Холодный ветер

Проклятие издало клокочущий, победный рык и шагнуло вперёд. Камелия заставила себя двигаться. Она перекатилась, шипя от боли, и её пальцы нашли рукоять катаны. Хватка была слабой, предательски дрожащей. Она встала на колено, потом на одно колено, опираясь на клинок, как на костыль. Поднялась. Проклятие атаковало без промедления. Длинная, костяная рука-клинок пронеслась в горизонтальном ударе, чтобы разрезать её пополам. Камелия не пыталась парировать силу в силу её ослабленные руки не выдержали бы. Она сделала короткий, неловкий шаг назад, и клинок просвистел в сантиметре от её живота, разрезая ткань куртки. Дыши. Думай. Он не Когараси. Он не Годжо. Он простое проклятие. Простое проклятие особого уровня. Второй удар колющий, прямо в грудь. Она едва успела отбить клинок своей катаной в сторону, но сила удара отбросила её, заставив вскрикнуть от новой вспышки боли в плече. Она отлетела к стене, ударившись спиной. В глазах потемнело. Проклятие, уверенное в победе, надвигалось медленнее, наслаждаясь моментом. Камелия просканировала его: длинные руки сила на дистанции. Массивное туловище, короткие ноги манёвренность низкая. Поворот, должно быть, медленный. Она оттолкнулась от стены, не пытаясь бежать, а сделав резкий, короткий выпад вперёд, прямо под очередной размашистый удар. Костяной клинок прошёл над её головой, вонзившись в стену. Это был её шанс. Она вскрикнула от боли, занося катану, чтобы ударить по вязкой, хитиновой броне на его боку. Клинок скользнул, оставив лишь глубокую царапину. Броня была прочнее, чем казалось. Проклятие, освободив руку, ударило её по спине. Удар костяной рукоятью. Камелия рухнула на землю, воздух вырвался из лёгких. Она едва удержала катану. Теперь боль была всеобъемлющей, белой и горячей. — Не могу… так… — хрипло прошептала она, перекатываясь на спину. Монстр навис над ней, поднимая обе руки-клинки для финального удара. И в этот миг она увидела не проклятье. Она увидела себя маленькую, сидящую в додзё с Даичи. «Сила — это знать, куда ударить Рин. Даже гору можно сдвинуть, если найти точку опоры. Ищи слабое место. Всегда.» Её взгляд, затуманенный болью, сфокусировался. Не на броне, не на мышцах. На суставах. Там, где длинные костяные клинки крепились к плечам. Там не было хитина. Только плотная, но уязвимая связка чёрной энергии. Проклятие рухнуло вниз, как гильотина. Камелия не стала уворачиваться. Она, собрав последние силы, вжалась в землю, подняв катану двумя руками, лезвием навстречу падающим клинкам. Но цель была не они. В последнее мгновение, когда тени смерти уже накрыли её, она резко развернулась на локте, игнорируя рвущую боль в боку, и с коротким, мощным выдохом нанесла не горизонтальный, а вертикальный восходящий удар. Остриё катаны, ведомое отчаянием и памятью тысяч повторений, прошло не в броню, а в щель, в точку сочленения правой костяной руки с телом чудовища. Раздался звук, похожий на треск ломающихся веток и рвущейся резины. Не эхо стали по стали, а нечто более влажное, более органичное. Костяной клинок, лишённый опоры, с глухим стуком упал рядом с её головой. Проклятие издало не рык, а визгливый, полный недоумения вопль. Из раны хлестнула струя тёмной, вонючей субстанции. Камелия не дала ему опомниться. Боль, страх, ярость — всё превратилось в топливо. Она перекатилась, встала на одно колено и, используя импульс, вогнала катану глубже в рану, а затем, с титаническим усилием, повела клинок вниз и в сторону, расширяя повреждение, рвя связки, сухожилия чужеродной энергии. Проклятие забилось, пытаясь ударить её левой рукой, но его движения стали неуклюжими, разбалансированными. Теперь она видела его глаза — в них был уже не голод, а паника. Он был ранен. Уязвим. Она поднялась. Шатаясь. Каждая мышца горела. Но она поднялась. И пошла на него. Не бежала. Пошла. Тяжело дыша, прижимая рукой бок, из которого сочилась кровь поверх одежды. Последняя атака проклятия была отчаянной и предсказуемой. Оно бросилось на неё, оскалив пасть, забыв о клинках, пытаясь задавить массой, разорвать зубами. Камелия ждала этого. Она присела, вложив в движение остатки сил, и в момент, когда тень накрыла её, сделала шаг вперёд-вбок, под самую его грудь И всадила катану ему в основание шеи, туда, где сходились хитиновые пластины, в ещё одно слабое место. Она навалилась на рукоять всем телом. Проклятие конвульсировало, его вопль застрял в горле. Они рухнули вместе. Она оказалась под тяжелой, дёргающейся тушей, едва не потеряв сознание от боли и давления. Но её рука, зажатая между телом монстра и её собственным, всё ещё сжимала рукоять. Она дёрнула, вырывая клинок. Тёмная субстанция залила её. Ещё один судорожный толчок и тело проклятия обмякло, начало медленно растворяться в дым. Камелия лежала под исчезающей тяжестью, задыхаясь, глотая воздух, смешанный с пылью и гарью. Она победила. Одна. Без Когараси. Но цена… Цена была ужасна. Она чувствовала, что несколько рёбёр сломаны или треснуты. Плечо вывихнуто. Голова раскалывалась. Она истекала кровью и силами. Камелия с трудом выползла из-под останков, оставляя кровавый след. Катана выпала из её ослабевших пальцев. Она села, прислонившись к тому же автомобилю, о который ударилась. Мир плыл перед глазами. А где-то там, на расстоянии, две колоссальные силы продолжали своё противостояние. Гул битвы доносился и сюда, напоминая, что её борьба — лишь ничтожный эпизод в этой войне. Она едва не проиграла одному проклятию. Как она, в таком состоянии, могла помочь ему? Отчаяние, чёрное и густое, попыталось подступить. Но она отбросила его. Так же, как отбросила боль. Она медленно, невероятно медленно, порвала рукав своей куртки и начала, скрежеща зубами от боли, стягивать им грудную клетку, делая импровизированную фиксирующую повязку. Потом нашла катану. Используя её как опору, поднялась. И в этот момент приятный холод залил ее тело. Когараси не открыл ей свою силу. А исцелил, чтобы она не умерла на месте. — Спасибо, хоть за это. Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, вернётся ли Когараси. Не знала, жив ли Годжо. Но она знала одно: останавливаться нельзя. Даже если идти придётся ползком. Даже если это последний путь. Она пообещала. Себе. Ему. Всем, кто погиб из-за её выбора сегодня. Рядом криво стояла машина, уткнувшись разбитым бампером в бетонный блок разрушенной эстакады. Камелия, всё ещё давясь откашливающейся болью в груди, смотрела на смятый капот, и в горле встал ком бессильной ярости. — Проклятая, тупая, беспомощная… Она смотрела на руль и вспоминала тот солнечный, глупый день на пустой тренировочной площадке у школы. Сатору, с его вечной ухмылкой, тащил её к автомобилю. — Всех сильнейший маг должен уметь всё, первогодка! Даже если это скучно! Представь, мчишься навстречу опасности с ветерком! А она, вся в своих клановых делах и тренировках, отмахивалась, злилась. — У меня есть скорость. Мне это не нужно. Отстань, Сатору. Он смеялся, дразнил её «старомодной ледышкой», но в итоге сдался. Она так и не села за руль. И вот теперь, когда его скорости не было рядом, а её собственное тело подводило, эта глупая, бытовая беспомощность жгла сильнее ран. Она проклинала себя, тот день, свою гордыню. Скрежеща зубами, она вползла в салон, нашла ключи в замке зажигания водитель наверное бежал, оставив их. Её пальцы повернули ключ. Мотор захрипел, кашлянул и затарахтел. Она помнила самое базовое: сцепление, газ, передача. Тронулась рывками, машина дёргалась, как загнанная лошадь. Она ехала, вжавшись в спинку сиденья, стекло перед ней запотевало от её прерывистого дыхания. Это длилось недолго. Километров 15, не больше. На пустой, заваленной обломками дороге она не рассчитала поворот, слишком медленно среагировала. Колёса заскрежетали, машину развернуло, и она с глухим ударом въехала боком в груду битого кирпича и арматуры. Мотор заглох с последним жалобным вздохом. Тишина. Наступила тишина. И в ней что-то внутри Камелии та последняя, тоненькая струна, что ещё держалась, лопнула. — Будь всё проклято, — вырвался у неё хриплый шёпот. Она ударила ладонью по рулю. Раз. — Будь. — Ещё удар. — Оно. — Третий, со всего плеча, от которого в ладони стрельнула боль. — Всё. Проклято! Её кулаки обрушились на руль с немой, бессильной яростью. Потом её тело обмякло. Она опустила голову на холодный пластик руля, и наконец пришли слёзы. Тихие, без рыданий, просто горячие потоки, оставляющие чистые дорожки на грязной, запёкшейся крови на её щеках. Она плакала от боли, от страха, от осознания своего ужасающего одиночества и от мысли, что может уже опоздала. Что там, в эпицентре того гула, всё уже решено без неё. Слёзы иссякли так же внезапно, как и начались. Она вытерла лицо оборванным рукавом, оставив грязные разводы. Двигатель не заводился. Пешком. Значит, пешком. Она вылезла из убитой машины, подобрала свою катану, которая выпала на пассажирское сиденье при ударе. Осмотрелась. Иокогама позади. Впереди дорога в Токио. Она побежала. Дыхание свистело, сбивалось, но она заставляла лёгкие работать, находила ритм: вдох на два шага, выдох на два. Мысли сузились до примитивных задач: следующий шаг. Обойти обломки. Не упасть. Первое проклятие встретилось через полкилометра. Мелкое, похожее на распухшую, зубастую крысу с щупальцами. Оно выскочило из-под разбитого фургона, почуяв легкую добычу хромающую, истекающую силами женщину. Камелия не остановилась. Она даже не замедлила бег. В момент, когда тварь прыгнула, она совершила движение, отточенное до автоматизма: короткий, резкий взмах катаной по диагонали вниз. Не сила, не ледяная энергия чистая механика и расчёт. Клинок встретился с панцирем, соскользнул под нужным углом и прошёл в мягкую ткань шеи. Она даже не оглянулась, продолжая бежать, только дыхание её стало чуть тяжелее. Она бежала дальше. По пустынным шоссе, через разрушенные кварталы. Встречала бродячие стайки низших проклятий и резала их на ходу, не останавливаясь. Каждая стычка отнимала крохи сил. Каждый взмах клинка, прежде лёгкий как дуновение, теперь требовал волевого усилия. Она не замораживала, не использовала территорию. Только сталь, только тело. Она бежала мимо горящих домов, мимо брошенной техники, мимо тел и магов, и проклятий, и простых людей. Её мир сузился до дороги под ногами, гула в ушах и огненного клубка агонии в груди. Мысли, которые она так старалась загнать подальше, прорывались сквозь стену боли «Что, если я добегу, а его уже не будет?» «Что, если Когараси прав, и он уже проиграл?» «Зачем я тогда бегу? Чтобы умереть рядом?» На один из этих вопросов у неё был ответ. Твёрдый, как сталь её клинка, выкованный в ледяном аду её жизни. Она бежала не чтобы умереть рядом. Она бежала чтобы успеть. Успеть встать рядом. Успеть сделать хоть один удар, чтобы прикрыть его спину. Успеть сказать… нет, не сказать. Просто быть там. Если это конец, то её место — в том аду, где сражается он. Не из долга мага. Не из обязательств клана. Из чего-то более простого и более важного. Из-за любви к нему. Она споткнулась, едва не упала, удержалась на катане. Выпрямилась. До Токио ещё километры. Гул стал таким громким, что заглушал стук её собственного сердца. Камелия перевела дух. Её лицо, в грязи, крови и солевых дорожках от слёз, было похоже на маску древнего воина, сошедшего с погибшей гравюры. Не было в нём ни красоты, ни грации. Только воля. Железная, упрямая, почти нечеловеческая воля. Она снова побежала. Шаг за шагом. Удар за ударом. Хиросима. Здесь не было всепоглощающего присутствия Сукуны, не было гула битвы титанов. Здесь был методичный, холодный хаос. Волна проклятий, хлынувшая на город, была не столь концентрированной, как в Йокогаме, но более широкой, растянутой, словно чума, расползающаяся по живым тканям мегаполиса. И против этой чумы действовала одна-единственная, почти беззвучная сила. Юта Оккоцу стоял на крыше повреждённого муниципального здания. Ветер трепал его волосы, но его лицо было спокойным, почти отстранённым. Проклятие-спутница, Рико, молча кивнула. Её «пальцы» — щупальца чистой энергии протянулись в пространстве, невидимые для обычного глаза. Для Юты они были как нити на гигантской тактической карте. Проклятия замерли в замешательстве. Их движения стали вязкими, медленными. Они не понимали, что происходит, но их инстинкты кричали об опасности. Он шёл вперёд, как уборщик, методично очищая квартал за кварталом. Рико парила рядом, указывая на очаги сопротивления, на скопления выживших, которые нужно было обойти. Он не злился. Он просто… выполнял задачу. На перекрёстке, из-за угла выбежал перепуганный ребёнок лет шести, плача и спотыкаясь. Прямо за ним, разрывая асфальт, вылезало червеобразное проклятие. Юта, не меняя выражения лица, жестом отбросил ребёнка мягким полем энергии в безопасный подъезд. А на проклятие просто взглянул. Существо, достаточно сильное, чтобы снести танк, вздулось, будто изнутри наполнилось газом, и лопнуло, облив стены тёмной жижей. Так он и работал. Час за часом. Без пауз. Без слов. Его территория сжималась и расширялась, как пульсирующий пузырь тишины в эпицентре шума. Он не чувствовал усталости его резервы казались бездонными. Но те, редкие выжившие, кто видел его в действии, потом рассказывали не о спасителе, а о бездушном духе, призраке, который прошёл, оставив после себя лишь гробовую тишину и лужи тёмной слизи. На связи с штабом он отчитывался коротко и ясно: «Сектор 4 очищен. Потери среди гражданских: минимальные. Угроза: нейтрализована. Перехожу к сектору 5.» В его голосе не было ни напряжения, ни облегчения. Будто он читал сводку погоды. И только когда в наушнике прозвучал взволнованный голос оператора, сообщающий о катаклизме в Токио, о схватке Годжо и Сукуны, в бесстрастном лице Юты что-то дрогнуло. Не страх. Не паника. Глубокое, леденящее осознание. Он повернулся к следующей улице, где уже собиралась новая стая проклятий, привлечённая шумом и страхом. — Рико, — его голос вновь был ровным и холодным. — Пересчитай приоритеты. Максимальная скорость зачистки. Нам нужно закончить здесь. Он поднял катану навстречу надвигающейся тьме.