Холодный ветер

Камелия оказалась в одном из немногих ещё стоящих районов Токио, когда мир вздрогнул во второй раз. Если первый удар был столкновением, то второй… Баланс, тонкая, невидимая нить, державшая реальность от сползания в абсолютный хаос, порвалась. Как когда-то седьмого декабря. Воздух, уже насыщенный проклятой энергией, стал гуще, тяжелее, голоднее. Тени на руинах зашевелились с новой, лихорадочной активностью. Из трещин в земле, из самых тёмных уголков разрушенных зданий выползли, выплыли, те, кто боялся выйти при свете «Сильнейшего». Проклятия всех мастей, от мелкой нечисти до существ особого класса, почувствовали освобождение. Их Король был здесь, а их главный Цензор… исчез. Исчез из уравнения мира. — Годжо Сатору мёртв, — прозвучал в её сознании голос Когараси. В нём не было торжества, не было сожаления. Была констатация фундаментального факта, сдвига тектонических плит реальности. — Баланс сил снова пошатнулся, как 28 лет назад. Камелия не упала на колени. Не закричала. Она просто замолчала. Замолчала так, будто звук навсегда покинул мир. Она стояла посреди рушащейся улицы, и всё внутри неё боль, ярость, страх, последние крохи надежды — схлопнулось в одну точку. Точку, где не было ничего. Ни мысли, ни чувства. Только тихий, чистый, белый звон в душе. Из этой тишины, из этой пустоты, родилось одно-единственное, кристально ясное повеление. Не мысль, не просьба приказ, обращённый к самой древней части её существа. — Разнеси хоть всю Японию, — прошептали её губы, но голос был лишён тембра, личности, это был просто звук ветра в пустоте. — Но уничтожь его. Это была месть. Если мир, в котором нет Сатору, может существовать, то этот мир не должен существовать вовсе. А начинать следовало с причины. И тогда лёд вернулся. Не как сила, а как личность. Глаза Камелии, ещё секунду назад потухшие, вспыхнули холодным, бездушным сиянием, как два осколка далёкой, мёртвой звезды. Вся дрожь, вся боль, вся человеческая слабость испарилась из её позы. Она выпрямилась с неестественной, змеиной грацией. Пальцы сомкнулись на рукояти катаны. Это больше не была Камакура Камелия Кацураги. Когараси вышел на свободу. Полностью. Он не стал искать. Он просто узнал. Как компас стрелкой на север, его сознание, теперь беспрепятственно разлитое по всему Токио, мгновенно нащупало самый большой, самый отвратительный сгусток зла. Он двинулся туда, не бегом, не полётом. Он исчез с одного места и явился в другом, как смена кадра в плёнке. Его появление не нарушало тишины он сам был её источником. Он нашёл его в сердце горы обломков, что когда-то было частью Сибуи. Сукуна. Уже в теле Мегуми Фушигуро, но это уже не имело значения. Это был Он. Король Проклятий полулежал на троне из искорёженного металла и бетона, с насмешливой, скучающей ухмылкой, наблюдая, как мир горит. Он почувствовал приближение Холода ещё до того, как тот материализовался. — О-о, — протянул Сукуна, и его голос, голос Мегуми, был искажён тысячелетним презрением. — Кто это к нам пожаловал? Плачущая льдинка наследницы Камакура? Или… что-то большее? Когараси, в теле Камелии, остановился в десяти метрах. Его взгляд скользнул по четырёхрукой форме, по шрамам, по глазам, в которых плясали отражения пламени. Никакой ненависти. Лишь холодное, аналитическое изучение аномалии. — Разве несколько тысячелетий назад, — заговорил Когараси, и голос был многоголосым скрежетом ледников, раздирающим плоскую тишину, — Я неясно выразился? Твое место среди забытых. — Это была не угроза. Это было напоминание. Сукуна медленно поднялся. Его ухмылка стала шире, почти до ушей. — Ты всё тот же занудный ветер, Когараси. И все еще в теле какой-то девчонки. — Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него закипело от сконцентрированной мощи. — Ты — вспышка. Я — эпоха. Вспышку можно погасить. Как тогда — Тогда это была Даллия, хватит ли боли этой? — Спросил Сукуна — Ну попробуй, древний хламот! — взревел Сукуна и исчез. Он появился прямо перед Когараси, все четыре руки с когтями, наполненными техникой рассечения, уже заносясь для удара, способного разрубить пространство. Когараси не стал уворачиваться. — Расширение территории: Вечная мерзлота. Мир не превратился в белую пустошь. Наоборот, сжался до размеров человеческого тела. Точнее, до пространства внутри тела Сукуны, в момент его удара. В точке, где должна была сконцентрироваться невероятная энергия его рассечения, внезапно возник вакуум. Вакуум не воздуха, а возможности. Возможности движения, высвобождения силы, самой физики удара. Техника Сукуны, способная разрезать мир, схлопнулась сама в себе, не находя выхода, как взрыв в сверхпрочной капсуле. Раздался глухой, внутренний хруст, и Сукуна отшатнулся, из его рук брызнули сгустки искажённой энергии, порезав его же собственные ладони. — Фокусы у тебя — прошипел он, и в его глазах впервые мелькнуло нечто, кроме насмешки — Раздражающие Он сделал рукой мелькающее движение — Рассекающее Колесо Проекции его техники, невидимые и всеразрезающие, помчались к Когараси со всех сторон. Тот впервые пошевелился. Он повернул катану в руке, не для удара, а как дирижёрскую палочку, и провел ею по воздуху перед собой. Перед ним возник барьер из ледяного ветра. Рассекающие линии, долетев до этой невидимой черты, рассеялись. — Ты не сражаешься — крикнул Сукуна, и в его голосе прорвалась ярость. Он ненавидел это. Ненавидел холодную логику, отрицающую его яростную мощь. — Сражение предполагает возможность победы для обеих сторон, — холодно заметил Когараси, делая первый шаг вперёд. — Здесь её нет. Есть лишь процесс стирания ошибки. Он атаковал. Не с катаной. Он просто посмотрел на пространство вокруг Сукуны. Воздух, свет, гравитация, сама магическая энергия — всё, что связывало частицы реальности вокруг Короля Проклятий, стало ослабевать, стремиться к нулевой температуре, замерзать. Сукуна почувствовал, как мир под ним и вокруг него начинает терять структуру. Ему пришлось постоянно, с чудовищным расходом энергии, удерживать реальность рядом с собой, чтобы не провалиться в мороз. Взмах рук Сукуны породил Рассекающую Колесницу невидимые волны силы, которые резали все вокруг Камелии. Небоскрёб, прошитый такой атакой, на мгновение замер будто не понимая, что случилось. Потом по его фасаду поступила идеально ровная, светящаяся багровым трещина. Верхняя часть здания начала медленно, почти грациозно сползать вниз, но, не долетая и до половины, рассыпалась на облако сверхгорячего пепла и расплавленного стекла, которое осело на улицы жидким, смертоносным дождём. Он хохотал, и его смех был слышен над рёвом рушащегося мира, направляя очередной взмах на мост куда переместилась Когараси, мост сложился как карточный домик. Когараси не использовал явную технику, но стекло в окнах здания на котором возвышался Сукуна расслаивалось на бесконечно тонкие, идеальные ледяные пластинки, которые затем осыпались неслышным дождём. Бетон и сталь, пронизанные влагой, замерли, а затем внутреннее давление льда разорвало их изнутри с тихим, мощным звуком и рассыпал конструкцию на груды острых, обледеневших обломков. Волны белого инея Когараси, накрывая атаки «Колесницы», превращали невидимые лезвия в видимые, гигантские, застывшие в воздухе серпы и кольца из чёрного льда, которые потом падали, круша всё под собой. Токио будто кусок бумаги между ними рвался с двух фронтов. , превращающая всё в хрупкий лёд и безликую пыль. — Надоело — заревел Сукуна. Он сжал все четыре руки вместе. «Открыть». На его ладонях возникло пламя. Но не огненное. Чёрное. Пламя, пожирающее не материю, а пространство-само-по-себе. Техника, способная отменить другие техники на фундаментальном уровне. Он швырнул этот сгусток негативного пламени. Когараси, наконец, использовал катану. Он не парировал. Он совершил точный, молниеносный укол клинком прямо в сердцевину чёрного пламени. — Техника исцеления-умерщвление Лезвие, несущее концепцию умерщвления встретилось с концепцией его техники. На мгновение возникла идеальная тишина. Затем, с тихим хлопком, обе концепции взаимно уничтожились. Но катана Когараси, бывшая проводником, треснула. Сукуна усмехнулся, видя сломанное оружие. — Кончились фокусы, ветер? Сувенир для потомков испорчен — Содержание все равно во мне — Ответил Когараси. — А когда мы с Даллией… я тоже был в те…! Когараси не дал ему договорить заморозив пространство вокруг него, когда иней начал расползаться и по нему началось настоящее. Сукуна, ринулся в ближний бой. Его четыре руки стали смутным вихрем, каждый удар которых мог разрушить гору. Ю Когараси встретил его катаной, пылающей синим. Они двигались с безумной скоростью. Каждое движение Когараси было минимальным, экономичным, лишённым всего лишнего. Холодный расчёт против горячего безумия. — СТОЙ! — бесился Сукуна, не попадая ни разу. — ДЕРИСЬ, ТРУС! — Я и не переставал, — ответил Когараси. И в момент, когда Сукуна, в ярости, раскрылся для чересчур размашистого удара, Когараси сделал своё первое и единственное атакующее движение в ближнем бою. Он не ударил. Он коснулся. Указательным пальцем центра лба Сукуны, между его четырьмя глазами. — Расширение территории: Вечная мерзлота. Сначала остановилось движение. Все четыре руки замерли в воздухе. Тело Мегуми Фушигуро исчезло, рассыпавшись пеплом, освобождённое от кощунственного гостя. Осталось лишь Оно. Душа Сукуны. Не сгусток энергии, а воплощение древнейшего зла. Четырёхрукая, четырёхглазая тень, пылающая изнутри багровым светом Она висела в воздухе территории Когараси в центре вечной мерзлоты. Сукуна уже не ухмылялся. Его душа источала тихую, кипящую ярость и, впервые за эоны, непонимание. — Ты… что ты… — прошипел голос, звучавший прямо в пространстве, без помощи органов. Когараси, всё ещё в облике Камелии, подошёл ближе. Шаги не оставляли следов на идеальной белизне. — Твоя эпоха кончилась. Пора и тебе. И если от тебя снова что-то останется, я найду и сотру твои останки. Он протянул руку. Сукуна, душа, отпрянул. Он выбросил вперёд всё, что у него осталось сгусток проклятой энергии, способный разъесть душу. Все эти проявления ударили в ладонь Когараси и перестали быть значимыми замерзнув на веки. Палец Камелии прикоснулся к душе Сукуны. Сначала потух багровый свет внутри души. Затем начала терять чёткость её форма, четыре руки слились, четыре глаза погасли. Потом сама тень стала прозрачной, водянистой. И наконец, с едва слышным вздохом, похожим на последний выдох ветра в давно заброшенном склепе, душа Рёмена Сукуны рассыпалась на не-частицы и растворилась в белизне территории. Не оставив после себя ни воспоминания, ни эха. Территория «Вечная мерзлота» схлопнулась. Контроль вернулся к Камелии так же внезапно, как и был утрачен. Это было похоже на падение с огромной высоты в собственное, изувеченное тело. Первым пришло ощущение. Вернее, его полная противоположность. Холод. Не внешний. Не благодатная прохлада её силы. А внутренний, костный, выедающий всё тепло из самого нутра. Холод пустоты, оставшейся после того, как через неё прошла буря нечеловеческой мощи. Её кости ломило, будто их вымачивали в жидком азоте. Мышцы были одеревеневшими, волокна рвались от малейшего напряжения. Лёгкие обжигало на вдохе она вдыхала не воздух, а ледяную крошку, и каждый выдох был облаком алмазной пыли. Сердце билось медленно, лениво, словно вот-вот остановится. Она упала на колени, потом на руки. Она тряслась. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью, от которой скрежетали зубы. Боль пришла следом. Головная боль, раскалывающая череп изнутри плата за использование нескольких территории подряд, за тот чудовищный расчёт. Боль в каждой клетке, перенапряжённой бегом из Иокогамы. Боль в суставах, вывернутых неестественными движениями Когараси в бою. Она попыталась встать. Ноги не слушались. Они были ватными, чужими. Она упёрлась ладонями в холодную землю, покрытую инеем, который она же и навела. Кожа на ее руках была стерта в кровь от обморожения. Зрение плыло. Мир вокруг руины, дым, тишина, наступившая после гибели Сукуны. Ее дыхание срывалось на рыдания от физической боли. И сквозь боль, сквозь холод, пробилось осознание. Того кто ее согревал — больше не было.