Холодный ветер

Я всегда любил тебя. Не говорил. Боялся превратить это чувство в ношу для тебя. Боялся, что мои слова станут ещё одной цепью в мире, где у тебя и так не было свободы. Я пытался быть рядом. Пытался быть полезным, нужным, незаменимым. Искал оправдания, чтобы оставаться в твоём поле зрения. Может, это выглядело навязчиво. Наверное, я и вправду плохо справлялся. Но ты полюбила первое настоящее в своей жизни. Этот самовлюблённый, невыносимый самодур, вечно прячущий глаза за очками и улыбку за шуткой. Он называл себя сильнейшим — и, чёрт возьми, возможно, так и было. И если именно с ним твой холодный мир наполняется тем самым светом, который я всегда в тебе видел, то я не могу этому мешать. Поэтому вот мой последний подарок. Если для твоего счастья ему нужно дышать, а мне — перестать, то это не жертва. Это наконец-таки ясность. Будь счастлива, Ия. Я просто рад, что мой свет хоть раз смог коснуться твоего. ** Теперь она смотрела на это тело. На Сатору. Вернее, на то, что от него осталось. Две части, аккуратно, почти хирургически разъединённые, лежали на длинном столе из тёмного дерева в холодной комнате, на цокольном этаже превращённых в траурный зал. Перед ней был лишь нелепый, чудовищный пазл, который нельзя было собрать, но она собиралась применив технику исцеления-воскрешения унаследовавшую от матери Каори Ияши. Только было одно условие, сколько воскрешенный проведет в этом мире, столько он забирает у носителя техники. Камелия хотела разделить с ним жизнь. Буквально. — Камелия — Голос Каваки прозвучал с порога, тихо, но чётко, нарушая её ступор. — Там Оккоцу и Фушигуро. Срочно хотят сообщить тебе что-то. Она медленно, будто скрипя всеми суставами, повернула к нему голову. Её глаза были пустыми. — Да, — её собственный голос показался ей чужим. — Конечно. Она двинулась к выходу, пошатываясь. Прошла мимо Каваки, не глядя на него. Он стоял, опустив глаза, его пальцы нервно теребили край рукава. Она этого не видела. Когда её шаги затихли в коридоре, Каваки поднял взгляд. Не на дверь. На тело на столе. В его глазах, обычно таких преданных и ясных, бушевала буря. Боль, нерешимость, бесконечное тихое сомнение и что-то ещё, что было похоже на прощание. Он глубоко вдохнул, вошёл в комнату и мягко, но быстро закрыл массивную дверь с прозрачными вставками. Раздался щелчок замка. Камелия вошла в восточный сад. Ни Юты, ни Мегуми. Только стража. — Где они? — спросила она. — Кто? Никто не подходил, госпожа, — ответил один из стражей, кланяясь. Лёд в её груди, служивший ей опорой, дал трещину. Не от горя. От внезапного, острого, животного предчувствия. Она развернулась и помчалась назад. Не бежала — летела, сметая на пути все. Дверь в покои была заперта. Наглухо. — Каваки! — её крик, хриплый и рваный, ударился в массивное дерево. — Я соврал тебе Ия, и не достоин быть Саико-Комон — Признался Каваки — Каваки, открой! Немедленно! Что ты собираешься делать? Мне все равно что ты там соврал — Я люблю тебя, Ия, — донёсся его голос из-за двери. Спокойный. Твёрдый. Без тени сожаления. — И если это сделает тебя счастливой, то мне и жизни не жалко. И тогда она увидела. Пазл сложился. Его знание о клане Ияши. Его неестественное для Римото разрешение жить в Камакуре. Его преданность, такая абсолютная, такая… личная. — Выйди оттуда немедленно, Каваки! — она начала бить в дверь ладонью, потом кулаком. Удары были глухими, бессильными. — Ты не имеешь права! ВЫЙДИ! Чувства хлынули лавиной, прорывая ледяную плотину. Пронзающий страх. Не за Сатору. За него. За мальчика с серьёзными глазами, который рылся в пыли библиотек ради неё. За верного друга, который был всегда рядом, когда её мир рушился. Потом, отчаяние. Она теряла его. Сейчас. Навсегда. И она ничего не могла сделать. Она, наследница Камакура, была бессильна перед дверью и самоотверженностью одного человека. И сквозь всё это жгучий, позорный стыд. Она никогда не видела. Никогда не задумывалась. Она принимала его преданность как должное, как верность вассала. А за этим стояло… это. Любовь. И теперь он платил за её слепоту самой высокой ценой. — НЕТ! — её крик перешёл в вопль. Она отчаянно рванула ручку, била плечом в дверь. — Не нужно! Не надо этого! КАВАКИ, Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ОСТАНОВИТЬСЯ! Потом она вспомнила. Обратилась внутрь, к тому единственному, кто мог сломать что угодно. — Когараси! — закричала она в бездну своей души. — Немедленно! Выбей эту дверь! Сотри! Уничтожь! ПОМОГИ МНЕ! В ответ молчание. Глухое, абсолютное. Холодный Ветер, всегда жаждавший боли и хаоса, наблюдал. И отказывался вмешиваться. От жизни Камелии — зависила его. Бессилие сбило её с ног. Она скатилась по двери на колени, царапая дерево ногтями, уже не крича, а хрипло, беззвучно шепча его имя. — Техника исцеления — воскрешение. Полная отдача. А за дверью началось чудо. — Полная…? Каваки нет! — Снова закричала она, она кулаками била дверь. Сначала сквозь щель под дверью и через замочную скважину пробился свет. Не ослепительный, не магический. Тёплый. Мягкий. Золотистый. Как первые лучи солнца после долгой полярной ночи. — Каваки умоляю, остановись, я всю жизнь теряла близких, я не хочу терять и тебя — Молила она уже шепча. Из него, из самого сердца, души, из каждой клеточки, начинает изливаться поток. Свет за дверью стал ярче, наполнил комнату за ней сиянием, которое даже сквозь преграду заставляло Камелию щуриться. И тогда, в этом свете, произошло невозможное. Плоть зашевелилась. Края страшного разреза засветились изнутри тем же тёплым золотом. Клетки, отрицая, смерть и логику, стали протягиваться друг к другу, сплетаться, восстанавливаться. Кость срасталась с костью, плоть срасталась с плотью, нервы находили друг друга в идеальном порядке. Работа была совершенной. Это было не просто воскрешение. Это было переписывание факта смерти. Ценой другого факта — факта жизни Каваки Римото — Камакура… Каваки Ияши. Свет начал угасать. Медленно. Нежно. Будто кто-то выключал лампу, давая глазам привыкнуть к темноте. За дверью послышался тихий, едва уловимый звук похожий на то, как падает на пол пустой, лёгкий сосуд. Потом абсолютная тишина. А на столе внутри лежал целый, невредимый Сатору Годжо. Его грудь плавно поднималась и опускалась в ровном, глубоком сне. Когараси заморозив механизм ключа, открыл дверь. Дверь, больше не удерживаемая замком, которую Камелия обессиленно обнимала, вдруг легко поддалась. Она распахнулась внутрь, и Камелия вползла в комнату. Тёплый, живой воздух встретил её. И тишина. На полу, у подножия стола, лежал Каваки. Он был… пустым. Нет, не мёртвым в привычном смысле. Он был похож на идеально сделанную куклу, с которой вдруг перестали играть. Его пепельные волосы мягко рассыпались по каменному полу. На его лице застыло выражение не боли, а… умиротворения. И лёгкой, едва уловимой печали. Камелия подползла. Мир сузился до пространства между ней и ним. Каваки лежал на боку, его лицо было пепельно-белым, веки полуприкрыты. Дыхание мелкое, прерывистое, почти неосязаемое движение воздуха, которое вот-вот должно было остановиться. Она опустила голову, прикоснуться лбом к его холодной макушке. Белые пряди её волос смешались с его пепельными. Это был жест отчаяния, последняя точка ополи в рушащемся мире. Жест прощания, которого не должно было быть. И тогда он пошевелился. Почти незаметно. Собрал остатки всего — не силы, не воли — жизни. Его голова повернулась на миллиметр. Потушенные губы, сухие и холодные, нашли её висок, потом скользнули к уголку её рта. Поцелуй не был поцелуем в привычном смысле. Не было страсти, нетерпения, только нежность. И Камелия… ответила. Её губы, холодные и потрескавшиеся, приоткрылись. Не для слова — для принятия. В этот миг не было Когараси. Не было кланов, долга, прошлого или будущего. Не было даже тела Сатору, лежащего в нескольких шагах. Была только эта точка соприкосновения точка, где угасающая жизнь добровольно перетекала в ту, что оставалась жить, ради нее. Когда их губы разомкнулись, на его кожу упала одна-единственная капля. Тёплая слеза. Она скатилась и упала ему на веко. Его губы дрогнули в чём-то, что могло быть тенью улыбки. Последним отблеском того света, который он в ней всегда видел. Потом дыхание остановилось. Окончательно. Но в нём уже не было пустоты, которая была раньше. Было завершение. Жизнь была передана. Она взяла его холодную, безжизненную руку в свои. И только тогда, глядя на его спокойное лицо и слушая ровное дыхание другого мужчины за её спиной, она поняла всю чудовищную, прекрасную, невыносимую правду его последнего дара. Он не просто отдал жизнь. Он подарил её. Подарил ей обратно её «настоящее». Зная, что сам никогда не сможет им стать. И в этом подарке не было ни капли упрёка. Только та самая, тихая, безответная любовь, о которой он молчал все эти годы. Тихий, сдавленный звук вырвался из её горла. Потом ещё один. Она прижала его руку ко лбу и зарыдала тихо, безнадёжно, прощаясь с тенью, которая всегда была рядом со светом.