И каждое слово для тебя

      Он сидел в кабинете. Писал, ломая перья и разрывая острыми наконечниками бумагу. С того дня его огонь стал сильнее. Как будто ветер всё время раздувал его. Больше. Дальше. С того дня он почти не спал. Потому что... потому что что-то мерзко свербило в сердце; потому что голова болела сильнее обычного; потому что хотелось сделать хоть что-то. Хотелось хоть что-то исправить.       И поэтому он сидел в кабинете. Ломал перья и рвал острыми наконечниками бумагу. Он вспоминал. По крупицам, по осколкам из памяти, из - как оказалось - разбитого сердца выскабливал фрагменты, кусочки, льдинки. Всё что он помнил, что он знал. Все слова, которые слышал.       От языка этого, незнакомого и непонятного, всё ещё злость вскипала и начиналась тошнота, но другая. Не такая, как раньше. Тогда хотелось не слышать, не слушать, слов не разбирать, разорвать глотки, которые смели при нем это говорить. Сейчас хотелось услышать снова, разобрать каждый звук и, как головоломку, разгадать этот шифр. И его разгадать. Он всегда был главной загадкой. Камнем преткновения. В жизни. И в душе.       Размашистым и злым почерком на бумаге все слова, которые он помнит. А помнит он много. Память его, почему-то, слишком хорошо помнила слова.       Транскрипции на всеобщем, потому что язык мёртвого народа незнаком.  

Я буду любить тебя вечно

        И чуть ниже мелким шрифтом любить - это любовь.  

Половина души моей

 

Смерть – мой последний аргумент

 

Прощая сильный становится сильнее

 

Разорви оковы судьбы предсказанной звёздами на лживом небе.

Да принесёт огонь не смерть, но тепло. Ищи путь не в звёздах, но в самом себе.

И будет жизнь, и будет любовь, и будет пламя.

        И любовь подчёркнуто ровной линией. Потому что это единственное, что он знал, что смог понять. Пока что единственное.       А дальше листы, исписанные мелкими буквами, перечёркнутые местами предложения, чернильные кляксы, зарисовки. Всё, что могло дать подсказку. Всё, что могло помочь понять.       И большими буквами в самом конце, обведено несколько раз. Потому что, пока что, самое простое и надёжное. Самое близкое.  

ВИНДАГНИР

        Мать Кэйи был из Виндагнира. Возможно он сможет найти ответы там.       Но сперва в штаб. В библиотеку. Прочитать всё, что сможет найти о потерянном в снегах королевстве на границах Мондштата. Там должны быть отчёты экспедиций. Новый алхимик держит на хребте свою лабораторию. В Ордо Фавониус точно должны что-то знать. Просто обязаны.       Бутылочку одуванчикового для Лизы и четко подготовленная речь для Джин. О том, почему ему так резко понадобились эти отчёты. Глубокий вдох. Медленный выдох. Помассировать виски, допить кофе и прямиком в Мондштат. Лучше успеть до полудня.         Дилюк всегда любил загадки, и отлично умел их разгадывать. С детства обожал, когда отец приносил в дом новые головоломки. Но эта задачка... Справится ли он? И хочет ли он справиться на самом деле?         Кэйа тихо ругается, стоя у плиты. Кофе убежал, а каша получилась с комочками.       Кли уже выбегает из ванной, вполне готовая приступить к завтраку и к новому дню. И он быстро собирает рыбацкие бутерброды для малышки. Выпивает то, что осталось от кофе.       Ветер сегодня разгулялся особенно сильно, одеть бы Искорку потеплее и в штаб. Его там ждут документы, осталось разобрать совсем немного, вечером уже сдаст. А Кли там ждет услужливо согласившаяся помочь Лиза, которой он пообещал собрать книги с должников вместо неё.       – Братик Кэйа, а могу я взять книжку Аякса с собой? Хочу, что бы Лиза дочитала мне последнюю сказку, – девочка сосредоточенно складывает в рюкзачок карандаши и альбомы, полный набор приключения в библиотеку. Бомбы проносить ей запретили после одного инцидента.       – Прости, милая, но не получится. В библиотеке много других интересных книг, можешь выбрать любую из них и прочитать вместе с Лизой.       Щёчки слегка надулись, но улыбка не исчезла. Она немного разочарована, но не расстроена. Накидывает лямки на плечи и уже бежит к двери. Кэйа на ходу надевает перчатки, пытаясь угнаться за маленьким бедствием. Альбедо справился бы намного лучше.       Кли в библиотеке, от Лизы получено две чашки горячего кофе, под честные обещания отвлечь немного Джин. В кабинете магистра пахнет чернилами и трудоголизмом. Джин смотрит на него с помятой, но улыбкой. Сесть перед ней, передать чашку кофе, принять благодарные кивок головы и протяжный стон удовольствия, от крепкого горячего напитка.       – Ох, кстати, хорошо, что зашёл. Как раз хотела отправить кого-нибудь к тебе в кабинет. Пришли отчёты Альбедо – ты знаешь, он сдаёт их очень вовремя, в отличие от некоторых – и письма. Тебе и Кли, – два конверта оказываются перед ним. Абсолютно одинаковые, но к одному сургучом приклеен лист мяты, а к другому берёзовые шишки. Понять где чей не сложно.       Кэйа не церемонясь ломает сургучную печать и достаёт листы.         «Для Капитана кавалерии без коней,         Я наконец-то добрался до руин столицы. Мороз там куда сильнее, чем внизу, поэтому узнать смог не много. Нашёл фамильное древо правителей - интересный анекдот, дам тебе прочесть по приезде. Архитектура схожа с родиной, но это было ожидаемо. Большая часть залов погребеная подо льдами. Пробовал огонь, не помогло. Тут нужна кхемия.      Нашёл комнату с фресками и записи жрицы о ней. Там так же упоминается и Она, но только мельком. Если хочешь, оставь Кли на Джин и приезжай, отведу тебя туда.       Кровь Дурина влияет на растительность хребта. Его сердце странно пульсирует, а кто-то ворует мои записи. Нигредо жив. Судя по всему. И он не ищет встречи со мной. Будь бдительнее в городе, что-то может случиться.       Как там Кли? Не бедокурит?       Ты там как?         С уважением от главного Алхимика»         Альбедо был отправлен исследовать звёздное серебро и его месторождения, а вместо этого копается в снегах мертвого королевства и в кишках своего старшего брата. Устроил себе весёлые выходные. Но Кэйа благодарен. Не то чтобы алхимик делает это ради него, но для него тоже. И это каким-то приятным теплом под ребрами отдает. Родным чем-то.       Улыбка касается губ от нежных мыслей о добром друге, и Джин это взглядом ловит. Тоже улыбается, нежно так. Она за Кэйю рада. Искренне. Потому что видела его разбитым и разрушенным до основания пять лет назад. Потому что видела его в слезах, в крови, в ожогах. На пороге собственного дома. А в руке он сжимал ледяной камень, мягко святящийся сквозь плотно сжатые пальцы. Потому что видела, как он по кусочкам себя собирал, склеивал маски из осколков собственного сердца и прятался за ними, как за щитом, надеясь, что они прикроют и дыру в груди. Видела, как он ломко смеялся и шутил невпопад, учился заново общаться. Как его улыбка, когда-то солнечная и яркая, сперва стала ломкой и выдавленной, а потом постепенно становилась прежней. Видела, как он собирал свое сердце, но уже не из осколков старого, а из кусочков чего-то нового. Из смеха Кли, из долгих переписок с Альбедо, из пластырей, наклеенных на коленки тогда ещё совсем юного Беннета, из чтения сказок мальчику-волку, из улыбок Ноэль, чувствующей свою ценность от его мелких, но очень важных поручений. Как он собрал себя из людей, что его окружали. Он, конечно, еще не целостен, но уже не сломан. И она рада.         Стук в дверь поздним вечером сильно её озадачил. Она сидела в гостиной, читала книгу, пила теплый чай. На улице бушевала гроза, черт знает, кого в такую погоду могло занести на порог их дома. Она не ждала ничего хорошего от встречи с человеком по ту сторону двери. И оказалась права. К сожалению.       За дверью стоял Кэйа. Мокрый с ног до головы, но даже дождь не смог смыть скорбь с его лица, и кровь с его тела.       – Архонты! Что случилось? Заходи сейчас же! - он как-то неправильно улыбнулся, глаз свой прищурил, но вошел, медленно прихрамывая. С рыцарской шинели ручьем вода на ковры, с сапог – грязь, но это не важно. Всë это не важно.       – Простите за вторжение, - тихий шепот, а за ним надсадный кашель. Долгий. Голова от такого кружиться начинает, потому что воздуха не хватает. Кэйа оступается, заваливается на одну ногу. А Джин ловит его мгновенно, крепко ухватывает за плечи и слышит стон, шипение. Раны, едва покрывшиеся кровавой коркой, открылись снова, руки её алым пачкая. Она от страха, от паники отпускает немедленно. И Кэйа падает - на колени, руками в пол упирается. А рядом с ним падает камень. Мерное голубое сияние за тонким слоем запёкшейся крови. И ужас нарастает только сильнее. Потому что глаз бога крио, потому что Кэйа присмерти почти, потому что по полу, от рук парня, тонкая корка инея расходится. Босые ноги холодом обжигает. Тошнота к горлу подкатывает. А тело двигаться не хочет. В голове бедлам, но нужно что-то делать, срочно нужно что-то делать.       Отмирает девушка не сразу. Бросается в гостиную, на столе оставлен глаз бога. В руки его хватает и обратно к Кэйе. На коленях рядом с ним встать, глубокий вдох сделать. Глаза непроизвольно жмурятся, дыхание перехватывает, глаз бога в руках трясётся. Но она призывает нежный бриз. Тонкие потоки воздуха нежно окутывают мужчину, не лечат, но слегка затягивают глубокие раны. Чтобы не кровило так сильно. Чтобы боль немного легче стала. Это потом она научится лечить союзников одним взмахом меча, а сейчас она юная и неопытная. Совсем недавно получила свой глаз бога, едва разобралась, как он вообще работает.       Она в руках камень сильнее сжимает, жмурится до цветных кругов перед глазами, всё тело в напряжение, и ветер в закрытом помещение сильнее становится. Она слышит треск и открывает глаза. Видит, как Кэйа окончательно на пол падает и за плечо хватается. Поломанная ключица на место встала и постепенно срасталась. Его ударили чем-то тяжёлым и очень острым. Большим мечом. Двуручным.       Догадка в голове проскальзывает и ужас новой волной тошноты подкатывает. Но этого не могло произойти. Что-то другое. Кто-то другой. Не Дилюк.       Кэйа последний хрип-стон выдает и засыпает. Она надеется, что засыпает. Раны больше не кровоточат. Покрылись тонкими рубцами, синеватыми из-за свежести. Ожоги тонкой розоватой кожей укрылись. Она справилась. Она смогла.       Руки, сжатые от напряжения расслабляются. Глаз бога оказывается на полу. Падает аккурат рядом с голубым. Она взгляд свой на камни бросает и поражается. Потому что теперь, когда первый ужас ушел, она видит. Видит что на глазе бога Кэйи только два крыла, что он неправильный, незавершённый.       Она тяжко выдыхает и поднимается с колен. Они поговорят. Обязательно поговорят. Пускай это будет неприятный разговорю Но лучше уж так, чем просто отпустить всё это.       Она знает Кэйю долго, и знает, что он такого не заслужил. На улице всё еще бушует гроза. Утром она птицей отправит письмо в поместье Рагнвиндров, что Кэйа у нее. Утром.         Письмо она отправляет. Но ответ не приходит. А к полудню, когда Кэйа едва приходит в себя, в дверь стучит сестра из собора. Пришла уточнить детали похорон. Дилюк покинул город прошлой ночью. Остался только Кэйа.       Джин снова тошноту чувствует, рукой рот прикрывает, не дышит почти. Неприятное чувство в груди, будто пружина скручивается, напряжение. И пружина эта рванет. Обязательно рванет однажды. Совсем скоро, если честно. Кэйа на диване в гостиной. Слышит это всё и, хромая, выходит. Видит девушку, видит, что ей плохо и руку ей на плечо кладет. Подбадривает.       А от этого хуже только, тошно. И пружина всё сильнее скручивается, а руки мелко подрагивают. Всё не так, всё не правильно.       – Всё в порядке, Джин. Мы быстро всё обсудим и я вернусь к тебе. Выпей чай, тебе нужно отдохнуть, ты всю ночь надо мною корпела, - голос тихий, хриплый, неправильный. Не впорядке. Всё не в порядке. Но она кивает только, в гостиную уходит, тут пахнет лечебными травами и крепким чаем. Она не лекарь, но что-то в этом понимает, и лечит, как умеет и как может. Тошнота уходит. Но это напряжение в груди... с каждой минутой всё сильнее, всё плотнее. Хочется грудь распороть и вытащить лишнее, чтобы давку эту ослабить. Но она просто сидит. Просто ждет.       Кэйа возвращается не скоро. Помятый и уставший. Хуже, чем был до. Возможно даже хуже, чем вчера. В кресло неровно садится, над коленями склоняется, голову опускает так, что лица не видно.       – Он ушёл. Он правда ушёл, - хриплый неправильный голос, без единой интонации, ни злости, ни отчаяния. – Это я должен был уйти, Джин. Не он, а я.       Кэйа голову поднимает, и Джин видит. И злость и отчаяние видит. И слёзы тоже видит. И больно за него так делается. Как будто это с ней произошло.       А потом они говорят. Не долго и не о многом. Потому что пружина наконец-то взрывается, потому что она кричит на Кэйю, плачет, ударить его хочет, но сдерживает себя. Так нельзя. Так просто нельзя. Говорит ему что-то очень неприятное, мерзкое даже. Потом она слов этих не вспомнит даже. Оно и к лучшему - меньше совесть мучает. Она поднимается по лестнице в свою комнату, утирая слезы и сдерживая злость, и думает, что в чём-то понимает Дилюка. А потом слышит скрип открывшейся входной двери. Нет, не понимает. С лестницы кричит зло и громагласно. «Не смей уходить». И всё же заходит в свою комнату. Её трясет, горло сдавливает - дышать тяжело, ноги подкашиваются, и сжаться хочется в один комок, маленький и незаметный. Будто и нет её вовсе, будто её это не касается.       Они потом не разговаривают ещё неделю. Джин обдумывает всё. А Кэйя. Кэйа ходит мрачный, словно приговор ждет и смотрит на неё тоскливо так, взглядом говорит - «Давай же, добей». Но она этого делать не будет. Потому что видит. Видит, как он и сам с этим справляется.       А потом они снова говорят. Уже без крик и слёз. И Джин слушает его, и видит, как содрогаются его плечи и тоже говорит, теребя в руках завязки блузки, разрывая ногтями тонкую ткань.       И разговоров таких будут ещё десятки. Ужасных, неприятных, тяжёлых разговоров. О прошлом, о настоящем, о будущем. О решениях, выборах, и о людях. О человеке. О нем.       Но они справились. Кэйа справился.         И поэтому они сейчас здесь. В кабинете магистра. Пьют кофе, обмениваются любезностями, шутят о всяком. И всё это, вся память о том, стирается, истончается, становится неважно.       Потому что Кэйа весел, ему хорошо. Потому что Джин весела и ей хорошо. Потому что они работают, общаются, выпивают вечерами в библиотеке, под чутким надзором Лизы. Потому что жизнь идет.       – Кстати, об отчётах. Сдам их сегодня к вечеру. До обеда вряд ли уже успею, - на слове «обед» тонкий акцент и мимолетный изгиб бровей. Намекает, напоминает, подсказывает. Джин только кивает. И про отчёты, и про обед.       – Хорошо, буду ждать.       – О, нет-нет-нет! Не надо ждать. Лиза голову мне оторвёт, если узнает, что ты из-за меня задерживаешься. Не смей подвергать мою жизнь опасности!       И они смеются в унисон. Смеются над глупой шуткой капитана. Смеются, когда в дверь раздаётся стук.         Тихий кашель и громкое и серьёзное «Войдите» из-за двери разносится. А ещё мгновение назад там смеялись. И плохо как-то делается. Он помешал, отвлёк. Он тут лишний, ненужный.       Но он входит. Приветствует магистра и только кивает капитану. Глазами ловит изменения в лице. Как из нежной весёлости улыбка в дежурную вежливость. И ответный кивок.       – Что же, видимо мне пора идти. Увидимся в обед, Джин, - и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Ни одной язвительной шутки.                   Неправильно. Но не сейчас. Слишком рано. Сперва нужны ответы, нужна правда. А потом уже он будет думать, что с этой правдой делать.       – По какому поводу, Мастер Дилюк? Квартальные налоговые отчеты вы сдали только на прошлой неделе. Разрешение на экспорт подписано на год вперед и уже отправлено на винокурню, - Джин старается ровный голос держать, тон серьёзный сделать. Иногда, видя Дилюка, хотелось кричать, иногда обнять его крепко и утешить. Но ни одно из двух не подходит к ситуации. Она в руках себя держит. Вид делает, что ничего важного их не связывает, что ни общего детства, не страшной тайны - одной на троих - между ними нет.       – Заметил, что фатуи в последнее время стали более активны в районе Драконьего Хребта. Хотел получить разрешение на чтение отчетов рыцарей об экспедициях и записей исследований, - он выдыхает.                    Говорить всё это сложно, потому что отвык он искать помощи в Фавониус. Потому что общего иметь с ними не хочет. Да только общее есть уже. Память о годах в должности, тайна об убийце дракона и он. И правда, камень преткновения в судьбе его.       Поэтому он сейчас здесь. Стоит перед Джин и говорит всё это.       – Я знаю, что ты хочешь сказать. Рыцари и сами прекрасно с этим справятся. Да, конечно, - едва сдерживаемая язвительность в голосе. - Но, ты же знаешь. С фатуи у меня счёты личные, Мондштата не касающиеся. Поэтому я здесь не столько перед магистром, сколько перед другом.       Взгляд в пол для большей убедительности. Перчачатку как бы нервно поправить, рукав теребить в ожиданим. Актер из него никудышный, но что-то из светлого детства он всё же вынес, сохранил. И это одно из них.       Выдох тяжелый напротив. Джин смотрит на него. Пристально так смотрит. Еще раз выдыхает и говорит.       – Часть записей засекречена, к ним доступ посторонним строго ограничен, - опускает голову в стол, начинает что-то писать, что то в конверт кладет.       Дилюк не уходи. Выйти его не попросили, а значит шанс есть. Поэтому он стоит. Смотри на девушку. Брови она к переносице свела, на бумагу пером давит излишне, слышится скрип. Он её не отвлекает, молчит просто и ждет. Ответа ждет. Или просьбы уйти наконец-то.       – Вот пропуск в одну из секций архива ордена. Там что то должно быть, - протягивает маленькую бумажку, на которой витиеватым подчерком послание для Лизы. И конверт. Закрытый, но без печати.       Он бумаги принимает, но смотрит непонимающе немного. Джин только снова тяжко выдыхает. Смотрит в глаза прямо.       – В конверте рекомендательное письмо для Альбедо. Ты же наверняка на хребет сам пойдешь. У него там лаборатория. Попробуй зайти к нему.       – Но зачем рекомендация?       – Без неё он тебя и на порог не пустит.