Сокровище

      Дышать тяжело.       Страх окутывает от пальцев до кончиков волос. Пожиратели. Вокруг одни враги. Леденящий душу голос Тёмного Лорда, в любую секунду готового пустить Круциатус. Страшно. Жёсткая рука хватает за руку. Крепко сжимает. Не позволяет сбежать, хотя желудок дрожит от тошноты при виде мерзкого лица, при звуках голоса, от самого факта, что вокруг одни головорезы и психопаты, для которых нормально пытать людей.       Унижение.       Абсолютное унижение.       Тошнит.       На руках тонкие браслеты, символизирующие рабство. Они плотно обхватывают руки, а невидимая цепь тянет от них из ванной в другие комнаты поместья Малфоев. Они удерживают, не дают сбежать, подавляют волю и магию, если того желает второй супруг, признанный главенствующим в союзе.       Мерзко. Тёмному Лорду было необходимо унизить кого-то, наказать, прежде чем надеть подобную дрянь на Гарри Поттера. Он упивался властью и желал, чтобы брак, заключённый при помощи этих артефактов, был совершенным.       Горячая вода не согревает трясущееся тело. Оно всё ещё кажется холодным и грязным после мрачного особняка Темного Лорда. Оно слабо. Оно не может защитить от унижения, от боли.       Ступни тихо шлёпают по холодной плитке, пока не касаются колючего ковра. На теле одно тонкое полотенце. Оно не согревает, но создаёт иллюзию защиты.       Если увидят слуги, плевать. На всё плевать, если ты больше не полноценный человек. Только вещь, принадлежащая другому.       Дверь в спальню медленно приоткрывается. В комнатах тепло и очень светло, контрастно по сравнению с тем, что происходит в поместье Лорда. Здесь больше нет Волдеморта, нет Пожирателей, но особняк всё ещё неуютный. Он больше не защищает. В любую минуту в него могут ворваться, могут унизить.       Кровать пуста. Но силуэт человека застыл в кресле у камина. На этом человеке всё ещё серебрится маска, а мантия плотно закрывает тело. Это хозяин. Старший супруг. Жёсткая, прямая спина, резкий голос. И протянутая рука.       Ничего не остаётся. Только шагнуть вперёд и взять эту руку, послушно опустившись в кресло рядом. Сжаться. Позволить с помощью магии опустить на плечи меховое покрывало. Унизительно. Стыдно настолько, что тело колотит, но магия артефактов притягивает к этому человеку. Заставляет искать покой рядом с ним. Возбуждает желание сделать всё возможное, чтобы угодить. И тянет. Тянет.       Хочется сжаться и разреветься. Несколько месяцев не помогли смириться, хоть и не сделали положение хуже. Всё ещё страшно. Всё ещё стыдно. Всё ещё хочется оказаться подальше от войны.       Рука крепкая и надёжная. Она сжимает всё то время, что домовик готовит чай и закуски. Есть не хочется. Но чай пахнет успокаивающей настойкой, и отказаться от него было бы глупостью.       Искусственное тепло разливается по телу, а на глазах всё же выступают слёзы.       Маска опускается на стол. Шёлковую мантию аккуратно забирает домовик.       Каштановые кудри рассыпаются по плечам, и Драко наконец видит отстранённое лицо своей жены.       Слеза стекает по щеке.       — Как ты переносишь всё это? — наконец спрашивает он, пытаясь не выказать ей, насколько ему плохо.       Гермиона Малфой, хотя это скорее он Драко Грейнджер, слегка ведёт плечами, чётким движением палочки поднимая чайник, чтобы заново наполнить его опустевшую чашку. Вкусно. Сладко.       — У него Гарри. Лучше остаться на стороне победителя живой, чем на стороне проигравших мёртвой.       Драко хочет вспылить. Хочет ударить её. Посмотреть прямо в глаза и закричать, что это не сторона победителей. Что она могла бы сражаться и выиграть на другой стороне, но она топит последний шанс на выживание.       Вместо этого он бросает в стену чашку и наслаждается звоном разбитого стекла, задыхаясь. Цепи сжимают его. Тянут. Хозяин недоволен. Его жена раздражена. Он должен быть послушным мальчиком.       Он почти скулит, когда она касается его запястий, снимая часть напряжения, и медленно вздыхает.       — Что бы ты ни думал, у нас не было шанса выжить на другой стороне. У Гарри не было шанса выжить, если бы мы продолжили сражаться против Тёмного Лорда. А мы с Роном сделаем всё, чтобы Гарри был в безопасности, понимаешь меня? У нас с Милордом сейчас схожая цель, и мы обязаны довести её до конца. Я понимаю, ты зол, он наказал тебя из-за твоего отца, но так необходимо.       — Мы разозлили его, — смиренно опускает голову. — Очень разозлили. Он настолько разочарован, что не перестаёт наказывать нас за ошибки.       Драко понимает. Последние месяцы пролетели очень странно. Тёмный Лорд потребовал найти самый сильный брачный ритуал, который ему смогли предоставить Малфои, но вместо награды наказал их сына, связав его с грязнокровкой. Сделав младшим в паре.       И с каждым месяцем становилось всё хуже. В глубине души Драко мог бы даже благодарить Мерлина за то, что он сейчас стоял за спиной жены. Она не разочаровывала этого психопата. Среди слуг Лорда появился новый круг, более близкий, более закрытый. Драко мог быть во втором. Мог сидеть рядом с отцом, со Снейпом, Беллатрисой. Но он не знал, что происходило, когда его жена и Уизли уходили вглубь особняка вместе с Лордом. Двери за ними закрывались, а Драко ждал, не смея уйти вместе с отцом. Потому что он привязан. Потому что ощущает давление на запястьях. Его госпожа хочет, чтобы он ждал, даже неосознанно. И Драко ждёт, вздрагивая от ужасающих визгов. Сжимаясь. Холодея внутри.       Самым жутким во всём этом оказались не крики, не улыбка Лорда, не спокойствие жены… Самым жутким оказался Поттер. Драко видел его лишь со стороны. Видел, как он полусонно брёл по коридору, едва шепча что-то под нос. Видел, как Тёмный Лорд вёл его обратно. И они шептались на своём языке, а Поттер, уставший, отчего-то ещё более измотанный, чем сам Драко, прижимался к нему. Он казался таким хрупким и маленьким по сравнению с Милордом. И выглядел так, будто визгов не было. Будто они его не тревожили. Близость мерзкого супруга его заинтересовала больше происходящего в подвалах.       — Пожалуйста, я не хочу больше там появляться. Раз уж ты старшая супруга, так исполняй свою обязанность! Защищай меня! Почему я должен каждый раз унижаться, терпеть его презрение к Малфоям? Ни тётя Беллатриса, ни ты даже и не пытаетесь отстоять нас. Отец даже не видит, как его откровенно унижают каждый день. Мама нервничает. И я… я не могу видеть пытки. Меня тошнит. Это ужасно. И скажи мне честно, в этих лесах Гарри Поттер тоже так третировал вас? Вы тоже пытали магглов и волшебников в качестве развлечения или когда они делали что-то, что вас раздражало? Потому что иначе я не понимаю, почему все вы так спокойны, изнеженные гриффиндорские детишки! Пока нам с детства рассказывали военные истории вместо сказок и готовили к тому, что однажды грязнокровки склонятся перед нами, расписывали величие Милорда, вы радовались победе добра над злом и слушали истории, где никогда никому не выковыривали глаза, не сжигали дома и не дарили кучу безмозглых слуг в качестве награды победителю.       Драко вскипает всё больше, отдалённо замечая, что дышать становится всё тяжелее. В горле стоит вкус крови, а тело резко обмякает, практически заваливается в кресле.       Гермиона быстро склоняется над ним, сурово хмурясь и вытирая обильную струю крови из носа, нежно накрыв рукой его запястье, чтобы поспешно снять боль от проклятья.       Драко обессилено смеётся, а затем плачет, откинув голову назад. Неужели, так будет всю жизнь? Ему нельзя даже проявлять эмоции, даже в такой мелочи ему отказывают!       Гермиона тихо гладит его по голове. Это приятно. Он бы даже хотел прижаться к её груди, свернувшись в кресле и поджав ноги к коленям, чтобы почувствовал себя в безопасности, но не уверен, что это не требование ритуала после ссоры.       Он никогда не уверен, что из его действий навязано ритуалом, поэтому предпочитает закатывать истерики, сопротивляться и ненавидеть. Это то, что запрещает ему ритуал. То, что точно принадлежит ему.       И всё же, он не сдерживается, со всхлипом кладёт голову на удивительно сильное для девушки плечо. Как будто прижимается к маме. Как много лет назад, когда она выхватила его из рук захмелевшего и разыгравшегося друга отца, громко отчитала, запретив приближаться к сыну, а затем удалилась. Гордая, несгибаемая. Бережно прижимающая к такому же стальному плечу головку испуганного маленького мальчика. Нарцисса всегда находила способы защитить его. Всегда готова была противостоять самым страшным врагам.       Он не хотел чувствовать настолько важные для него сыновьи чувства к своей жене. Не из-за того, что это звучало неправильно. Из-за ритуала. Из-за того, что Гермиона пугала его. Из-за того, что она была чужаком, захватившим их дом.       Нет. Захватчиком был Повелитель. Гермиона была послушным солдатом Гарри Поттера. И ради него она готова была следовать любым приказам. И игнорировать состояние жалкого неприятеля с школьной скамьи.       — Я обращусь к Милорду в ближайшее время, — вдруг раздался голос жены прямо над его ухом. Не совсем нежный, но и не такой стальной, каким он бывал обычно. Её руки вдруг обхватили его и крепко обняли, прижимая к ней. Драко оказался в том положении, которого так хотел избежать и… почувствовал долгожданное расслабление. Он был в безопасности. — Сомневаюсь, что тебя так скоро освободят от собраний, но я покажу, что отныне ты под моей защитой. Любая твоя ошибка — моя ошибка. Он не накажет тебя за них. Только меня. И со временем динамика в первом кругу изменится, все постепенно примут нового главу Малфоев, тогда тебе больше не придётся притворятся, ты сможешь жить так, как и хотел. Что это? Гулять с друзьями? Устраивать чаепития в поместье? Квиддич? Уверена, ты найдёшь себе достойные занятия. Но тебе нужно побыть храбрым ещё немного, немного потерпеть. Скоро Милорд добьётся своего. Мы избавимся от мира магглов, влияющего на нас.       Драко сглотнул, но закрыл глаза, стараясь прислушиваться к ритмичному биению сердца жены. Так он мог верить, что она действительно живой человек.       Возможно, Драко бы однажды полюбил Гермиону. Смирился с ритуалом. Много «бы», но есть и «но».       Эта психопатка пугала его сильнее Того-Кого-Нельзя-Называть. Она не была странной страшненькой подружкой Гарри Поттера. Не была смеющейся в школьных коридорах девочкой. Она стала воином. Образцом для Пожирателей. Жестокой, деспотичной, бессердечной сукой. Она легко продаст Драко, как только он станет бесполезен. Ей плевать на его семью, которую Драко больше всего на свете желает защитить. Малфои больше не имеют власти. Даже их деньги теперь оборачивались в пыль после затяжной войны. Он задыхался, осознавая, насколько сильно сейчас семья нуждается в нём, когда он слишком слаб, чтобы взять ответственность. Ему больше не позволено брать ответственность.       Гермиона переместила голову, и её отросшие волосы, мягкие и пушистые, упали на щёку супруга. Драко нравилось перебирать их, когда ему позволялось. Нравилось зарываться в них пальцами, расчёсывать и собирать в аккуратные причёски. На миг это позволяло забыть…       Забыть, что магический мир лежит в руинах. Что отныне маги говорят друг с другом полушёпотом, оглядываясь через плечо. Что Тёмный Лорд отныне у власти, а единственные, кто мог победить, преклоняют перед ним колено.       Драко не слепой, как бы ему ни говорили, что отныне он должен быть. Он умеет смотреть. И говорить. Даже чистокровные больше не довольны. Все устали от затянувшейся борьбы. У каждого в этой войне гибли дети, родители, сёстры. И все были напуганы политикой Тёмного Лорда. Непредсказуемой и жестокой. Казалось, он бездумно предпринимает всё, что ему приходит в голову, не советуясь ни с кем, а собрания внутреннего круга нужны только для очередных наказаний, жестоких пыток, для того, чтобы указать сильным мира сего их место и поднять самооценку жестокого правителя.       Драко тошнит от лицемерия всех их. И Лорда, и Золотого трио, и тех, кто пытался делать вид, что их устраивает нынешнее положение. Как будто не было показательных казней, как будто магглорождённые были единственными, кто мог бы пострадать от рук Милорда.       Он не забудет, как кричала преданная Милорду слуга, когда её пытали несколько часов на площади лишь за то, что она посмела прилюдно выразить недовольство новой политикой в отношении грязнокровок. Кровь текла у неё из ушей и глаз, когда наконец прозвучало долгожданное смертельное проклятие. А ведь Драко знал её. Она была хорошей девушкой, много смеялась и любила оформлять сады. Кажется, её звали Танни. Она лишь… Она ведь просто была искренней. Не любила лицемерить и всегда открыто говорила, как относится к кому-либо. Было странно видеть её на Слизерине, где она выделялась, громко хохоча посреди гостиной в большой компании друзей. И странно, как после её стараний преображалась каждый год гостиная. Сочная зелень обрамляла бутоны гармоничных расцветок. Драко до сих пор помнил, как небольшой фонтан в один год окутало буйство лозы с ярко-бардовыми цветами. Это было красиво. Он старался вспоминать их. Не испуганное лицо ребёнка, на три года младше его, искажённое от самой немыслимой боли.       Порой не получалось.       Он хотел бы верить, что вскоре всё и правда наладится. Что однажды Тёмный Лорд отступит, оставит управление, прекратит казни. Что Гермиона ослабит каким-то образом чары, чтобы Драко смог чувствовать себя человеком, а не собачкой на привязи. Драко не мог понять, почему они хотели сделать только хуже. Гермиона же сама была магглорождённой? Зачем бы ей выступать за ограничения в возможности вступить в брак? Она с холодным расчётом выступала на собраниях, рассказывая чистокровным о генетике, побуждала их вступать в браки с магглорождёнными, сама участвовала в создании показательных браков по расчёту. С жаром произносила речи на свадьбах, где и жених, и невеста стояли бледные и напуганные перед перспективой выйти замуж за врага, который мог бы в любую секунду обернуться против, выразить раздражение. И никто из них не мог отступить перед приказом самого Тёмного Лорда и его подчинённой. Они лишь смиренно стояли у алтаря, пока брачные узы связывали их.       Чистокровные привыкли к бракам по расчёту, но ведь они знали своих женихов и невест с самого детства, учились вместе, встречались на вечерах в домах у других чистокровных.       Магглорождённых воспитывали иначе. Для них, вероятно, всё представлялось ещё хуже, чем чистокровным. Однако между смертью или изгнанием из Британии навсегда и свадьбой с чистокровным волшебником они предпочитали выбирать последнее.       Драко тошно было видеть уставшие лица таких пар на показательных вечерах и мероприятиях. Какими бледными и уставшими от постоянного напряжения они были. Как они боялись друг друга, но больше тех, кто вынудил их принять всё это.       Драко не понимал, зачем это всё. Видимость перемен, революции, о которой они так мечтали… Ничего не изменилось. Только разрушилось. Только произошли бессмысленные убийства. Только страх окутал не одну часть магов, а перекинулся сразу на всех.       Гермиона продолжала гладить Драко, пока он трясся в отчаянии. Пока вспоминал снова и снова. Пока думал об отце, ставшем посмешищем. Рон не раз с упоением унижал его на встречах перед Тёмным Лордом, а последний лишь усмехался и довольно прищуривал свои жуткие глаза, поглядывая с одобрением. А ведь отец даже не знал, кто под маской. Драко знал. И не мог сказать. Нарцисса подозревала. А отец… Он всё ещё верил, что имеет власть, что имеет доверие Милорда. Он не знал, что Гермиона была не рабыней, не даром. Слепой преданный безумец. Не видел, что давно лишь сопровождает на собрания настоящего главу семьи. Почему-то не замечал, что её маска отличается, даёт ей статус. Не видел, как Гермионе приходится защищать его перед Тёмным Лордом и как последний прислушивается к ней. И как за ошибки отца вечерами расплачивается его сын, оказываясь во власти раздражённой жертвы войны с её приступами злости, с внезапными ночными кошмарами, после которых она вдруг могла схватить Драко за горло и душить, душить его… Драко приходил в себя после таких минут в её руках, пока она холодно извинялась и утирала с его губ слюну. Он плакал, а она гладила его, как будто не понимала, что он боялся, что хотел сбежать из их постели, спрятаться. Каждую ночь он ложился с женой, не зная, проснётся ли утром или она убьёт его в одном из очередных приступов.       Жить с ней, вероятно, было практически таким же опытом, как жить с тётей Беллатрисой. Гермиона только внешне казалась спокойнее. На самом деле они были слишком похожи. Сумасшедшие травмированные женщины, приближенные к Тёмному Лорду. Они сами не знали, что сделают в следующую минуту. Поэтому Гермиона составляла планы. Бесконечные графики, отходя от которых буквально сходила с ума и начинала вести себя непредсказуемо и опасно.       — Пойдём спать, — Гермиона вздохнула и мягко подтолкнула Драко в сторону кровати. Ему оставалось только медленно подняться с её колен и опуститься на край кровати, слушая, как жена готовится ко сну. В какой-то момент он с силой зажмурился от напряжения, сковавшего тело.       Матрас за ним слегка дрогнул, когда она заняла свою сторону.       Спустя пару минут вдруг она притянула его к себе. Он до сих пор не понимал, зачем ей этот контакт, когда они всего-лишь жертвы обстоятельств и импульсивных решений Милорда. И всё же, тепло чужой груди слегка распутывало этот ужасный ком внутри.       — Я всегда защищаю свою семью, — вдруг решительно прозвучал её тихий голос над его ухом. — Чего бы мне это ни стоило, Драко. Помни об этом.

***

      Конец лета приближался быстрее, чем Драко успел это осознать.       Очередной длинный летний вечер он провёл за чаем с матерью. Они мирно сидели в беседке и тихо разговаривали, наблюдая за белоснежными павлинами. Истеричные птицы, словно чувствуя напряжение хозяев, за последние месяцы подрали друг другу перья, стали походить на облезлых грязных куриц. Уизли, приходивший недавно, оскалился и сказал, что они напомнили ему отца Драко, когда тот только вышел из Азкабана после длительного наказания от Милорда. Сегодня же эти мерзкие птицы ещё и вопили друг на друга высокими скрипучими голосами, окончательно лишающими их какого-либо очарования.       Зато вечер был тёплым. Мама ласково улыбалась, спрашивала про его стажировку в Мунго, уточняла, будет ли Гермиона сегодня на ужине. Драко старался улыбаться ей, создавал весёлый и расслабленный вид.       Он не хотел, чтобы она снова переживала за него, снова бросалась в ноги Гермионе, умоляя защитить его от Тёмного Лорда, не спала ночами и ругалась с отцом. Поэтому он улыбался, смеялся и говорил, что в Мунго он скоро совсем освоится.       Враньё.       В Мунго на него смотрели с презрением все старшие коллеги, а многие пациенты отказывались даже от его присутствия в кабинете, а то и вовсе могли плюнуть в его сторону или послать сглаз. После поздних собраний, после кошмаров Гермионы и собственных он не раз приходил совсем не выспавшийся. Зевал и едва запоминал, что ему говорят. Он не ошибался в зельях, не после дополнительных уроков Снейпа, которые тот проводил для наиболее успешных учеников Слизерина, но мог неправильно услышать, что ему сказал наставник, слишком долго обрабатывал приказы, на которые должен был реагировать незамедлительно. А ещё руки. Его руки дрожали. Так сильно дрожали, он ничего не мог сделать с ними. Он знал, что никогда не станет врачом. Ни сейчас, ни когда-либо позже. Ему не позволят приближаться к нормальным волшебникам, не после того, как ему поставили метку. И он сам не сможет быть хорошим врачом после пыток Круциатусом, тех ужасов, что он видел, после того, как вынужден был жениться на психопатке.       Драко широко улыбался матери, отвлекая её от закрытой мантии, скрывшей свежие синяки на теле.       Не такие страшные, как у Поттера. Драко старался не смотреть. Ни на дне рождении Поттера, ни на собраниях, на которые тот врывался. Но он не мог не видеть то, что Гарри даже и не пытался скрыть. Поттер будто бы даже гордился рваными ранами, зеленоватыми гематомами, выглядывавшими из-под прозрачных блуз. Драко видел следы когтей на узкой талии, глубокие неровные окружности на горле, как будто ему пытались его перегрызть. Как будто в него впивался зверь, не человек. А Гарри всё ещё жался к этому монстру, улыбался ему, открыто флиртовал, строил глазки. И демонстрировал всем следы насилия, словно они были собственническим даром.       Синяки Драко заживали быстро. Гермиона вспыхивала, сжимала его запястья, толкала в живот, импульсивно била кулаком по рёбрам, наносила удар коленом. Хватала за шею. И сама же приносила мази, помогала нанести, чтобы через пару дней всё уже исчезало с бледной кожи. К сожалению, не все синяки проявлялись сразу. Однажды Драко едва скрыл выступивший на скуле синяк. Его успели заметить на собрании Пожирателей, к его стыду, даже отец заинтересовался им, но они успели свести его до возвращения домой.       Всё ещё каждый раз было больно и страшно. Он никогда не привыкнет к этому. Но самое ужасное, что каждый раз после этих приступов он смотрел на Гермиону и видел страх в её глазах. Как глупо. Она каждый раз не могла поверить, что способна на такое. И Драко становилось её жаль. Запястья тянуло, а сердце сжималось так сильно, что страх отступал, так что он медленно подползал к её ногам и вжимался лицом в колени, стремясь успокоить жену, показать, что он в порядке. Тогда и приходили приступы странной нежности, к которым Драко даже тянуло. В эти моменты он прощал ей всё. Прощал и принимал, лишь пряча следы этих приступов от глаз взволнованной матери.       В магической Британии так и сохранялось напряжение. Открытое появление Гарри на мероприятиях только усиливало недовольства, чем пользовались французы, откровенно провоцируя конфликт и поддерживая антиправительственные организации. В глубине души Драко бы хотел, чтобы у них всё получилось, но понимал, что сейчас ни к чему их борьба не приведёт, кроме как спровоцирует новые смерти.       Будто бы желая добить его, в Лютном переулке начали говорить о новом препарате, который усиливает магию и расширяет возможности сознания, стирая ограничения. Даже Теодор признался, что уже пробовал и был в восторге. Тупица. Драко отчитал его как следует, но не был уверен, что тот понял.       Конечно, Драко знал о зелье ещё до его появления на рынке. Он наблюдал, как чёртов Уизли хохочет, словно безумец, швыряя одно тёмное проклятье за другим, и как затем отлёживается по несколько дней с пустым взглядом, пуская слюни. Он не раз наблюдал состояние эйфории и неудержимой энергии, которое позволило даже ленивому и тупому Рональду проявить невероятные таланты на поле боя.       И они все осознавали последствия, кроме тех, кто покупал некачественную копию этого зелья в Лютном.       Если даже зелья, сваренные Снейпом, имели летальные побочные эффекты, то к чему приводили фальшивки, сваренные недозельеварами по случайно подслушанным, украденным формулам?       Драко не мог не думать об этом. Он уже видел несколько пострадавших. Их приносили в Мунго в ужасном состоянии. Один, совсем подросток, умер на руках у медведьмы. А всё из-за нескольких идиотов, решивших подзаработать. Гермиона обещала вычислить их и отдать под суд Милорда. Единственное хорошее дело, которое она собиралась сделать. А если Рональд займётся распространителями в Лютном, Драко готов признать, что он не так уж и плох, как он считал.       За разговорами с мамой вечер пролетел незаметно. Гермиона должна была вернуться поздно, но после полуночи Драко обнаружил себя, нервно теребящим ночнушку у горящего камина. Где же она? Последнее время Милорд не задерживал её надолго, несмотря на напряжённую ситуацию, требовавшую внимания всего первого круга. Драко поморщился. Судя по всё более довольному лицу Поттера на собраниях и всё более вольному поведению, он мог догадаться, что дела в браке шли более чем хорошо, так что Тёмный Лорд явно… хотел больше времени проводить с юным мужем.       Плечи юноши передёрнуло.       Ещё и эти странные маги, вдруг оказавшиеся из семьи Милорда… Вопросов становилось всё больше, а желания задавать их всё меньше. Драко чувствовал, что выходит на ту грань, после которой его жизнь может оказаться в ещё большей опасности.       Огонь ярко вспыхнул, а из него наконец шагнула ведьма и ступила на белоснежный ковёр, оставив на нём немного сажи. Эльфы уберут.       Драко отступил назад, давая ей пространство, но лишь бросив на него один взгляд, Гермиона быстро кивнула, понимая вопросы, которые роились у него в голове.       — Теперь Гарри знает. Милорд решил, что не хочет скрывать от него больше, тем более в такое время.       — У нас скоро будут проблемы? — осторожно спросил Драко, точно зная, что проблемы уже наступили.       Гермиона тяжело вздохнула. Драко нервно тёр пальцы, наблюдая, как жена устало скидывает с плеч тяжёлую мантию, развязывает завязки кожаной защиты, а затем тяжело опускается на угол постели, откидывая голову к потолку. Осторожно, стремясь не создать лишнего шума, он медленно подошёл к ней и сел позади, положив руки на напряжённые плечи. На пробу надавил, разминая пережатые стальные мышцы.       — Они перешли границу. И мы перехватили сообщение. Повстанцы знают о местонахождении особняка.       Гермиона вдруг напряглась ещё сильнее, и Драко сжался за её спиной, на миг предчувствуя боль.       — Упрямые твари! Предатели! Я узнаю, кто сдал Милорда, я вырву им длинные языки, заставлю жрать отходы слизней, я… — Гермиона, едва сдерживаясь, выдохнула. — Они подвергли Гарри опасности. И они явно из важных людей, имевших доступ к особняку. Милорд не может рисковать, даже если защита сработает идеально и не даст противникам прорваться сквозь отводящие чары. Гарри придётся где-то спрятать, пока враги будут нацелены на Лондон и особняк Милорда. В любом случае, нас ждёт долгая морока…       Драко немного расслабился и продолжил разминать плечи жены, склоняясь ближе.       — Мы в опасности? — прошептал, сглатывая.       Гермиона открыла глаза, глядя в высокий потолок, украшенный лепниной.       — Да. Поэтому я должна буду спрятать и тебя тоже. Твоих мать и отца отправят в другое поместье, вероятно, которое не было скомпрометировано. Тебя придётся держать рядом, чтобы вовремя ослабить связь, — она подняла руку и завела её за плечо, положив ладонь на щёку Драко и слегка погладив. Грубые пальцы нежно вели по прозрачной чувствительной коже, а затем поднялись выше, скользнули по тыльной стороне шеи, зарылись в прилизанные светлые волосы, лениво встрепали затылок, задевая его отросшими ногтями, обгрызенными, с закоптившейся кровью и грязью под ними, не похожими на аккуратный маникюр ведьм, к которому привык Драко. Её ласка была даже приятна. Настолько, что Драко зажмурился и быстро уткнулся лицом в одно из напряжённых плеч, скрывая несдержанный вдох, подозрительно похожий на стон.       — Я не подвергну тебя опасности, — уверенно продолжила Гермиона, внушая мужу уверенность, которой не было и у самой. — Я ведь обязана защищать тебя, помнишь? Я бы никогда не сделала то, что навредит тебе.       Драко знает, что она врёт. Она уже вредила ему. Она уже пренебрегала им, причиняла боль, относилась, как к вещи. Но Драко не мог бы произнести этого вслух. Больше нет. Или хотя бы не сегодня.       — Война будет?       — Да. Она неизбежна. Рано или поздно она должна была начаться, ты ведь знаешь. Нельзя оставить страну в подвешенном состоянии и думать, что ничего не произойдёт. Гарри, кажется, верит, что баланс всё ещё возможно удержать, Милорд показывает ему только положительные стороны, но… мы знаем, что происходит на самом деле. Так и должно было быть. Только мы должны были знать, чтобы он больше не погружался в грязь. А теперь мы предали его.       Драко раздражён. Он всё ещё не понимает, почему Поттер вообще был важен. Рональд, даже с этим чёртовым зельем, всё ещё оставался неплохим аврором, а эксперименты только повышали его эффективность. Гермиона же всё ещё была гением и достаточно сильной ведьмой. И им приходилось работать на износ, чтобы получить признание. В это же время Поттер вообще вышел из гонки. О нём заботилась вся политическая верхушка, его держали далеко от проблем мироздания все эти месяцы. Из какого металла была ложка в его заднице? Что такого ценного всегда было в Поттере, чтобы он заслуживал такого обращения сначала от Светлой стороны, а затем от самого Тёмного Лорда?       Ласковые пальцы на затылке вдруг жёстко сжимаются, оттягивая назад волосы до тихого вскрика. Драко жёстко толкают на постель, откуда он видит напряжённый тёмный взгляд жены. Внезапно он чувствует себя маленьким, жалким, совершившим большую ошибку. Он отползает назад, зубы нервно стучат, на запястьях всё сильнее сжимаются брачные цепи… Больно. Но ещё больше он в ужасе от перспективы, от того, что Гермиона может с ним сделать, а ведь он даже не понимает, что именно сделал, знает только, что совершил ошибку, что госпожа очень зла, что он ничтожен…       Девушка прикрывает глаза и выдыхает, заметно пытаясь расслабиться и не навредить Драко.       — Не смей даже думать пренебрежительно о Гарри. Он потерял больше всех в этой войне. И мог потерять ещё больше, должен был потерять. А всё из-за нас. Я никогда не расскажу тебе всего, но ты должен знать, что мы не просто так хотим уберечь его, не просто так всегда на его стороне. И я очень не хочу причинять тебе вреда, Драко, но я не потерплю неуважения. Ты понимаешь меня?       Драко быстро кивает, скуля от ужаса. Он не хочет боли, не хочет быть наказан. Он зажмуривается и вжимает голову в плечи, ожидая насилия даже сейчас. Никогда не знаешь, когда не повезёт.       К счастью, вскоре он чувствует не удар, не огонь в запястьях, даже не стальной обруч, стискивающий голову, пока злость жены не пройдёт. Он ощущает новое прикосновение, продолжение лёгкой ласки.       Гермиона ложится рядом с ним, поджимая ноги, и прижимает к себе. Он ощущает прикосновение её лба к своему и жадно тянется к теплу, жмурясь. Она выглядит уставшей и разбитой сквозь маску безразличия. Только по неестественной брачной связи Драко может чувствовать её состояние. Она не железная. Не бессмертное, лишённое человеческих чувств существо, даже если порой Драко и кажется так.       Пусть он напуган, пусть она может причинить ему боль, на ближайшую жизнь они в одной лодке и должны держаться одной стороны, иначе их вынесет в открытое море. Так что Драко старается вспомнить, какой красивой она была месяц назад, на балу по случаю дня рождения Поттера. Самая красивая девушка на свете. Драко забылся, пока они синхронно двигались по залу, а его мантия и её платье струились по их телам, развеваясь единой волной. Драко смотрел только на неё, поражённый тем, какой она могла быть, совсем как в тот вечер на четвёртом курсе, когда вместо страшненькой грязнокровки заучки в дверях показалась поразительная молодая ведьма. И ведь на этот раз Драко присутствовал на каждом этапе подготовки. Он учил её танцевать, он вместе с матерью подбирал им наряды, которые могли бы безупречно смотреться на обоих и выглядеть парными, и именно он, наконец, извёл на неё половину запасов средств для волос, чтобы приручить пушистые лохмы, за которыми не ухаживали, должно быть, с того самого Святочного бала! Он делал всё это. Но всё равно любовался, когда увидел весь результат. Что могла сказать ему роскошная ткань мантии без гибкого тела ведьмы, для которой была предназначена? Без гордого упрямого взгляда, без поджатых губ. Даже без какой-то сестринской нежности, направленной только на одного человека в этом зале. Ничего. Всё выше перечисленное лишь подчеркнуло совершенство, в которое Драко влюбился лишь на тот вечер, забыв о том, что представляет из себя его жена.       Осторожно, всё ещё боясь ошибиться, он проводит кончиками пальцев по её щеке в ответ на ласку. Гермиона слегка морщит нос, но затем прикрывает глаза и позволяет лёгкой улыбке коснуться губ. Драко сглатывает и прижимается ближе, переплетаясь с ней ногами. Сердце его тяжело бьётся о грудь.       — Я не хочу расстраивать тебя, — осторожно говорит. — Просто мне страшно. Что будет со мной, когда ты выберешь его вместо остального мира? Что будет с моей семьёй?       Гермиона снова хмурится. Поджимает губы. Но она действительно задумывается над этим.       — Этого не случится, — не совсем уверенно говорит. — Милорд будет защищать Гарри. А ты останешься под моей защитой, что бы ни случилось. Мы уже проверили, ты не сможешь пойти против меня. Даже если что-то пойдёт не так, я должна буду забрать тебя с собой. А если со мной что-то случится, ты всегда сможешь сказать, что шёл за мной только из-за ритуала. В отсутствии выбора есть свои преимущества, своя безопасность.       — Я бы предпочёл иметь хоть какой-то выбор, даже если я окажусь из-за этого в опасности.       Гермиона насмешливо фыркает ему в макушку.       — Нет, ты не предпочтёшь. Лучше быть в безопасности и под защитой. Это мы должны нести ответственность, мы должны защищать, мы должны думать, что предпринять. Тебе лучше просто принять ситуацию.       Драко остаётся закрыть рот. Душа тяжело ноет, но он знает, что переубедить Гермиону сейчас невозможно. Она уверена, что причиняет добро. Может, однажды он до неё достучится, а пока ему остаётся принимать короткие проявления привязанности и нежности, надеясь, что она и правда знает, что делает.

***

      Холодно и мокро. Мерзко. Рон обнимает себя за плечи, ближе вжимаясь в ствол дерева. Палочка сломана. Снова. И лежит в грязи, лишённая малых искр магии. Действие зелий заканчивалось, так что он начинал испытывать другую дрожь, не связанную с холодом. Его брал тремор, желудок начало выворачивать. Как на зло, зелье, которое должно было уменьшить симптомы, разливалось рядом с палочкой блевотного цвета лужицей. И может, Рон бы даже слизал его, если бы не флакон, разбившийся от Авады на множество мелких осколков. С одной стороны, он спас его шкуру. С другой, Рон бы предпочёл сдохнуть, чем снова испытывать ебучую ломку, ещё и без возможности позвать на помощь. Его группа уже покинула защищенную территорию, а пропажу Рона могут заметить только к вечеру.       Один из симптомов уже проявился. Полное магическое опустошение после магического взрыва, который пришлось применить, чтобы зачистить территорию. А ведь Милорд предупреждал не делать так, если только его жизни не угрожает серьёзная опасность. Рон ведь справился бы с этими ублюдками и так. Нужно было только проявить терпение. Группа врагов наступала осторожно, слоями. Они не были уверены в территории и им было что терять, потому выйти сразу, толпой, рискуя оказаться под огнём, они не стремились. Но Рон был слишком взволнован, чтобы оценить ситуацию, не после того, как за несколько минут до нападения передал сообщение, что всё тихо, и отпустил своих ребят. И только сейчас он мог трезво оценить ситуацию, что забавно, учитывая, что ноги его уже не держали. Страх порой хуже всяких наркотиков сносил крышу. Видели бы его сейчас дома… В один момент он был одновременно сильнейшим волшебников в округе и жалким, трясущимся неудачником, всё таким же трусом, каким был всегда.       Перед глазами уже поплыло, и Рон медленно осел на землю, поскуливая от сдавившей его тяжести собственного тела. В миг он снова стал ограничен, пуст, хотя ещё недавно магия клокотала в нём несдержанным огнём. Это было худшим, что приносило зелье. Резкий срыв в обычный мир после того, как он только что был на вершине, мня себя богом.       Рон тяжело крякнул, пытаясь хоть пошевелить конечностями, морщась в агонии. Мог ли он отказаться от зелья сейчас? Когда-нибудь позже? Да хоть в конце жизни, признает ли он, что зелье только убивает его, что он сам справится, только бы не испытывать этот ад снова? Он сомневался. Он ещё не раз разобьёт успокаивающий симптомы настой. Не раз захватит пояс со склянками на ответственное задание. Он не наркоман, он всего лишь хочет быть таким же крутым, как все, кем он восхищался. Он хочет, чтобы его мозг соображал быстрее, чтобы мир был ясным и открытым, как шахматная доска. Он не хочет тормозить, когда от него требуют выложиться на полную. И уж тем более, он хочет обладать силой. Уже не только ради всеобщего восхищения и собственного удовлетворения. Он хочет защищать. И он обязательно справится, просто сейчас ему нужно немного отдохнуть. Всё равно он победил, отдых не помешает.       Рон прикрыл глаза, тяжело и сбито дыша, пока внутри него расползалась лава, по венам полыхало Адское пламя, а его самого словно вжало в землю задницей тролля. Он не знал, как выглядел со стороны. Не знал, как сильно тряслось его тело, как выворачивались конечности, как он выл, жалко и безумно, словно пытался перекричать, вибрацией выдавить из тела эту боль.       Он не услышал хруста кустов справа от него. Не услышал и тихого, печального вздоха.       Очнулся он уже, когда крючковатые пальцы впились ему в подбородок, стискивая и резко задирая голову. Рон успел только воинственно замычать, но рот ему всё равно насильно раскрыли и влили до боли знакомое отвратное зелье.       Рон послушно закрыл рот, быстро проглатывая и стараясь утихомирить желудок, вознамерившийся вернуть дрянь обратно.       — Снейп, — сипло прошипел, нехотя признавая спасителя.       Зельевар презрительно хмыкнул и брезгливо убрал склянку.       — Снова напортачили, мистер Уизли? Чего и следовало ожидать от вас. Я говорил Милорду, не следует принимать на службу гриффиндорцев, вы не умеете ни следовать правилам, ни сохранять холодный разум, когда необходимо. Если вы считаете, что Милорд и в этот раз простит безрассудство, вы глубоко ошибаетесь. Я лично сообщу ему обо всём, что сейчас имел возможность наблюдать.       Рон улыбался. Агония постепенно отступала, оставляя лишь опустошение. Обычно Рон принимал его с раздражением, но после недавних пыток абсолютная пустота там, где ещё недавно была сила, совсем не пугала. Да он был рад даже крючковатому сморщенному носу, склонившемуся над ним, и презрительно скрипящему голосу.       — И я тебя люблю, Снейп, — прохрипел, криво улыбаясь с земли. — Как там мои мальчики? Все в порядке?       Снейп снова фыркнул и выпрямился, брезгливо отряхивая мантию, прежде чем опустился на землю, рядом с головой Рона. Последний уже знал, что доверять нарочито пренебрежительному отношению бывшего преподавателя было так же глупо, как устраивать магическое истощение, противостоя всего-то небольшому разведовательному отряду французов.       Снейп мог сколько угодно кривить своё и без того уродливое лицо, но Рон бы уже и не сказал, сколько раз видел это самое лицо, склонённое над собой сквозь туман боли. Сколько раз эти длинные пальцы вытаскивали его с самого края? А ведь прошло всего ничего. Одно длинное лето, невероятно длинное, казавшееся бесконечным. Сон в странных местах сразу сменялся работой, тренировками, снова работой, бесконечными ночными собраниями, после них новые, гораздо более жёсткие тренировки, снова сон, работа, внезапное истощение, два дня потеряны впустую, а значит, их нужно отработать, пока он ещё способен работать, пока зелье ещё кипятит его кровь, пока тело снова не окажется на краю, после которого откажет Рону и не позволит ему продолжать. Невероятно длинное лето… И самое потрясающее в его жизни.       Он не заметил, как начал тихо хихикать, заставив Снейпа вновь нахмуриться и посмотреть на мальчишку с волнением. Тихий смешок быстро перерастал в истеричный поток. Рон задыхался, хрипел, спотыкался, срывался на крик, но продолжал смеяться. Зельевар вскочил, положив пальцы на запястье парня, подержал пару секунд, просчитал в голове средний пульс в минуту и сразу отпустил, вместо этого проверяя состояние мальчишки и придерживая голову, чтобы он не проглотил язык. Рон же самозабвенно заливался смехом, только ещё более распаляясь, когда видел недоумевающее, почти испуганное лицо преподавателя.       Рон знал, как он выглядит со стороны. Как безумец, как Беллатриса в худшие дни. И он так хорошо понимал её. В этом странном мире, где вчерашние враги оказались забавными ребятами и вообще «его мальчиками», где та же Беллатриса со снисходительной усмешкой демонстрировала ему тайны тёмной магии, а сам Тёмный Лорд, как оказалось, был до смешного предсказуем после долгих лет бок о бок с Гарри, ведь оказалось, что зная последнего как свои пять пальцев, он всегда мог угадать следующие эмоции и действия Тёмного Лорда. Угадать, предугадать и исполнить то, чего тот желал ещё до того, как Милорд сформулирует приказ.       Да сам кошмар из подземелья лично варил ему зелья, следил за тем, чтобы подопытный был в порядке, крался за ним по грязи, чтобы сейчас держать его голову на коленях и дожидаться, когда прекратится истерика, не решаясь ни ударить, ни дать умиротворяющего зелья, чтобы не повредить его ещё больше, чем он уже был повреждён этим безумным миром.       От его вида на Рона накатила новая волна смеха, он резко откинул голову вверх, стукнувшись об острое колено мужчины.       Кто он теперь? Кто такой Рональд Уизли? Существует ли он? Где тот младший ребёнок рыжей семейки? Его больше никогда не увидят таким. Он победил. Он обошёл всех своих братьев, обошёл родителей. Он был единственным Уизли, которому есть место в новом мире. Он единственный, кто поддержит этот мир. Он проник так высоко, как не проник бы никто. А всё потому что он был хорошим другом? Или в нём было что-то большее, что позволило ему так долго находиться рядом с двумя сумасшедшими, а затем сойти с ума вместе с ними? Маленький глупый Рон не заметил, как его сломали, изменили, подстроили под чужой тяжёлый характер? Или этот маленький мальчик знал, что делал, когда вдруг посмотрел в глаза, серенады которым слушал ещё следующие десять лет и смеялся, скрывая, что его тоже завлекли впервые именно они, и решился найти их обладателя в вагоне поезда. Глаза ребёнка, пережившего смертельное проклятье. Ребёнка, слишком взрослого, чтобы быть обычным десятилетним мальчишкой. Глаза жестокого ребёнка, желающего, чтобы всё в мире было так, как он мечтает. Он увидел большую весёлую семью и пожелал их. И Рон повёлся, спеша исполнить его желание. Зашёл в купе и умолял принять себя. Это был день, когда Рон впервые, пусть и метафорически, встал на колени перед многоликим существом. Перед своим лучшим другом.       Потребовалось время, чтобы они встали на равных, чтобы Гарри перестал воспринимать его ниже себя. Слишком много времени. Казалось, он и сейчас время от времени смотрел на него так, словно пытался просчитать пользу, несмотря на то, что вскоре расчёт растворялся в более эмоциональном проявлении привязанности. Рон привык к этому. Он боялся этого расчёта, когда был маленьким. Боялся однажды стать бесполезным. Боялся, что однажды Гарри узнает о магии больше, чем знает Рон, и последний станет назойливой помехой.       — Ты знал?       Смех постепенно сошёл на нет. Теперь Рон устало смотрел снизу вверх на Снейпа, ловя в малейшей дрожи уголка губ ответ.       — Ты знал, кем был Гарри всё это время? Поэтому ты его так ненавидел?       Мужчина под ним напрягся. Снейп почти испуганно отвёл взгляд.       — Я не знал. Мне сказал Дамблдор на вашем последнем курсе. Но признаю, что я боялся его и раньше. Он был слишком похож на него. Не на своего тупого отца. Он смотрел на меня, как смотрел Он. Когда я увидел его впервые, мне показалось, что Милорд пришёл за мной в его теле, чтобы наказать за предательство. И я попытался спровоцировать его, доказать всем и самому себе, что он не обычный ребёнок. И пусть я не совсем ошибся, Поттер всё ещё оказался лишь мальчишкой, пусть и не совсем обычным.       — И ты всё ещё боишься его? — Рон прищурился, подавшись вперёд.       Снейп покачал головой.       — Больше нет. Он всё ещё глупый мальчишка, за которым необходимо было присматривать все эти годы. Потенциально опасный, но мальчишка. Как и ты, как и ваша подруга. Ничего особенного, просто снова гриффиндорцы и ваша тяга к приключениям. Кто действительно опасен, так это Тёмный Лорд, который за ним приглядывает. Поттер же не пойдёт против, если вы не окажетесь в опасности, а я не собираюсь снова рисковать и делать что-то против вас или Тёмного Лорда. Больше нет никого, кто мог бы меня направить и наставить. Я исполняю последний приказ, защищаю вас, глупых детей. И очень надеюсь, что вы окажете мне ту же честь, что и мистер Поттер, и перестанете подвергать себя опасности.       Рон оскалился.       — Думаете, мне тоже стоит найти престарелого мужа, протянуть ноги и больше ни о чём не волноваться до конца жизни?       Снейп выгнул бровь.       — Прошу, не говори этого при Тёмном Лорде, Уизли. Не представляю, как он терпит твоё присутствие.       — Хей! Он любит мои шутки! У него отличное чувство юмора, на самом деле. Немного жестокое, но мои подколы он любит. А мне нравится, что последнее время он даже не может наказывать меня за них. Но правда, я могу понять Гарри, мужчины постарше могут быть очень горячими, но не настолько же! Интересно, это виновата их связь или у Гарри реально настолько жёсткий стояк на стариков? Фу, Мерлин, хорошо, что я никогда у него не спрашивал, что он думает про директора. …А теперь я хочу спросить! Вот сегодня вечером ему и напишу, я не могу смотреть ему в глаза и спрашивать, дрочил ли мой лучший друг на столетнего директора. Главное, не перепутать страницы…       Снейп раздражённо нахмурился, пытаясь одним взглядом передать Уизли, что ему стоит уже заткнуться, но тот только рассмеялся.       — Да ладно тебе. Может, только разговоры помогают мне сейчас не подыхать от истощения. Вот устану сейчас, отрублюсь, и ты сможешь в тишине тащить меня на своём горбу.       — Или дождусь Антонина, которому я уже сообщил, чтобы он забирал своего безрассудного бойца, — проворчал мужчина.       Рон радостно присвистнул и зашевелился. Цепи тихо зазвенели на его форме.       — Тони! О, Мерлина мне в жопу, да он меня убьёт, — и засмеялся, очень медленно и тяжело взмахнув руками. — Я отправил всех мальчиков, а сам зачем-то задержался, хотя должен был или идти с ними, или оставить пару ребят, раз уж были сомнения. Это по уставу, который он мне вдалбливал. Да мне пиздец, Снейп! Хуже будет только когда до Милорда дойдёт. Ещё пара раз, и он лично потребует у Гарри разрешение на Круцио.       — А мне казалось, Антонин тебе нравится. Я уже думал, что он слишком мягок к тебе. Родительские чувства проснулись.       Уизли вдруг так оскалился, что Снейп захотел взять свои слова обратно. Ухмылка была достаточно однозначной, грязной и намекающей.       — О да, иногда мне бы хотелось называть его папочкой. Знаешь, это ты виноват.       Снейпа передёрнуло. Он определённо жалел, что ввязался в это.       — Неужели?..       — Разумеется. Из-за тебя у меня не только выработался иммунитет к любой критике, крикам и насилию. Теперь это даже выглядит, хм, эротично. Особенно когда передо мной стоит такой шикарный мужчина.       — Вы же понимаете, что Антонин немногим младше Милорда?       Рон присвистнул.       — Неужели? Что ж, сохранился он намного лучше! Даже после Азкабана. Годы ему только к лицу.       Зельевар устало прикрыл глаза.       — Не понимаю, зачем я вообще за тобой присматриваю. Надеюсь, после этого мы не увидимся ещё долго.       Рон помрачнел и зажевал губу, играя с металлической серьгой, пробивающей её посредине. Снейп не хотел смотреть, но невольно взгляд задержался. Удивительно завораживающее зрелище. И удивительно подходящее Рональду. Отныне при виде металла на лице, перед глазами вставал не один из старших Уизли, а этот ленивый мальчишка. Словно Рон собирался отобрать все особенности старших и сделать их своими. Чтобы имя Уизли отныне ассоциировалось только с ним.       — Мы и правда можем долго не увидеться.       Снейп вопросительно взглянул, побуждая продолжить.       — Гарри. Милорд переживает за него. Недавно местонахождение особняка оказалось под угрозой обнаружения. Никто ещё не ворвался, это только намёк, но Тёмный Лорд взволнован. Он хочет отправить Гарри и пару других подальше от себя. Мы с Гермионой, разумеется, отправимся за ним как телохранители. Не знаю, надолго ли. Мы нужны на передовой, но… Милорд считает, что только мы можем защитить Гарри. И он прав, но я начинаю думать, что без нас всё пойдёт ужасно.       Бывший преподаватель задумчиво оглядел влажный лес, поднял голову к всё ещё льющему дождю, крупными каплями ударяющему по магическому прозрачному щиту над их головами. Вдруг положил холодную ладонь на лоб Уизли, перекрывая ему глаза и погружая в красноватую полутьму.       — Уизли. Не бери на себя много. Ты всего лишь один из многих, кто пошёл за Тёмным Лордом. Сильный, подготовленный, преданный как собака, к тому же, отлично переносящий экспериментальные зелья. Идеальный подопытный, я бы сказал. Но ты всё ещё не заменяешь целую армию Пожирателей и авроров. Особенно авроров закалки последних лет. Ты же видел их в действии. Ты знаешь, что они хорошо подготовлены. Они могут пострадать, но в конечном счёте на нашей стороне множество преимуществ, а недостатки мы обратим в свою пользу. Успокойся и выполняй приказ. Это именно то, что у тебя отлично получается.       Рон тихо заворчал, но руку мужчины не убрал и даже как-то успокоился. Юноша замер на коленях зельевара, и вскоре до последнего донеслось тихое сопение.       Северус облегчённо вздохнул и слегка погладил голову спящего, откинувшись к дереву.       Скоро появился Долохов и заберёт их отсюда. Отнесёт мальчишку на какую-нибудь кушетку или диван, где тот и проспит следующие сутки до осмотра, а потом… Слизеринец и сам ощущал, как скреблось внутри напуганное существо, опасливо озирающееся по сторонам. Они все были в опасности. И никто из них не знал, чем кончится эта неожиданная, несвоевременно начавшаяся война.

***

      Эта ночь была тревожной.       Волдеморт спал рядом с ним поразительно глубоким и мирным сном, но Гарри смотрел в его глубокие морщины, проявляющиеся змеиные черты, и тяжёлое предзнаменование, крадучись, окутывало весь особняк.       Гарри просто не мог спокойно заснуть, ворочаясь в этом предчувствии грядущего. Он злился, чертовски злился. Он десять лет провёл в волшебном мире, находясь на грани войны, прочувствовал все оттенки опасности. Он заслужил безопасность, тепло и дом. Гарри всегда знал, что заслужил. С самого раннего детства он знал, что Дурсли однажды исчезнут из его жизни. Кто-то большой, сильный, крутой и необычайный заберёт Гарри из их паршивой семейки, с паршивой улицы, из паршивой маггловской жизни. И даже после того, как он узнал, что является волшебником, на него всё ещё давило клеймо этой семейки, он всё ещё не чувствовал, что его забрали. Он всё ещё нуждался, всё ещё находился под их давлением. Он ждал настоящую семью, дом. И Гарри получил их. То, что было предназначено ему. Единственный человек, который должен был о нём заботиться, наконец-то пришёл за ним, дал дом и семью. Большую семью, как Гарри всегда и мечтал. Эта семья не будет такой раздражающей, как Дурсли. Она всегда будет странной и неестественной даже по меркам магического мира, но так ведь даже лучше!       Ему не нравилось, что сейчас и она находилась в опасности. Снова. Как и всё, к чему Гарри имел отношение.       Волдеморт казался сильно измотанным, несмотря на мирный сон, в котором юноша редко мог его застать. Глаза ввалились сильнее обычного, кожа снова покрывалась чешуёй и преобретала характерный мертвенный оттенок. И это несмотря на то, что Гарри делился с ним всем, что мог отдать.       Он хотел бы дать Милорду отдохнуть, но подступающее ощущение конечности их мирной жизни вынуждало его тянуться к мужчине, чтобы урвать совместные моменты в ночь, когда ничто не имело значения. На самом деле ничто. Внутри Гарри несколько по-настоящему ценных для Тома вещей, друзья не осудят его за спокойствие, которое он ощущал, а мир будет подстраиваться под них. Постепенно, не сразу. Но у Гарри есть время и терпение, чтобы объяснить Тому, где их замысел, а где детские истерики его последователей, которые хотят повлиять на него.       Волдеморту нужна власть, сила и бессмертие. Гарри нужна мирная жизнь. Друзьям Гарри нужен мир, в котором они будут комфортно существовать. Всем вместе им нужно кроить политику под себя, чтобы больше ни один чёртов бюрократ не влез в их дела. Их мир будет миром, в котором Амбридж не займёт какое-либо важное место, на месте министра не будет мнительного слабака. Самое сладкое, у них есть возможность занять самые лучшие места в стране, когда остальные крестражи отдохнут от длительного пребывания во тьме и возжелают большего, как и всегда, когда Тому становилось скучно.       Сердце Гарри преисполнилось умиления, и он прижался ближе к мужу, обхватил ладонями его изнурённое лицо, нежно поцеловал в переносицу. От истощения ноздри уже начали истончаться и появились тонкие разрывы, но кость и хрящи всё ещё держали ровную линию. Это ещё изменится, если мужчина не начнёт накапливать силы, и его лицо начнёт всё более приобретать змеиные черты, вызванные ядом Нагайны и проклятьем крови единорогов. Без чистой жизненной энергии ему так сложно притворяться человеком, особенно когда приходилось подкармливать несколько голодных осколков, не высасывая из Гарри всё, что у него было. Сейчас он брал меньше, и Гарри подозревал, что это могло быть связано с его настроением и всё большей тягой к жизни. Теперь Гарри мог не отдавать всё, что у него было, чтобы утолить крохи, которые были необходимы.       Юноша облизнул сухие губы. Он ведь мог делать всё, что хотел, правда? Кто бы посмел остановить его? Волдеморт? Свой собственный крестраж?       Губы растянулись в хищной улыбке, почти касаясь побледневших сухих губ мужа.       Гарри плавно скользнул вниз, откинув одеяло.       В уши теперь била не только трель за окном, но и оглушительный стук крови в венах. Он медленно провёл рукой по сухой узкой груди, упиваясь ощущением безволосой податливой кожи. От его движения полы ночной шёлковой мантии разошлись в стороны, обнажая доступ к телу мужчины. Гарри хмыкнул. У них с мужем определённо был один фетиш на спящих. Интересно, был ли тёмный маг точно так же взволнован и возбуждён, когда Гарри лежал под ним без возможности сопротивляться, не знающий, что сейчас произойдёт, не подозревающий, что его тело уже трогают чужие руки. Настолько не подозревающий о происходящем, что порой Гарри просыпался уже с членом внутри, вынужденно возбуждённый, но всё ещё слишком сонный, чтобы как-то реагировать. Гарри мог видеть в этом определённое удовольствие.       Толстый член был ещё мягким и тёплым, когда Гарри потёрся о него носом. Он не пах странно, чуть сильнее привычного и знакомого запаха кожи, безопасного и домашнего. Гарри попробовал прикоснуться к нему губами и провести по длине. Всё ещё безопасно и приятно, как если бы он касался любой другой части тела. Муж продолжал крепко спать, а орган даже не отзывался на лёгкие прикосновения, недостаточные для стимуляции. Гарри же осмелел достаточно, чтобы приоткрыть губы и взять в рот столько, сколько ощущалось бы комфортно, не пытаясь сразу перейти к активным ласкам.       Ему хотелось сперва распробовать в безопасной обстановке. Пока к головке на языке начинает приливать кровь, пока она начинает становиться немного теплее и твёрже, а солоноватый вкус усиливается. Гарри удовлетворённо замычал, посылая лёгкую вибрацию и начиная лениво посасывать, устроившись максимально комфортно. Он почти положил побдородок на бедро мужчины, сонно щурясь от успокаивающих действий.       Казалось, дыхание Лорда даже не сбилось, когда он вдруг положил ладонь на непослушную шевелюру. Он не давил, но давал чётко понять, что проснулся и теперь не даст Гарри бросить работу на половине пути.       Гарри нехотя заглотнул чуть глубже, начиная давиться. Это ему не нравилось так сильно, как ленивые движения ртом и языком. На пробу он вернулся в прежнее положение и не встретил сопротивления. Рука всё так же просто лежала на нём, даже расслабилась, так же лениво перебирая его волосы.       Юноша снова успокоился и прикрыл глаза, возвращаясь к комфортному для себя положению. Он мог начать сосать сильнее, чуть резче провести языком, но в целом сохранял ленность, практически не отмечая, как член на языке начинал исторгать всё больше смазки, увеличивался, как стал почти горячим. Поэтому он удивлённо распахнул глаза, когда в горло вдруг брызнуло семя. И даже тогда Гарри оказался слишком сонным и увлечённым, чтобы испугаться и отстраниться. Он только замер, пока поток не остановился, после чего сглотнул её вместе со слюной, обвёл языком головку, смывая остатки смазки и семени, а затем всё же отстранился, наконец встречаясь с кроваво-красными глазами.       — Не думал, что ты захочешь когда-либо, — мягко сказал мужчина, обхватывая его челюсть и слегка поглаживая.       — Я тоже, — Гарри облизнулся и сыто потёрся о широкую руку. — Но ты это ты, не так ли? Я подумал, что ты мог бы быть совсем другим опытом. К тому же, я очень хотел что-то сделать.       Волдеморт понимающе кивнул и притянул Гарри вверх, вжимая лицом в свою длинную жилистую шею. Всё тот же мягкий мускусный запах, не такой резкий, без примеси похоти. Гарри вжался в мужчину, снова прижимаясь носом и губами к его коже.       — Я долго не мог понять, почему с тобой всё такое другое. Безопасное. Как дрочка. Страшно только в первый раз, когда не понимаешь, что происходит. Многое встаёт на свои места. И при этом ты всё ещё самый горячий мужчина, которого я когда-либо встречал, так что… Одно легко сталкивается с другим.       Волдеморт фыркнул ему в макушку.       — С возрастом ты становишься только больше похож на меня, так что я бы счёл твои слова актом самовлюблённости.       — Не так уж и сильно. Нас определённо сложно перепутать, в каком бы возрасте мы ни пересеклись. Я на твоём фоне всегда какой-то… обычный?       Смех стал сильнее.       — Ты какой угодно, Гарри, но только не обычный. Ты не стремился выглядеть идеально, как этим занимался я в своё время, твоя дерзость проявляется и во внешности. Не думаю, что ты когда-либо станешь мною, но мне нравится видеть, как то, что в нас одинаково, подстраивается под тебя.       — Все говорят, что я похож на отца. А с тобой мы даже ростом никогда не сравнимся.       Волдеморт наклонился к его уху, словно чтобы рассказать большой секрет.       — А кто говорил, что я должен был быть высоким без определённых… манипуляций?       Гарри с недоумением покосился на мужчину.       — Ты что, воспользовался зельями, как только у твоих ровесников случился скачок роста, а ты так и остался на уровне с девочками, как я?       Том невинно оскалился.       — Разве я мог смириться с тем, что эти ничтожества будут смотреть на меня сверху вниз? Если бы не зелья, я бы сломал себе колени, растянул ноги, создал стальные конструкции, которые можно вживить в них. Но это было запасным планом на случай, если зелье не даст результат. И ты не так уж и похож на Джеймса Поттера, как все считают. Они хотят видеть его в тебе, но только обманывают себя. Хотя признаю, что твой взгляд… Я бы никогда не смотрел так, как смотришь ты. Не только цвет. Форма, выражение, особенно когда ты злишься. Кровь всё же дала о себе знать, душа не могла забрать всё. В остальном же, скоро все начнут замечать, когда сравнят с другими. Это может быть опасно, но и достаточно забавно.       — О, Мерлин, нет, ты не начнёшь выдавать и меня за своего сына… Только не это, Том, — Гарри протестующе застонал, сдерживая смех. Зато это объясняло игры с переодеванием. Волдеморт подгонял Гарри под свой вкус, чтобы на фоне крестражей тот выглядел, как естественная часть, со всеми этими тонкими шелками и обилием драгоценностей.       Длинные надёжные руки крепче обвили его, прижимая и почти пряча в груди мага. Гарри зажмурился, прижимаясь в ответ.       — Я не хочу уходить, — тихо прошептал, поджимая губы.       — Я знаю, — раздался печальный ответ, и огромная ладонь накрыла макушку юноши. — Я знаю.