, который они видят! Чтобы замять ваше дело, им нужна победа в другом! Нужна жертва! А этот мальчик… — Я сказала: исключено, — повторила она, и в её глазах вспыхнул тот самый холод, от которого старейшине захотелось отодвинуться. — Это не обсуждается. — Тогда я не вижу иного выхода из тупика! — в голосе Фудзимото впервые прозвучала отчаяние старого политика, понимающего, что игра идёт крахом, он вскочил с места. Камелия медленно поднялась из-за стола. — Скажите, почтенный Фудзимото. Клан Ияши… он ведь не был из Камакуры? — Н… нет, госпожа. Скромный клан целителей, — непонимающе ответил старейшина. — Но мой дед, вырезал их. До последнего младенца. 168 человек. И никто. Ни один клан. Ни одна верхушка. Ни один из тех, кто сейчас требует жертв, ни один даже пикнуть не посмел. Почему? Фудзимото молчал. Ответ висел в воздухе, горький и очевидный: потому что боялись. — Мой дед был главой Камакура, — продолжила она — Он вселял страх. И этого было достаточно. — Она остановилась прямо перед стареющим политиком, глядя на него сверху вниз. — Я тоже глава Камакура. Так объясните мне, — её голос стал ледяным шепотом, в котором слышалось многоголосое эхо Когараси, — Почему за одну жизнь, которую забрал даже не я, мне всё ещё что-то припоминают? Фудзимото не нашёл, что ответить. Он видел не девушку, а силу, стоящую за ней. Древнюю, беспощадную, выше их политики. — Так что передайте им, всем этим мудрым старцам, — заключила Камелия, и в её словах прозвучала не угроза, а прогноз, ясный и неотвратимый, как смена времён года. — Пока я жива, Итадори Юджи не умрёт. А если их жажда жертв окажется сильнее разума… то пусть готовятся. Пусть прощаются с семьями. Потому что следующей зимой, которая придёт в их уютные особняки и заседания, будет не столь милосердна. Он вышел, оставив её одну в тишине. Камелия подошла к окну. Где-то там, в Токио, жил мальчик с Пальцами Короля Проклятий в себе. И теперь его жизнь, хочет он того или нет, была неразрывно связана с её волей. Она протянула руку и прикоснулась пальцами к уже теплому стеклу. Зима потихоньку уходила.